Часть 5. Стыд и желания

Если ранее Мертон нервничал, то в этот момент практически впал в коматоз. Рука Марин коснулась его не случайно, тут уж никакого воображения бы не хватило выдумать, что ему показалось. С трудом удержав взгляд на небе, он сглотнул, пытаясь подавить ритм сердца, который, казалось, отдает аж в самую землю. На руках поднялись все волоски, и он резко расхотел видеть небо. Он вообще предпочел бы ничего не видеть, перекатившись поверх нее, прижав ее ладони своими к земле, носом взъерошить волосы у виска, именно там, где два дня назад отпечаталась маска из класса химии, поцеловать эти пропавшие уже линии. — Могу я задать вопрос? — вместо этого выдавил Мертон пересохшими губами. — Разумеется. Он все еще боялся, но уверенности придавало ее желание продолжать ему отвечать. Вероятно, сегодня был тот самый день, когда следовало закрыть все вопросы. Понизив голос, чтобы скрыть этим эмоциональность своего тона, Дингл спросил: — Ты была так дружелюбна ко мне последние дни. Человеку без друзей, без значимости в школе. Ты могла остаться на дистанции, и никогда не узнать, что тебе могут понравиться наши разговоры, но мы здесь. Почему? — В тебе есть что-то, что нравится мне, — сказала Марин без обиняков. На ее ресницы оседала золотистая пыль. Никто в жизни не говорил Мертону, что он ему нравится, поэтому показалось, что время остановилось, каждая молекула воздуха осталась на своем месте. Поверить в то, что самая популярная девушка в школе произнесла это, было сложнее, чем выговорить Эйяфьядлайёкюдль. — И что же это «что-то»? И… почему ты вообще говоришь мне об этом? — Ты хочешь узнать прямо сейчас? — ее палец снова коснулся его руки. Дрожь пробежала по коже Мертона, она захватила даже корни его волос, даже самые мелкие мышцы лица вокруг глаз. Никогда ему еще не требовалось такой силы воли, чтобы оставаться неподвижным. — Нет, конечно, ты можешь не говорить… — Я люблю лежать на траве и сегодня захотела взять тебя с собой. Ведь в радостях, разделенных с кем-то, куда больше удовольствия. Разве ты не чувствуешь того же? Захотела взять его. — К тому же, тебе не помешает немного солнца, чем сидеть в своем логове в одиночестве днями напролет. Спорю, вчера ты именно этим и занимался. Марин перекатилась на левый бок и подперла голову рукой, теперь их разделяло не более полуметра. Девушка более не закрывала глаза, она смотрела прямо на него. Дингл внезапно ощутил себя, словно под рентгеном. Обычно люди просто проскакивали мимо него взглядами, а Ван де Гаан вдруг рассматривала пристально, как сложную импрессионистскую картину. Взгляд прогулялся по цепям, верхней расстегнутой пуговице угольной рубашки, плечу, краю все еще закатанного рукава. Молочным рельефным предплечьям, выпирающим косточкам пальцев, пальцам, кончикам пальцев… — На что… ты смотришь? — он не мог понять, приятное ли это ощущение или скорей тревожное. — Просто… изучаю. Метрон был, бесспорно, менее мускулист, чем тот же Томми или Джим. Но он был вытянутее, сбитее, совсем не рыхлым, как могло показаться издалека. К тому же, Дингл не пытался подчеркнуть фигуру дурацкими обтягивающими майками. На нем все обычно сидело свободно. Через ломаные линии его приподнятой на локте фигуры было особенно заметно, что никакой он не «дрищ». Разве дрищ бы смог справиться с этой проклятой дверцей? Взгляд скакнул на лицо, в серо-голубые глаза, большие, миндалевидные, даже чуть раскосые. Это было красиво. Это шло всем остальным его непропорциональным чертам. Как соленый коктейль, как «Кровавая Мэри» — Мертон был не для всех. — У тебя губы сухие, — она коснулась тонкой линии лишь кончиками пальцев, но этого хватило, чтобы Мертон зажмурился на чувства своего откликающегося тела. Ему так хотелось просто чуть приоткрыть рот и втянуть в себя этот палец. — Извини, сегодня Гудини попросил одолжить мой бальзам, — на сбитом вдохе выдал Дингл первую пришедшую на ум шутку, все еще не открыв глаза. Марин отняла руку, прикрыла ей свои губы, снова мягко рассмеявшись, а затем села, глядя вдаль. — Знаешь, к этому юмору можно и привыкнуть. — Марин… — Мертон тоже поднялся и сел рядом. — Мм? — Ты… чем-нибудь занята завтра вечером? — Ты снова задаешь не тот вопрос, Мертон. Он хмыкнул и покачал головой. Разумеется, разумеется… — Может быть, ты хочешь… в смысле, не хочешь, а согласишься провести со мной время завтра после школы? Мы можем… Не знаю. Поесть мороженого в парке. Ты же любишь сладкое? Но, если нет, я могу придумать какие-нибудь чипсы… — Хочу, — она встала, потянулась. — Фисташковое. Да? — Фисташковое? Ну, дело твое… — Мертон тоже оттолкнулся от травы. — Ты за мной зайдешь? Заедешь? Или как? — Давай сразу после школы. — Я… — Марин замялась. Джим как обычно поведет ее к машине, а ей нужно будет сказать «прости, я не пойду сегодня». Тот насупится и обязательно спросит, почему. Рядом будет толкаться Роберто или Уилл. И ей придется сказать «да так… кое с кем…». А потом придет Дингл, и все увидят. Скривят лица в отвращении, вытаращат глаза. Это будет неловко, и она не найдет слов, чтобы объяснить. Ей не хватит души стоять на своем, гордо улыбнувшись, проследовать с Мертоном в сторону парка, оставляя друзей со вскинутыми бровями смотреть ей вслед. — Хочу сначала дома переодеться в кеды. Так что заходи в районе пяти, окей? — Окей. Марин сбросила туфли и растянула пальцы ног на холодном кафеле прихожей. Тишина дома, с тех пор, как съехала соседка, так и не стала привычной. Первые дни Марин ею наслаждалась, но вот сегодня было как-то неуютно. Она проследовала наверх, в свою комнату, стянула колготки, юбку, блузку и достала из-под подушки большую безразмерную футболку с принтом малоизвестного хоккейного клуба одной из деревень Норвегии. Клац по магнитофону, и заиграла кассета, заставляя диджея крутить трек прямо из середины. Марин забралась на объемное одеяло, прижатое сверху фланелевым покрывалом, завязала волосы в хвост. Хоть бы сегодня никто не звонил болтать. Подпев музыке несколько минут, девушка потянулась к прикроватной тумбочке, на которой стояла настольная лампа с желтой бахромой. Из ее ящика Марин вынула небольшую тетрадку на кодовом замке и ручку. Продолжая подергивать ногой в такт следующей песне, Марин открыла новую чистую страницу и написала: «Дорогой дневник, кажется, я влюбилась».