Часть 4. Что можно разглядеть с холма

Сидя на своем уроке литературы, Мертон никак не мог сосредоточиться. Он вертел между пальцами карандаш, постукивая то ластиком, то грифелем по страницам линованной тетради, раздражая этим соседку Кэролайн. Марин сказала «возможно». Марин подмигнула. Теперь это было его любимое воспоминание. Прогоняя в голове раз за разом каждое слово, он пытался раскрыть загадку того, что ему делать дальше. Что значит быть «милым», он не понимал. Предложить понести ее сумку? Сделать за нее домашку? Он, конечно, любил истории про восемнадцатый век, но интуиция подсказывала, что успеха так не добиться. Дингл пытался думать, как Джим, как популярные ребята. Почему около них постоянно роились чирлидерши? Что такого «милого» делали они? Эта мистерия никак не хотела поддаваться вскрытию, поэтому покинул урок Мертон еще более задумчивым, чем пришел на него. Пробил обед, и гот направился в кремовую, заполненную людьми столовую, позвякивая цепями, которые он надел сегодня. В них он всегда чувствовал себя чуточку лучше, словно сам металл к коже заряжал энергией. Первая была достаточно толстой, с крестом тамплиеров. Она пересекалась, путаясь, со второй, поменьше, удерживающей кулон четырехлистного клевера. Мертон хотел проклинать свою новую суперспособность, но голубое платье с воротником морячка тут же привлекло его внимание. Напротив Марин было пустое место, а рядом сидела неизменная лучшая подруга. Но нет, никакая удача не поможет ему сегодня второй раз провести с ней время… К тому же, он пообещал никогда не связываться с Мелани. Закрыв глаза на несколько секунд, чтобы собраться, Мертон направился к своему привычному месту для неудачников — дальнему краю длинного стола. Должно быть, он галлюцинировал, несмотря на то, что не пил алкоголь уже очень давно. — Мертон! Э-эй, Мертон! Он шел дальше. — Мертон, ты глухой, что ли? Иди сюда. Это был ее голос. Его имя с этой длинной ё: Мё-ёртон — именно так он слышал. Возможно, это имело какое-то отношение к ее норвежскому происхождению. Он обернулся, Ван де Гаан смотрела на него. Неуверенно, Дингл сделал несколько шагов в ее сторону. Мелани жевала, скептически разглядывая его, как будто охраняла подругу от еще какого-нибудь неадекватного выпада с его стороны. — Дай, плиз, переписать литру, у меня опять вчера шкафчик заел, а тебя рядом не оказалось, — Марин, словно распоряжалась телекинетически шахматными фигурами размером с человека, сделала рукой жест «вниз» от Мертона к скамье, что означало «сядь». — Д-да, да, конечно, — он присел и принялся рыться в своем «гробе» в поисках нужной тетради. Жар прилил к его лицу, пока он осознавал насколько неаккуратными выглядят его тетради, которые он просто закидывал как попало в сумку, придавливая бутербродом и бутылкой с водой. Никто обычно ничего у него не просил списать, хотя Дингл был практически отличником. Возможно, об этом просто не помнили, потому что даже учителя не могли уложить в голове, как кто-то, кто каждое утро формировал у себя на голове морского ежа, был способен решать сложные задачи. — Держи, — он протянул тетрадку, предварительно попытавшись немного распрямить ее руками на колене. — Я могу починить тебе шкафчик навсегда, если хочешь. Мелани продолжала медленно и не моргая, но с нарастающим любопытством, жевать, скользя по Мертону глазами. — Было бы славно. Давай завтра, а то сегодня все идут на озеро после учебы. Я верну тебе и тетрадь тогда, окей? А ты чего не ешь? Мертон забыл, что, вообще-то, в столовую ходят за едой. Сейчас ему бы и кусок в горло не влез. — Беги, пока второклашки не пришли, как раз очередь рассеялась, — Марин мотнула подбородком в сторону раздачи, направляя свою «шахматную фигуру», подобрала вилку и повернулась к Мелани. — Ну так что, ты ушила его в итоге или выкинула? Растерявшись, Мертон неуверенно заключил, что это означает, что он может остаться есть здесь. Он мигом сбегал за подносом, на который дежуривший Томми Доукинс с лихвой накинул пюре, котлет и горошка, и вернулся к столу. — Он че-нить сказал обо мне? — Мелани наклонилась к Мертону, когда тот снова сел. — Томми Доукинс. — Нет, — пробурчал Мертон. — Он возводил мне на тарелке пюрешкой пирамиду Хеопса. Марин прыснула, Мелани фыркнула, возвращая глаза на кучерявую гору мышц в белом переднике за раздачей, и помахала рукой. Максимально жеманно. Мертон собирался уже закатить глаза, но сдержался, тем более, что Томми, приосанившись, помахал ей в ответ. — Как прошла химия? Узнали что-нибудь интересное? — решил он «социализироваться». — Ненавижу химию, — пробурчала Марин, наматывая оранжевые от соуса спагетти на вилку. — Надеваешь эти дурацкие очки, потом на лице красные линии на пол дня, — она отодвинула волосы у уха, открывая ему вид на изящную ушную раковину, край скулы и загорелую шею. У виска действительно остался красный отпечаток от резинового ремешка, а края маски впечатались изогнутыми линиями в лоб и у щеки. — А у тебя как? — Да все тот же старый бродяга Шекспир. Харрисон устроил нам квиз по нему, у вас тоже был? — Мгм, — Ван де Гаан кивнула, всасывая спагеттину, — еле прошла. — А у меня высший балл, — наконец-то Дингл смог ощутить внутри себя что-то, кроме нервозности, и этим чувством была гордость. — Разумеется, в этом нет ничего такого, — тут же добавил он. — Хочешь сказать, ты не тупой? — Мелани была сама тактичность. — Хочу сказать, не тупой, — передразнил он ее, — даже твою фамилию, Фарбендермессер, могу написать без ошибки на слух, с чем ты, я слышал, не всегда справляешься. Только произнеся это, он спохватился, что опять закусывается с чем-то, во что не имел право лезть, но к его огромному удивлению, Марин буквально свалилась под стол от смеха. — Придурок, — Мелани опустила злобное лицо в тарелку и пихнула подругу локтем. — А ты чего ржешь? — Да ладно тебе, — Марин вытерла слезы и приобняла ее, — это ведь правда. Она продолжила похлюпывть носом, срываясь то и дело на короткие смешки. Мелани закатила глаза и выдохнула, как только популярные девчонки могут: — Гляди-ка, Мертон: мозги, чувство юмора. Практически весь пакет. Практически Роберто. Что же ты все равно такой жалкий? — Как видишь, мое чувство юмора доступно только высшим формам жизни, коих в школе с горстку. Он несмело поднял глаза на Марин. Та же смотрела на него в упор весьма открыто. Широкая, теплая, чарующая улыбка украшала ее губы. Больше всего на свете ему захотелось сейчас ухватить ее за этот голубой галстук, протащить на себя через стол и поцеловать, захватить губами, оставить на ней свой запах. Голова пошла туманом, все слова улетучились из нее, и лишь разрывающий, дребезжащий звонок снова пощечиной выдернул Мертона из этого состояния. Топот ног заставил вибрировать скамейки под ними. Мелани встала без всякого прощания, вышагнула из-за стола и удалилась на выход в реке других учеников. — Кажется, она ревнует, что кто-то заставляет смеяться не ее, — сказал Дингл шутя, перегибаясь через стол, все еще не находя сил встать. — Хотя ты, должно быть, сейчас разозлишься, что она обиделась, — осекся он тут же. — Да не обиделась она. Она же знает, кто я на самом деле есть. — И кто же? — Балаболка. — В каком это смысле? — Пора бежать на урок, Мертон, — Ван де Гаан встала, допивая сок до дна стакана. — Если хочешь помочь мне со шкафчиком, встретимся завтра после седьмого урока около него, хорошо? Мне правда пора, старуха Дороти никого после второго звонка в класс не пускает. Ha det da! И снова, как бабочки, ее мгновенно не стало. Мертон поймал себя на том, что слишком, слишком часто смотрит ей вслед. *** Марин сидела на полу под шкафчиком на сумке, скрестив ноги, грызла яблоко и читала женский журнал. Точнее, делала вид, потому что буквы плясали перед глазами. Седьмой урок отменили, и сначала 11-2 класс разбрелся по закоулкам «школы Плезентвилля», но когда всем надоело курить в туалетах да обмывать кости, старшеклассники, наконец, решили разойтись по домам. Ван де Гаан оставалась: 11-1, класс Мертона, прилежно учится, а значит, договоренности со шкафчиком быть. Среди высыпавших в коридор тридцатью минутами позже, она приметила его почти сразу, и не только из-за прически. Меж прочих он казался медленным; словно пленка, на которой были записаны его шаги и движения, крутилась со своим личным темпом поверх той, на которой размещались остальные. Дингл действительно был изгоем, не принадлежал обществу даже на уровне физиологии, подумала Марин. Она не видела его целый день, и хотя парень все так же был однотонен и мало чем отличался от вчерашнего себя, ей казалось, что прошла целая вечность с их разговора в столовой. Вчерашние купания на озере же вовсе не зарегистрировались в памяти: кто-то прыгал с тарзанки, кто-то подливал ей грушевый сидр и убалтывал о политике Клинтона, потом о баскетболе, но лучшей частью вечера была тишина машины Джима, точнее, тишина его машины, когда девушка захлопнула за собой дверь и пошла по мощеной разноразмерными плитками тропе к входу своего дома. Марин замерла, ощущая на коже покалывание волнения от того, что Мертон приближается. Дингл шел и шел ей навстречу, пока не стал огромным и занял всё пространство её взгляда. Он посмотрел на нее вниз, она смотрела на него вверх, с пола. — Рано отпустили? Можно было бы перенести на завтра. Девушка поднялась. — Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Когда она умничала перед ним, то чувствовала себя чуть более красивой, чем обычно. Марин набрала код и сняла замок. Дверь, конечно же, осталась на месте. Мертон, не промедляя, сделал шаг вперед и закатал до локтя рукава своей черной рубашки. Ухватвшись за кривой край двумя руками, он сильно дернул. Со скрежетом створка отворилась, но это было лишь пол задачи. — Как он вообще сломался? — гот несколько секунд осматривал кривую раму шкафчика, словно проводя какие-то расчеты. — История умалчивает, это было до нас, до наших родителей, возможно, до большого взрыва. — Так, придержи вот тут ее, чтобы не колыхалась, — Дингл перехватил руки, дабы выпрямить металл в том месте, где он безбожно обтрепался о постоянное трение. — Ты собираешься делать это голыми руками? — ахнула Марин. Она думала, он хотя бы инструменты одолжит из кабинета труда. — Голыми руками и не менее голым энтузиазмом. Мертон стал тянуть куски металла в разные стороны, и они поддавались. Не сказать, что как пластилин, однако ситуация однозначно улучшалась на глазах. — Джим не смог… — Я думаю, — Мертон немного отдышался, — Джим не пытался по-настоящему. Постой, еще не все, надо и раму чуть поправить. Он просунул руку внутрь, чтобы подтолкнуть контур вовне. Его предплечье коснулось стопки одежды — чирлидерской формы, которая источала легкий запах влаги и ландыша. Словно это было крайне необходимо, Мертон поставил локоть на эту стопку, создавая себе рычаг, хотя мог бы упереться и в стену. 3… 2… 1… и рамка, не считая соскобленной краски на прошлых изгибах, была почти неотличима от соседних. — Готово, пробуй. Марин мазнула дверцей, и она проскользила на свое место. Потянула на себя, и она легко открылась с тонким скрипом. — Да, кстати, — Мертон стал рыться в рюкзаке, который дожидался его на полу. — Я захватил масло для швейных машин из кабинета труда, давай смажу петли. Он накапал несколько капель из тонкого носика сверху и снизу, и шкафчик перестал «петь». — Мертон! — едва не захлопала в ладоши Ван де Гаан. — Неужели! Наконец-то, как чудесно! — она махала дверцей туда-сюда, как ребенок, а ее волосы прыгали. — Даже не знаю, как благодарить. Каждый день теперь буду вспоминать тебя! Я с этим шкафом второй год вожусь. — Рад быть полезным, — он порозовел и зашаркал смущенно ногой. — Зови, если еще нужна будет помощь. Я, например, в машинах тоже неплохо разбираюсь. Марин заперла шкафчик и задумчиво посмотрела мимо его плеча сквозь арку в конце коридора, ведущую на улицу. Там заманчиво плескались предвечерние часы этого ставшего необычным дня. — Что-то не хочется домой, пошли, посидим снаружи? — Со мной? — не понял Мертон. — Ну конечно, — хихикнула она, — ты видишь здесь кого-то еще, кого я могла бы позвать? Может быть, Дороти? — шепнула она заговорщически, показывая на учителя физики, в нескольких метрах закрывающую кабинет на ключ. Они вышли на все еще сочную зеленую лужайку и направились в сторону холма, с которого можно было разглядеть несколько соседних улиц. Мелодичные трели лесных птиц звучали откуда-то из глубины леса, оставшегося слева. Марин села на траву на вершине и громко вздохнула. Мертон опустился рядом с ней. Ветерок приятно ласкал его лицо, но покрытые гелем, как цементом, волосы, держали оборону и не колыхались. За них отдувался ворот рубашки. Сегодня Ван де Гаан была без макияжа, — он заметил это только сейчас, когда они оказались так близко, как никогда ранее, — поэтому кончики ресниц Марин казались почти прозрачными. Кожа переливалась в мягком снижающемся солнце. Ей не нужна была никакая пудра, чтобы выглядеть матово и свежо. Сердце Мертона забилось от предвкушения предстоящих минут наедине, которых он так ждал, и которых боялся больше никогда не получить. Он испытывал одновременно два противоречивых чувства: трепет от новизны их общения и страх снова сказать что-то не то. Обняв колени, парень неловко потирал локти, явно перебирая в голове слова для начала новой беседы. Дергал кончиками своих кед Адидас. Марин молчала. Она думала, почему не захотела его отпускать после того, как кончилась формальная причина находиться вместе. Воздух пах сухостью и жаром земли под ними. А внизу, у подножия холма и дальше, на запад, бежали по делам машины, родители закупали продукты на вечер, одноклассники смотрели в этих вот раскиданных по аллее квадратиках своих домов сериалы и делали задания на завтра. Но Дингл сидел рядом, и она знала, что он никуда не уйдет, потому что непонятным образом был нужен ей сейчас. Марин дышала спокойно, и, словно желая перевести это состояние в физическое, картинно выбросив руки к небу, улеглась на траву. Она закрыла глаза, позволяя солнцу пролиться на ее лицо полностью, чувствуя присутствие парня кожей. Слышала, но больше не видела его неловкие, полные неуверенности движения. И этот шорох был уютом. Звук его порывистого дыхания заставлял Марин чувствовать себя безопасно. Она вполне могла бы так заснуть. Так, или повернувшись на левый бок, подтащив Мертона в положение лежа и уткнувши нос в его шею. Это было необъяснимо. Пока за веками девушки яркими пятнами полыхало солнце, Мертон, поскольку такая возможность ему наконец представилась, всмотрелся более пристально в ее выточенные черты… Эмоциональные брови уголком, розовые губы одинакового размера, хотя нет, нижняя, все же, была чуть полнее, чуть более выражена. Воспоминание о том, что она «балаболка», неуютно кувыркнулось в его голове и нарушило покой. — Должно быть, тебе жарковато в черном. Тем более, ты впервые в жизни загораешь, — Ван де Гаан хихикнула, заставив его очнуться от разглядывания. — Жарко, — он не врал, но причина была не в солнце. — Мертон, а… у тебя есть короткая версия имени? Какой-нибудь Мёрти? — ее голос звучал действительно заинтересованным таким пустяком. — Близкие друзья из прошлой школы звали меня Мерт. Экономили слога, так сказать. Но обычное, пожалуй, привычнее. — Вот и оно мне больше нравится. Но вот Дингл — странное слово. Оно что-то значит? — девушка смешно поерзала по траве спиной, пытаясь найти удобную позу. Мертон рассмеялся мягко. Его фамилия лишь в ее устах не звучала, как издевка. А эти «движения червяка» совсем не бились с кем-то столь утонченным, как она. Поэтому Марин тут же словно спустилась на уровень ниже, с божества — в веселую девчонку и стала нравиться ему даже больше. Он никогда не видел ее такой, кроме как в момент, когда она держала на плечах Гудини. — Да, как ты догадываешься, за него меня регулярно травят. Но потому, что плохо знают родной язык. Дингл — это небольшая узкая уединённая лесистая местность между холмами. Вроде лощины. Слово довольно архаичное и чаще встречается в старой литературе. А еще — это город в Ирландии. — Звучит уютно, — почти шепотом сказала Марин с легкой улыбкой. — А я думала, это звук какой-то, вроде звона… динь-динь… Все еще посмеиваясь, он так и остался прикованным к ее лицу, всецело, раз за разом выбирая его вместо красивого пейзажа прямо напротив. Глазные яблоки ее под веками подрагивали от яркого света, кожа мерцала, и разные тона ее волос выделились, подчеркиваемые оранжеватым солнечными светом, играющим с ними особенно рьяно, когда она дергалась. На секунду Мертону показалось, что он почти готов протянуть руку и легонько провести пальцами по ее щеке. Что в этом может быть неуместного? Дингл практически дал волю своим фантазиям, шевельнул рукой, но сдержался, отведя ее в последний момент, так и оставив Ван де Гаан в неведении. Это было бы слишком нагло, резко, бессмысленно. Она ему никто. Он ей никто. Она «балаболка», вокруг нее постоянно ошиваются по меньшей мере три парня, им она дарит свое внимание и благосклонность точно так же. Ей легко быть социальной с кем угодно. Сегодня Мертон чинит ей шкафчик, завтра Роберто принесет шоколад. Он всегда приносит, каждый четверг, а она всегда раздает его в классе. А потом Томми наконец «предложит» ей встречаться. Ведь только это отделяет ее от статуса его девушки. Мертон прочистил горло, стараясь звучать как можно будничней. Ведь ревность, даже мысленная, способна изменить подачу, заставить подавиться при произнесении слов… И нервозность снова заявит свои права. — Могу я спросить тебя о кое-чем? Возможно, это личное. — Хм-м..? Я немного оберегаю свое личное, но попробуй, — сказала она умиротворенно, не открывая глаз. Мертон сглотнул, размышляя, пожалеет ли он о своем вопросе, как только она выйдет из себя. Но все же решил нырнуть в попытку. — Ты сказала, что Мелани знает, что ты «балаболка». Что ты имела в виду? Ты… общаешься с кучей парней, и поэтому… твой смех от моих шуток ничего не значит? Потому что завтра придет, — он сглотнул, — другой? — Не только с парнями, по правде говоря. С парнями, с девчонками. Болтаю много, я очень социальна. Да ты и сам заметил. Марин как будто ответила только на часть вопроса, и ситуация сделалась неудобной — не повторять же? На душе стало тяжело. Разумеется, для нее какой-то вечер с фриком — это лишь час из двадцати четырех, двадцать три из которых она может выбрать провести с другими. Это она для него — первая и единственная девушка, готовая слушать, не кривя нос. Ее скомканный ответ — лишь очередное напоминание, что он — на обочине, а у нее есть масса альтернатив обоих полов. Что это всё — не более, чем мимолетная удача. Ведь Мертон едва ли три предложения в ряд способен выстроить, чтобы не заплестить языком, не заплестись в ногах и не выставить себя на посмешище. А Марин в свой срок получит кого угодно, просто сейчас выбрала никого не получать. — Они сами все со мной заговаривают, — добавила девушка. — Подходят и начинают общаться, прямо как ты. — Ясно. Природный талант, к тебе тянутся естественным образом, что ж… — сказал он с плохо скрываемой горечью. — Тебя это беспокоит? Он сомневался, не желая признавать, что это еще как беспокоит его. Наконец-то выдавая человеку о себе болезненную правду по кускам, ты не хочешь узнать, что твое присутствие — лишь мимолетное видение за неимением лучших занятий на вечер. Но если все потеряно, то уже и не навредит быть искренним, наверно… — Нет… ну, то есть, да. Моя неуверенность в себе сейчас подскочила, как температура в лихорадке Денге. Ты — красивая, социальная, и каждый мечтает провести с тобой час, а я… для меня ты — это всё, что есть. Вообще. В целом. Понимаешь? Его слова были как теплый кисель для больного горла. Марин даже показалось, что на закрытых глазах выступают слезы. Господи, сейчас бы побить себя по щекам и умыться холодной водой, что с ней делает этот Дингл? — Но посмотри же, посуди сам, — она умела контролировать голос куда лучше. — Мы прямо сейчас лежим на мягчайшей траве и общаемся, и я себя вовсе не заставляю это делать. Мне нравятся наши разговоры. Его сердце пропустило удар. Ей нравились их разговоры… Она не заставляла себя находиться здесь, а выбрала это. Небольшая надежда наконец позволила чуть свободнее вздохнуть, и спазм легких прошел. Мертон слабо улыбнулся, хотя и знал, что она не видит. Но Марин как раз открыла глаза, чтобы подкрепить свои слова взглядом, и заметила, как его — засветились. Подлинностью чувства, небольшим бенгальским огоньком. — Тебе нравятся наши разговоры? — переспросил он, чтобы услышать это еще раз. Ван де Гаан хотела подразнить Мертона, потому что неуверенность его была такой милой, но решила не делать этого, чтобы не разрушить хрупкую радость, в которую сама же и ввела. Она также удержалась от того, чтобы коснуться его руки, которая лежала всего в нескольких сантиметрах, боясь, что Мертон переоценит, пустится в фантазии о том, что она к нему тяготеет, более, чем ей хотелось бы показывать. Вместо этого она произнесла размеренно: — Да. Ты милый. Эти слова как будто пальцами коснулись струн. Он милый. Она сказала это вслух. Он не горяч и не красив, не популярен, не типичный «сердцеед» или «игрок». Он — милый… — Ты себя недооцениваешь, Мертон. Посмотри, у тебя есть стиль и индивидуальность, воображение и очаровательная улыбка. И, как пришлось продемонстрировать Мелани — мозги. Марин поняла, что несмотря на данное себе предупреждение, ее несет. Она поправилась тут же: — Только не заставляй меня тут сидеть и уговаривать тебя в этом. Я не буду этого делать. Любить себя — твоя работа. Мертон слушал ее слова, чувствуя нарастающую уверенность. Еще никто не трудился объяснять ему, чем он на самом деле владеет, или пытался поднять его самооценку. Он кусал губы, чтобы не разулыбаться, как чеширский кот (тем более, что ширина его улыбки как раз соответствовала этому сказочному животному). — Звучит проще сказать, чем сделать, но я обещаю постараться полюбить себя. — У тебя получится. И… раз уж ты не первый раз задаешь мне личные вопросы, я тоже спрошу. Ты когда-нибудь… — Марин подняла глаза в небо, обдумывая, как завершить, и слегка порозовела. — Был с девушкой? Реакции, которая последовала, она ожидала меньше всего. Мертон рассмеялся, закинув голову, так легко, будто речь шла о какой-то расхожей нелепой шутке. Ну конечно же, после столь сочной похвалы придется снова падать лицом об асфальт, да еще и вслух. — Серьезно? Я? Я похож на того, кто «был с девушкой»? Я самый большой фрик в этой школе, заикаюсь, как идиот, при попытке поговорить с кем-то в юбке старше тринадцати лет. Как сама думаешь? — Ладно-ладно, я поняла, — Ван де Гаан цокнула. — Не надо сразу становиться в стойку. Мы же в школе, и большинство еще не занимались этим. Ничего поразительного тут нет. — «Большинство», но не ты, ведь так? — его чувство неполноценности опять захватило эфир. — У тебя всегда находится партнер на пати, танцы, любые школьные балы… Иные… активности. — Мм… скажи, это твоя любимая тема? «Ой посмотрите» — она передразнила его — «она такая woah, а я такой meh» и голову пеплом посыпать? Я тебе уже говорила, что мне такое наскучивает. Дингл проглотил обиду, не в состоянии так легко выкинуть из головы, что у нее, в отличие от него, есть история с другими людьми. И в этот раз злость направилась не на одноклассников, а на самого себя: Марин ему никто, а он позволяет себе всерьез о чем-то мечтать, лишь потому, что она прилегла рядом на траве. Ревность помешала видеть прекрасную залитую желтым светом аллею на несколько секунд. Он мечтал бы уметь просто останавливать эти лавины внезапно осыпающихся на него чувств, хотя бы ради того, чтобы не раздражать ее своими качелями. — Уймись, Мертон, — сказала она примирительно, — и ложись рядом. Посмотри, какое красивое сегодня небо. На время можно было отложить эти болезненные думы и насладиться теми минутами, которые все же выпали на его долю. Это было бы разумно. Мертон лег на траву и увидел клочки белых облаков. Они имели потрясающе живописные, словно мазки по холсту, формы. — Чрезвычайно красивое. Я редко вот так просто смотрю на него посреди дня. Слишком занят своим лузерством. Марин еле слышно хихикнула и шевельнула мизинцем. Палец коснулся мизинца Мертона, но она не отвела его, а скользнула чуть выше, по ребру его правой руки. Она пыталась передать ему, что он не был никем для нее.