Часть 2. В логове

Когда на следующий день закончились уроки, солнце уже касалось высоких вершин елей. Марин стояла на крыльце со свисающей с плеча сумкой и любовалась на длинные тени и разъезжающиеся машины. Волосы полыхали золотом, рассыпаясь волнами по плечам — с ними заигрывал характерный для этих краев ветер. Джим обещал ее подвезти, но все никак не показывался из дверей. «Должно быть, опять схлопотал отработку, только забыл мне об этом сказать». Она вздохнула. Последние ученики покидали территорию. Стоять, переминаясь, на каблуках, делалось тяжело, но что-то ее держало. Возможно, спокойствие раскрашенного оранжевым неба после суеты очередного дня, а, может, интуиция. — Я подумал над твоими словами, — раздался тихий голос сзади. Мертон вышел из-за спины и встал рядом. Избегая лица Марин, нашел глазами лавочку, дружащую с переполненным мусорным ведром, около которой валялся поломанный, кем-то брошенный байк. — Решил, что проще будет начать социализацию с первого шага, а не с точки ноль. Первый шаг — я с тобой поговорил вчера. Второй — хочу сегодня показать тебе свое логово. Там полно крутых вещей, и еще ни один одноклассник не ступал внутрь. Достаточно дерзко, чтобы завоевать твое уважение? — Логово? — хмыкнула девушка, всё так же не поворачивая головы. — Ты совсем поехал со своей готикой. — У меня есть змея. — Да ладно! — тут оставаться статичной перестало быть возможным. — Настоящая змея? Которую потрогать можно? Обожаю! Марин выглядела так, словно наступил ее день рождения, и не залюбоваться этим было сложно. Но в следующий момент Дингл заметил уже знакомые сомнения в глазах Ван де Гаан и поспешил подкрепить неожиданно сильный аргумент. — Он, к тому же, альбинос. — Не уверена, что так уж безопасно идти домой к незнакомцу, — Марин выдержала натиск, хотя любопытство пожирало изнутри. Что за звезды сложились в этом месяце, что чертов Дингл припаялся два дня подряд? — Дай себе шанс быть счастливой, — хмыкнул он. — К тому же, какие мы незнакомцы, разговаривали целых пятнадцать минут. Марин колебалась. Джим явно застопорился, упрямо дожидаться его означало бы сэкономить всего лишь двадцать минут ходьбы, а после — одинокий ужин холодным салатом в своем доме, откуда недавно съехала соседка. И то, если удастся выпроводить друга, пока он, поигрывая бровями, не попытался бы пробраться сквозь порог. — Ладно. Только, чур, никаких пауков! — Клянусь на гримуаре, их нет, — Мертон звучал взволнованно, хотя и пытался подавить это, кашлянув брутально. Они спустились со ступеней, но вдруг Дингл замер в нерешительности. — Что? Вспомнил про пару пауков? — Нет, просто… Я же вожу катафалк. Вряд ли ты сядешь… — Ты проницателен, разумеется, я не сяду в твой катафалк. Пройдемся? Всю дорогу они молчали, пиная мелкие камешки, которые скатывались с дороги в кювет. Шелестящий ветер то и дело поднимал первые пожелтевшие сентябрьские листья, а затем собирал их в танцующие воронки. Когда Мертон подвел ее к своему дому, Марин испытала гамму смешанных чувств. Во-первых, она считала, что в этом небольшом городке наперечет изучила улицы. Но вот этот дом из бордового кирпича с черепичной башенкой как будто не видела никогда. Во-вторых, холодок защекотал в груди: что она забыла с этим Динглом? Почему повелась на его разговоры? Ван де Гаан ощутила себя преступницей: мерещились шпионские взгляды одноклассников из-за припаркованных машин, звучал их надменный смех. И все же, никто не мог указывать ей, что делать. Она была ведущей чирлидершей, и если бы завтра, как и Мертон, переоделась в черное, через неделю в школе главенствовала бы именно такая мода. Успокоив себя этими размышлениями, Ван де Гаан сделала следом за своим гидом шаг внутрь, а затем и на первую ступень лестницы, ведущей в подвал. — Гудини со мной уже два года. С ним я лажу лучше всех в этой дыре. — Не говори так про свою комнату. — Вообще-то, я про город, — недовольно скривился Мертон. — И это не комната, это — логово. — Ну, как скажешь, — Марин закатила глаза, но ей скоро пришлось их выкатить обратно, когда она наконец ступила на пол и оценила убранство подвала, переделанного под комнату странного подростка. Все стены были выкрашены в фиолетовый, что необычным образом обнимало, придавало прямоугольному пространству с тонкими щелями окон высоко под потолком ощущение целостности и даже уюта. Забитые DVD-фильмами и блестящими книгами полки ровными рядами занимали всю дальнюю стену. Отовсюду свисали медальоны, цепи, ширились карты неба, а на участках, где не лежало ничего воспламеняющегося, стояли на стеклянных блюдцах толстые белые, черные, фиолетовые свечи. В своей комнате Мертон, который бросил рюкзак-гроб под письменный стол, выглядел выше и значительней, больше не был невнятной, дергающейся тенью. Кровать Дингла тоже находилась здесь, в весьма, однако, бардачном состоянии: серебристо-серые подушки были раскиданы по простыне под углами, не предназначенными для сна, одеяло скомканным лежало где-то в ногах. Но на прикроватной тумбе, страницами вниз, раскрытый том ирландской мифологии добавлял композиции музейности. — Прости за бардак, — смутился Мертон, сжимая нервно руки. — Никак не думал, что самый удивительный день моей жизни наступит сегодня. А в остальном — добро пожаловать в логово. Марин едва могла заставить себя сдвинуться с места. Ее глаза пожирали предметы, смаковали их. Все обладало эстетикой и смыслом. Никаких дурацких бейсбольных карточек и лего-городков. Никаких тупых комиксов и спрятанных по углам пачек сигарет и презервативов. Тут пахло личностью. И немного пыльной, тягостной сливой и пачули. Она осознала, что уже узнает запах — именно так пах Мертон, когда она присела подле него на ступени. — Обещаю, он не укусит, — Мертон подошел к нише и выдвинул из него террариум. На дне, сверкая красными глазами, в белых кольцах с жирным блеском отдыхал Гудини. — С ума сойти, — выдохнула Марин. — Хочешь потрогать? — он уже тянул руки с животным к ее плечам. — Спокойно, главное, не кричи. Не укусит, но захочет сбежать. Дыши ровно, — он медленно положил Гудини на рубашку Марин. Змей заинтересованно поднял голову на новую гостью, но в остальном выражал мир и покорность. — С ума сойти, — повторила Ван де Гаан, гладя рукой фактурную спинку пресмыкающегося. Он был довольно тяжелым, и ощущения от его сжимающегося живота были не похожими ни на что, что она испытывала за свою молодую беззаботную жизнь. Мертон зачарованно наблюдал за тем, как загорается ее лицо от восторга. — Говорил же, тут круто. От скепсиса девушки не осталось и следа. Потешаться на тему «логова» показалось такой глупостью, что она была рада, что Дингл не припомнил ей того высокомерия. — Можешь назвать его ГуДингл. Как будто посвящаешь в свою фамилию, — она улыбнулась, все еще перебирая кончиками пальцев чешуйки. — А это недурная идея, — развеселился парень, снова являя миру свои безразмерные зубы. — Не ожидал от тебя такой находчивости. — А чего ожидал? Что я — тупая чирлидерша? — Красивая тупая чирлидерша. — Ой все, — Марин закатила глаза, но не смогла подавить прорвавшуюся улыбку, и Мертон это заметил. — Он такой тяжелый! А с виду не скажешь. — Змеи всегда тяжелые из-за того, что практически все их тело — мышца. А еще они линяют прямо вместе с глазной оболочкой. К счастью, Гудни уже свое отлинял, поэтому смотрит на тебя глянцевыми, а не мутными глазами. Марин восхитилась. — Очень интересно, — несколько секунд она вглядывалась в Мертона, пытаясь словно бы разглядеть в его лице что-то новое сквозь давным-давно приевшееся. Приятное чувство гордости захватило парня: — Я многое изучал о змеях. Да и в нашей готической гильдии… Боже, да, да, я задрот, — он не стал заканчивать фразу, предоставив Марин пространство для глумления над этим очередным новым и нелепым фактом. — В гильдию принимают только после экзамена по пресмыкающимся? — она сняла красавчика с шеи и протянула назад Мертону, кривя рот в насмешке. — Ха. Ха. Ха. Достойный юмор, Марин. Но ты не заставишь меня стыдиться любви к собственной змее. — Не принимай близко к сердцу, он на самом деле крутой. А у меня вот только кот есть. Куки. — Дай угадаю, его именовала не ты. — Как ты узнал? — Это слишком тупое имя. Ты бы так низко не пала. — Боги, что ты знаешь обо мне. Я же тупая чирдилерша. — А я задрот готической гильдии. По рукам? — он спрятал змею в террариуме и аккуратно закрыл крышку, убедившись, что подопечный не покинет своего начертанного обиталища. — Бургер будешь? Через двадцать минут, которые Мертон провел на кухне, а Марин — разглядывая корешки старых книг, ребята разместились на полу, вгрызаясь в сочное мясо и поджаристый хлеб. — Я б все равно угадал, что ты кошатница. Ты слишком хороша для собачницы, — произнес гот, проглотив очередной кусок после нескольких минут жевания в тишине. Марин рассмеялась. Похоже, что под собственной крышей у него развязывался язык, и это не выглядело и на треть так нелепо, как его обычная коммуникация. — Я не шучу. Представь себя идущей рядом с каким-то слюнявым доберманом. Собаки для девчонок, которые менее утончены. Менее элегантны. Менее… идеальны. — Ты что, на самом деле так думаешь? — она посмотрела на него исподлобья с любопытством. Мертон отложил еду и поставил локти на скрещенные на ковре ноги, а на ладони опустил лицо. — Почему ты задаешь эти вопросы? Как будто не знаешь, кем являешься. А еще в тебе море доброты. Я понял это, глядя на то, как ты обращалась с Гудини. Твое спокойствие заземлило даже меня. Я, все же, немного переживал, что ты спасуешь перед ним. — Я не из тех, кто пасует, — она откусила еще кусок идеально прожаренной котлеты. — Люблю логово, — Мертон огляделся. — Тут есть все, что мне нужно. Здесь мне всегда как-то спокойно, словно это персональный остров, мой личный мир. А у тебя есть такое место? — Я люблю свою комнату, но в ней куда меньше характера, чем в этой. А зачем ты хранишь череп? — Марин вытянула шею, разглядывая неожиданный объект, который на столе придавливал стопку газет. — Тебе длинную или короткую версию? Короткая — я гот. Длинная — он не настоящий, но напоминает мне, что каждый год мы все приближаемся к этому состоянию. Информация не понравилась Марин. На душе сразу стало как-то гадко. — Мрачно. Хотя, чем больше мы общаемся, тем менее депрессивным ты мне кажешься. До вчерашнего дня я была уверена, что ты вечно в терапии и на таблетках. — Таблетки одно время пришлось пить, не горжусь, — Мертон отвернулся. — Одиночество съедает, и ему нельзя было позволить это сделать. Марин удивилась, как искренне и без защитных стен Мертон способен говорить на деликатные темы, словно собственный мир, окружавший его, незримо его поддерживал. — Знаешь, все же, я была не права. Ты не был депрессивным, ты был эмоциональным. Просто никто не трудился вглядеться, но сейчас мне это очевидно. Хотя, когда человек таскает сумку в форме гроба, это наталкивает на определенные мысли. — Да, сумка не для всех. Выглядит нелепо, но это и есть моё, понимаешь? «Эй, вон идет тот парень с гробом…» Все это соответствует тому, как я ощущаю себя. А ощущаю себя я чаще паршиво, чем иначе. Ладно, чего грустить. Ты представляешь, сколько всего у меня влезает в этот гроб? Обед на школьную собаку, полный комплект учебников и даже облезлый черный шарф, — он тепло улыбнулся, глядя на то, как Марин пытается не измазаться в соусе. Его увлекала беседа и тот факт, что человек, с которым он боялся пересечься в коридоре, сидит на его пушистом ковре в своей невероятно короткой юбке и поедает приготовленный им бургер. — Я справлюсь с твоей готикой, ты не на ту напал. — Ты… особенная какая-то. Я все еще не пойму, как именно ты оказалась со мной в одной комнате. Честно говоря, подозревал, что ты 911 или дурку вызовешь, если вообще доберешься до порога моего дома. — Ты прав, я особенная. Мертон рассмеялся. — А вот теперь узнаю гонор. Теперь точно знаю, что не галлюцинирую. Ван де Гаан ест у меня на ковре. Не иначе, как я сплю с температурой сорок. — Хватит меня поливать комплиментами, я привыкну, и потом буду ходить кормиться, как голубь. Она не всерьез говорила о том, что может слишком сильно к нему прикипеть, но его слова звучали не так, как комплименты Боба, Стэнли, Джима, Роберто… Почему-то они стреляли сразу в цель, мимо красивых кофточек и кружевных бюстгальтеров, в сердце, попадая, как влитые, в ячейки строго той формы, которая существовала там. — Я не виноват, что в тебе так много всего, что я только сейчас прочувствовал, оглядываясь назад, на то, как ты держишься и что говоришь. И считаю долгом открыть тебе глаза. Помимо красоты — юмор, доброта, мягкость, умение тормозить, чтобы обдумать, оглядеться. Слишком большой пакет для стандартной популярной чирлидерши. Спорю, ты думала, что сообразительна и красива, а в остальном точно такая же, как все, просто у прочих глаз замылен и маловато ума, поэтому они поклоняются твоим чуть более, чем стандартно, длинным ногам. — Совершенно верно… — Ван де Гаан была ошеломлена. Она почувствовала себя уязвимо, раздето, и поспешила сменить тему разговора. Сделав вид, что разглядывает семейное фото, висевшее на стене под окном в металлической рамке, она спросила: — Мертон, а кто твои родители? — Они творческие люди, — парень легко проследовал за сменой темы. — Отец фотограф, мама рисует картины маслом, в основном фэнтезийные, мрачные сюжеты. Наверное, поэтому я такой странный. Возможно, я стал таким из-за нее. Всегда считал этот мир — базой. А прочее — мишурой, которой обычные люди пытаются прикрыть суть вещей. Отец тоже не цветочки и пчелок снимает. В общем, я был окружен определенной атмосферой с самого детства. Он помолчал немного, с улыбкой рассматривая то самое фото. — Но одеваются они нормально. Папа обычный такой, а мама носит всякое бохо. Почти хиппи. В общем, когда мы вместе на улице, люди пялятся. Странным образом, мама — самый жизнерадостный человек, которого я когда-либо встречал. — Интересная семья. Должно быть, детство было увлекательным. Мои предки самые обычные, мама в Бергене на кассе сидит в магазине одежды, папа инженер ветряных мельниц. Кстати, мама обещала позвонить в восемь, мне уже пора, — Марин сверилась с часами, поднялась и поставила пустую тарелку на тумбочку. — Спасибо, здесь было неожиданно интересно. — Но я так мало узнал о твоих родителях, — Мертон был не готов так внезапно распрощаться, уголки его губ потянулись вниз, а голос снова скакнул в высокие ноты расстройства. — Полагаю, еще когда-нибудь, в другой раз… Он точно знал, другого не будет. Это все был подарок судьбы, возможно, компенсация за то, что пять лет назад родители вообще забыли, что у Мертона был день рождения, и не было ни игрушек, ни торта. — Так что, давай… Увидимся в школе? — Непременно, утром. Марин поднялась по подвальной лестнице, постепенно скрываясь из его виду. Мертон повернул голову к Гудини, который снова свернулся в уютный круг, чтобы уснуть. — Она нечто, да? О боже, я снова говорю со своей змеей… Время спать.