Часть 6. Кошачий глаз

— А давайте устроим сходку у тебя дома, а, Марин? Ты же теперь «одна, совсем одна», — напел Джим. Вся компания, состоящая из него, Марин, Мелани, Томми, Роберто и Уилла, сидела у баскетбольного поля. Заканчивался урок физры, и популярные ребята воспользовались своим статусом, чтобы проигнорировать последние его пятнадцать минут. — А давайте без «давайте», — Марин промокнула лоб у корней волос, стянутых в высокий хвост резинкой, и села на лавку. — Ты что, никогда нас не пригласишь? — подхватил недовольно Уилл. — У вас свои дома есть, ребята. И, в отличие от некоторых, полы у себя мою я, а не мамочка. Чем вам не нравится «Фабрика»? Мелани в шортах, пояс которых сидел так низко, что парни едва могли оторвать глаза, кривлялась, подскакивая на месте в каком-то своем импровизированном танце: — Да забейте. Ну не хочет человек пускать вас на святую территорию, скандинавская асоциальность. Что вы пристали? Лучше Штефана раскрутим на вечеринку под его крышей, у него предки скоро куда-то отчаливают на выходные. К тому же, будет доступ к пиву: старшему брату уже есть 21, сечешь? Штеф будет счастлив принимать нас, только намекни. — Кого еще пригласим? Кого-то из коршунов 11-3, — почесал подбородок Роберто. — Джереми? — Годится. У него прикольный «Pontiac Trans Am» с новой музыкальной системой. — Карину может еще? — предложил Джим. — Это еще почему? — Мел недовольно скривилась. — Жопа у нее классная, — мечтательно произнес Томми. — Ты бесишь меня, — процедила сквозь зубы и оборвала свой задорный танец Мелани, плюхнувшись на скамью рядом с подругой. — Надо еще человек двенадцать, а то тухло будет, — Ван де Гаан смотрела вдаль на поле, где продолжали бегать с мячом всякие посредственности. — И кто берет на себя убалтывание Штефана? — Я беру, — Томми вскинул нос. — Порядок. — Что насчет 11-1, есть кто годный? — осведомился Уилл. — Элайджа, — сказала Марин, и все со знанием дела закивали. — Эй вы, цари вселенной? Урок еще идет! — крикнула с поля миссис Румпи, выплюнув свисток. — Джим, марш сюда и дружков захвати! — Да че, я уже забил сегодня 18 очков! — недовольно Джим раскинул руки в стороны. Роберто, богатый парень с длинными светлыми волосами, всегда находил момент, когда Джим не пас Марин, чтобы сделать ход, потому что учился на его ошибках. Пока тот отбивался от преподавателя, а Уилл и Томми дискутировали о Понтиаке, он подсел к Ван де Гаан и сказал чуть тише: — Что делаешь сегодня вечером? У меня есть лишний билет на премьеру «Матрицы» на семь. Он говорил так, словно это была чистая случайность, а вовсе не череда продуманных действий с использованием связей влиятельных родителей. Получить билет на премьеру такой сенсации было в этом городишке под силу разве что чиновникам. — Да ладно? Ты серьезно? — оказаться на показе кинематографического шедевра для Марин было бы целым событием. К тому же, Роберто то и дело клеила Виолетта из 11-3, и утереть ей нос из спортивного интереса было бы замечательно. Пусть на своих парней смотрит, а не лезет в стаю, в которую ее никто не зовет. — Конечно, центральный ряд. Сестра заболела. Только этим дурням не говори? Решат опять, что я тебя кадрю. Роберто все продумал. Не вчера, не два дня назад — сегодня. Бери, Марин, или потеряй навсегда. Как же легко было управлять женщинами, один раз в них разобравшись. Одноклассник всегда действовал из тени, но каждый шаг приближал его к Марин на милю ближе, чем Джима — его прямые, тупые, открытые движения. — А ты меня не кадришь? — кокетливо спросила Марин. — Кадрить, это купить тебе «Budweiser» в «Фабрике», а я тебя приглашаю. Крыть нечем, но она хотела посопротивляться для приличия. А то решит еще, что цена ее согласия — какой-то кусок бумажки в центральный ряд. — Я занята до семи. Но, если уложусь в срок, приду, жди у входа. Парень сощурился в понимании, подавляя ухмылку. Настал его ход, и он должен быть сильным. — Ну вот, — деланно опустил плечи красавец, — придется тогда «Camaro» в гараже оставить. И, казалось бы, куда дальше самоутверждаться, когда ты — королева школы, но нет: желание приехать в центр на премьеру блокбастера на новом «Camaro» зачесалось на переносице. — Ладно, — примирительно, словно сдавшись, вздохнула Ван де Гаан, — прокатись мимо моего адреса полседьмого. Если закончу к тому времени, буду там. Если нет, встречаемся у дверей. Конечно же, в полседьмого она планировала стоять собранная на пороге. *** По тонким проводам лилась из кармана в уши Мертону громкая музыка. Обычно он предпочитал шепотки едва различимых заунывных инструментов — они не мешали думать, — но сейчас Nightwish вскрывало и перемешивало мозги как надо. Кто-то опять нарочно пихнул Дингла в плечо, когда он шел к преподавателю по языку, чтобы донести реферат, и теперь оно ныло. Точнее, это был не «кто-то», а вполне себе Трэвис Экерт. Странно, что он гулял по коридору без своего не менее отбитого близнеца Тима. Обычно эти двое терроризировали Мертона без всякой жалости. Наверное, от одного он еще бы и отбился, несмотря на то, что комплекция каждого из ТнТ была похожа на внедорожник, но вот когда Тим держит, а Трэвис бьет — шансов никаких. Плечо — ерунда на фоне последних издевательств пару недель назад. Вроде бы и без синяка обошлось. Возможно, следовало взбодриться этим фактом, но не получалось. Ноги словно свинцом налились. — Молодой человек, — учитель английского языка спустила очки и посмотрела поверх них на готового уже покинуть класс после сдачи реферата Мертона, — если вас что-то тревожит, помните, что вы всегда можете обратиться к школьному психологу. — Меня тревожит всё, — вздохнул Мертон. — Я понимаю. И вам не нужно изливать мне душу прямо сейчас. Но, если что, я здесь для вас. Джессика. Так смешно, эту седую женщину в щербатых жемчужных бусах звали Джесси. Она тоже когда-то была девчонкой и носила каблуки. Оглядывалась через плечо, не смотрят ли на нее одноклассники, когда надевала новый платок. Мертон мечтал бы сохранить в душе сколько же доброты к бестолковым детям, когда ему будет шестьдесят. — Спасибо, миссис Тремонт. — Кстати, вы написали сочинение о прошедшем лете на сто баллов! — крикнула она ему вдогонку, когда Дингл уже готов был захлопнуть дверь. Несомненно, узнать о результатах первым из всех было бы в обычных условиях приятно, но почему-то, несмотря на вечернюю встречу с Марин, Мертон не испытывал с самого утра ровным счетом ничего. — Лето было не столь отвратительным, как сегодняшний день, миссис Тремонт, — ответил парень с печальной ухмылкой. — Не вешайте нос, Дингл. А то будет еще сто поводов повесить нос, а вы уже повесили нос, — преподаватель, не поднимая более взгляда с заполняемого ею журнала, улыбнулась. Показав ей «палец вверх», Мертон вышел из кабинета. Дальше что? Еще три урока, потом свидание с Марин. Свидание с Марин… На углу стоял кулер с водой. Мертон нажал на кнопку, и из железного носика забил по дуге невысокий фонтанчик. Дингл нагнулся и подставил под него лоб, затем глаза и позволил воде омывать их, пока они не заледенели. Когда слиплись черные ресницы, он двинул голову выше и поймал губами струю, наконец использовав аппарат по назначению. Гот жадно пил, словно вторые сутки воздерживался, и ему было все равно, что брызги оседают на волосах, размягчая гель. Мертону казалось, что до личного знакомства с Ван де Гаан он видел ее чаще, практически всегда: то на подоконнике со своей бандой, то на последних партах за сплетнями с девушками, то в дверях «Фабрики» по вечерам. Она часто держала сигарету, но он никогда не видел, чтобы она действительно курила. Затягивалась и выпускала дым. Ныне же Марин как ветром смело: он выслушивал звук ее каблуков в коридорах, и не обнаруживал. Но наступит вечер, и в парке они снова будут пинать гравий, и ничего важнее этого не могло сегодня случиться, поэтому следовало привести себя в норму. Критически осмотрев содержимое шкафа в шестнадцать часов, Дингл с сомнением ощупал несколько кофт и выбрал синюю. Вернее, для всего прочего мира она была бы черной — настолько глубоким был цвет, но Мертон точно знал — она синяя. И это — пусть и едва заметная, но перемена. Знак самому себе — сегодня особенный день. Он перешнуровал кеды и, поразмыслив, отложил парфюм: родители за ужином не должны были ничего заподозрить, поэтому выглядеть следовало обыденно. После еды он решил и вовсе отказаться от парфюма: в конце-концов, это просто парк, обычная прогулка. Не то, чтобы он позвал ее в ресторан. Да и не мог он позвать Марин в ресторан — откуда такие деньги? В назначенное время гот стоял у ее крыльца, ощущая себя, как вор в Лувре. Дом казался почти пряничным: белый сайдинг, светлая черепичная крыша, похожая на съедобные галеты. Но ему и стучать не пришлось: Марин выпорхнула ровно в пять, одетая в спортивный костюм, состоящий из тренировочных мятных лосин и бежевой худи. На ногах сидели непривычные неоновые кроссовки. — Готов? — Всегда. Они направились в парк, но выглядели вместе, как два человека, совершенно непонятно как оказавшихся в компании друг друга. *** — И, все же, почему фисташковое? Большинство выбрало бы ваниль, шоколад, клубнику, — спросил Мертон, когда они получили по высокому рожку из красивого киоска с огромным пластиковым макетом сахарной ваты на крыше и сели на одну из пустых скамеек под сильно, нетипично рано пожелтевшим кленом. — Это — большинство. А я не большинство, — Марин откинула волосы за спину, чтобы они не мешали есть. — Утверждаешь, что ты бунтарка со сложными вкусами? А не выбираешь фисташковое лишь потому, что оно зеленое и отличается от других? — ухмыльнулся Мертон и откусил свое лакричное, на время окрашивая губы в готическую черную помаду коварной солодки. — Тебе полагается стремиться держаться правил своей стаи, ты противишься, но боишься это открыто показать, поэтому действуешь полутонами. Я угадал? — У тебя такое хобби — копаться в моей голове? — Марин слизнула с краев вафли таящие ручейки. — Я люблю фисташковое, потому что люблю фисташки. А стаи с фисташками в школе нет. И вообще, раз я такой предсказуемый скучный лицемер, чего ты так пялился, пока я шла от ларька до скамейки? Мертон покраснел: он не думал, что Марин заметит, как он следит за плавной качкой ее бедер. — Я не пялился… Я просто смотрел… перед собой. А там… шла ты. Но, что бы Марин ни строила в предложениях, покидавших ее рот, она хотела, чтобы он смотрел, хотела, чтобы пялился. Чтобы не моргал своими подернутыми туманом глазами, прямо как сейчас, следя, как ее язык расправляется с увеличивающейся энтропией мороженого. Хотя на самом деле ей стало страшно. Должно быть, он просто трепался в силу привычки выдавать мысли сразу в мир, из-за которой в школе с ним никто не дружил, но попал конкретно в ее нерв, и снова неожиданно. Эти неоновые кеды, сейчас скрещенные под столом, были своеобразным вызовом самой себе. Ван де Гаан долго стояла в гардеробной с руками на боках, осматривая критично каждую деталь на вешалках. Слишком вычурно. Слишком закрыто. Слишком открыто, слишком, слишком, слишком… Когда гора на полу стала высотой с небольшой муравейник, она, наконец, выбрала неприметный «прогулочный» костюм. Но нет, стесняться своей встречи с Мертоном она не будет, несмотря на побег из школы сразу после звонка. Не накинет капюшон, если кто-то их заметит. И, как доказательство самой себе, надела неоновые кеды, которые видно за версту. — Вот ты сам выбрал лакрицу будто не потому, что она черная, мистер оригинальный гот! И сидеть на математике решил с простой приспособленкой из стаи недостойных фисташек. Попахивает обманом, что ты считал меня какой-то особенной, — Марин подмигнула, хотя в горле уже стоял ком. — Чем твой выбор от моего, в таком случае, отличается? Это просто самый короткий путь в желаемое. Может, ты и сам не знаешь, что тебе нравится, Мертон. Его лицо загорелось даже сильнее от таких слов. — Значит, по-твоему, я лишь прикидываюсь кем-то? Захотел бы провести время с любой: Мелани, Софи, Кристой? Я, по-твоему, просто ухватился за первую попавшуюся возможность? — Мертон воткнул свой рожок в зазор между досками стола, и Марин ощутила, что он принял это близко к сердцу. На самом деле, именно этого она и боялась со вчерашнего вечера, когда ворочалась в постели, погасив свет: а что, если он просто использовал свой шанс, и ему на самом деле за счастье была бы абсолютно любая девушка из стаи, выразившая благосклонность? Ну всё, совсем катушки поехали. Она что, печалится, что Дингл на самом деле мог бы выбрать не ее? Марин фыркнула почти вслух, но осеклась, вспомнив, что сейчас важны не эгоистические мысли, а то, что Мертон недовольно отвернулся, изучая рябь на пруду ниже по склону, так, что стал виден его нетипичный профиль с острым носом и тонкой вздернутой губой. Обычно подначивать его было прикольно. Нравилось поддевать, будучи двусмысленной, выводить на реакцию. Он был таким живым и необычным в этот момент, что по ней бежал легкий холодок возбуждения, но в эти игры нельзя было бесконечно играть с таким человеком, как Дингл. — Нет, конечно, нет! Я имела в виду, что ты… Оказалось, Ван де Гаан совсем не умела просить прощения или подбирать слова утешения и сожаления. Надо было срочно что-то сказать, чтобы он просто не ушел, оставив ее в одиночестве под кленом, убежденный окончательно в ее посредственности, но слова тупо не шли на ум. Однако Мертон все равно понял. Тут же разочаровавшись от собственного взбрыка, он заговорил сбивчиво, опустив лицо и скрестив пальцы, чтобы не тряслись: — Нет, это ты меня прости… Что вообще я нес? Конечно, ты необычная, конечно, всё в тебе подлинно и прекрасно… Как будто стало еще хуже. Теперь уже Марин потупилась. Она сначала соврала ему, что необычная, потом пристыдила, а на самом деле обычной и была. Она ела фисташковое, потому что зам. капитана чирлидерш, Криста, ела клубничное, и ей не хотелось стоять с ней в одном ряду, ассоциироваться с той легкомысленностью. Но вообще-то Марин обожала клубничное, готова была удавиться за него. Теперь выходит, будто она делала это просто для того, чтобы выделиться. — Я… не знаю, что сказать, — выдала она совершенно честно. Не видя нисколько вины в действиях Марин, Дингл уже успел направить злость на себя: наверно, у нее и так хватало придурков, движимых исключительно размерами ее задницы при выдаче фантиковых, банальных, книжных комплиментов. А он ноль труда вложил, чтобы сказать ей что-то по-настоящему ценное, вместо этого выбрав без запроса анализировать замеченные в ней паттерны, да кому они сдались? Она была бы особенной, даже если бы ела клубничное, даже если бы ее звали самым скучным на земле именем «Анна Смит». Единственное, каждый раз, когда он слышал «гот» в пренебрежительном тоне, его коробило, но даже это он простил. — Я, как всегда, легко теряюсь и начинаю защищаться, если кто-то ставит под сомнения мои слова или характер… Я должен взять себя в руки, прости, — он повторил, шумно вдохнул, расправил плечи, помотал головой. — Плохо справляюсь с подколами насчет готики, становлюсь чувствительным, такой вот у меня недостаток. Ты не должна ничего в себе менять, это я должен. — Послушай… Он ожидал критицизма или оскорбления, ведь это же логично… А после она просто уйдет. — Я никогда больше не буду тебя подкалывать, слышишь? — Марин заглянула ему снизу в глаза. Он моргнул удивленно, не ожидая такого поворота: она собиралась измениться, чтобы учитывать его. Его. Это было так сюрреалистично… — Значит… Ты не уйдешь? Я не обидел тебя? — с надеждой. — Какой же я лузер… Все стало слишком сложно. Теперь она — лжец, и будет каждую минуту помнить об этом, пока он рядом. Мертон будет чистым, искренним и восхищенным, а Марин — маскирующейся, лишь бы он не узнал, что в ней и правда нет ничего особенного, кроме этих замечательных длинных ног. По крайней мере, подумала девушка, миновала опасность того, что Дингл уйдет. Очевидно, ее собственный уход беспокоил его, а значит, он никуда не собирался. — Нет. Никто не лузер, кроме тех, кто сознательно роет себе яму. А ты не такой. Ты просто… другой. Из другого типа материала. Мертон чуть оттаял (прямо как его мороженое, которое все еще, покосившись, торчало из стола), услышав ободряющие слова. В «ты не такой» звучало что-то вроде уважения, а не привычное ледяное пренебрежение. Он вынул рожок из щели, намереваясь продолжать есть, и с любопытством склонил голову. — Например, какой я материал? — Например… — Марин почувствовала, как позвоночник ее расслабляется, и она откинулась на спинку скамейки. Теперь они снова ведут свои обычные «необычные» разговоры. — Например… — она подняла глаза вверх, размышляя, — кусочек витража из церковного окна. Дингл ухмыльнулся, улавливая «готичный» смысл ассоциации. — Это звучит куда лучше, чем «кусочек придурка». Мороженое было съедено, и пара сидела на срубленном бревне, кидая кусочки купленного отдельно рожка уткам в пруду. — Я не принес тебе цветов… — сказал Мертон задумчиво, прервав установившуюся на время тишину. — Прости за прямоту, но я решил, что это не тот случай. — Не тот, конечно. Я выгляжу, будто вышла с собакой погулять, тут не до роз. — Я не умею дарить цветы. Но я принес тебе камень, — он порылся в кармане и достал довольно крупный хризоберилл зеленого цвета с эффектом «кошачьего глаза». Марин приняла его в изумлении, повертела в руках. Светлая полоса в его глубине оставалась всегда строго по центру, не важно, как она его поворачивала. Ни в какой чудаковатой викторине она не смогла бы догадаться, что Мертон подарит ей камень. — Этот эффект называется «чатоянс» и создаётся за счёт особого строения минерала, где свет отражается от тонких волокон, — пояснил Мертон. — В некоторых культурах кошачий глаз считался защитным талисманом. Ему приписывают способность оберегать владельца от сглаза, негативных энергий и несчастий. Именно поэтому он всегда был для меня особенным, вершиной моей небольшой, но очень значимой коллекции. А еще он ассоциируется с проницательностью и интуицией, возможностью быстро находить выход из сложных ситуаций. И по всем этим причинам я хочу, чтобы он был у тебя. Марин сжала камень в руке, чувствуя, как ей снова хочется заплакать от чувств. — Ты уверен, что хочешь отдать мне что-то столь важное для тебя? — Ты важнее для меня, — Мертон кинул кусочек вафли, попадая утке по кончику клюва. Часы неумолимо двигались к шести, и Марин поднялась. Следовало переодеться перед выходом в свет, помыть голову и, возможно, обновить макияж. Но запах глины и сырой, смешанной с ней листвы удерживал в объятиях парка, поэтому встать с полена было настоящим испытанием. — Пора уходить, темнеет. Он не повел ее до двери. Оставил у дорожки и проводил взглядом. Марин помахала ему от порога и пропала, и мир тут же стал тихим и пустым. Казалось, что она просто исчезает за своей дверью, как исчезает картинка с монитора, когда ты выключаешь компьютер. Хотелось догнать, распахнуть дверь и убедиться, что она все еще существует. *** Салон машины пах кожей. Кончики острых каблуков удобно уперлись в резиновый коврик и не скользили на виражах. Узенькие модные черные джинсы сидели замечательно, а на груди блистал крупный ромбовидный кулон из синего стекла. Роберто вел машину уверенно, словно давно слился с нею, а не прикатил от дилера позавчера. — Чудесно выглядишь, — сказал он лаконично, не отвлекаясь от дороги. — Знаешь, вообще-то, это боевик. Надеюсь, не будет скучно. — Конечно, не будет, — Ван де Гаан улыбнулась. Роберто остался доволен ответом. У кинотеатра уже роилась нарядная толпа. Припарковавшись из-за загрузки на другой стороне улицы, Роберто открыл перед Марин дверь и подал руку. — Надеюсь, преподов тут нет? — шепнул он насмешливо на ухо, когда они приблизились к дверям, у которых мелькали в руках гостей белые билетики с красной полосой. Места были отменные. Большое ведро попкорна разместилось на светлых брюках парня. «Только бы масляных пятен не оставило» — невпопад подумала Марин. Господи, какой же он был уместный и предусмотрительный: оберегал ее от давки, позаботился об угощении (купил не только попкорн, но и ее любимые шоколадки Твикс), а сейчас уютно обнимал за плечо, давая понять всем вокруг, что эта царица здесь не одна. В зале из-за полной посадки на всю мощь работал кондиционер, и Ван де Гаан накинула свое худи. Свет померк, и начался заливший все голубым светом фильм, который до глубины души потряс Марин идеями о свободе и выборе, самопожертвовании и предназначении. А когда Тринити призналась в любви Нео и поцеловала его, Роберто склонился к ней, проведя пальцем по скуле, а затем совсем без колебаний плавно прижался к ее губам и углубил поцелуй, почувствовав, что она отвечает. От наклона что-то выкатилось у нее из кармана худи и ударилось об пол. Марин прервала поцелуй и нагнулась, чтобы поднять это. Из темноты зала смотрел на нее своей белой полосой зеленый хризоберилл. *** Мертону хотелось не быть сегодня одному впервые за долгие годы. К тому же, стояла пятница. Потоптавшись в думах в коридоре после того, как вернулся от Марин, он накинул на себя первую попавшуюся куртку с вешалки — ей оказалась черная косуха отца. Дорога до центра была изучена — там находился клуб «Фабрика», куда все, кроме него, регулярно захаживали после школы. Мертон же обычно шел мимо, в захудалое полуподвальное помещение «Готической гильдии», куда кроме него на регулярные слеты приходило еще три-четыре панка из других школ. Сегодня в «Фабрике» тоже творился ажиотаж. Немного поразмыслив, глядя на неоновую вывеску, Мертон решил войти. Бомбила музыка, бармен чуть ли не в шесть рук разливал пиво, повсюду были знакомые, но отнюдь не дружелюбные лица сверстников. К счастью, следа ТнТ не было. Возможно, владелец их, наконец, занес в черный список. Мертон сел за стойку на единственный свободный круглый стул и пожалел, что не додумался убрать шипы из волос дома. Так, да в косухе, плюс градус легкого алкоголя и туман — его узнаваемость бы тут же снизилась, а значит, он смог бы остаться незамеченным дольше. Пиво было неплохим, а девчонки неподалеку сносно играли в боулинг. Мертон даже выбрал ту, за которую молчаливо болел, но на финальном раунде она начала сильно лажать и проиграла. Общее позитивное настроение постепенно заражало его, он посмотрел на пустой стакан и решил, что пока достаточно. — Сок? — дружелюбного улыбнулся бармен, уловив смысл взгляда на лице нового посетителя. Точно, он ведь совсем чужой и не знает о школьной репутации ничтожества Мертона. — Томатный, пожалуйста. Что ж, какой-то в жизни, как будто бы, появляется смысл. — Без водки, не «Мэри», — добавил он. — Мне семнадцать. — Ты думаешь, я бы тут долго проработал, если бы наливал школьникам водку? — мужчина хохотнул, запуская соковыжималку. Ого, не из пакета? Мда, он отстал от жизни. Оказывается, можно прилично провести время в клубе. Даже непривычный «дэнс» из колонок не раздражал. Бармен поставил перед ним на стол высокий стакан с соком, посолил, поперчил и воткнул в него яркий стебль сельдерея. — Прошу. Только буду благодарен, если ты умолчишь, что ранее я продал тебе пиво. Просто мне показалось, что тебе оно было сегодня необходимо. Мертон с улыбкой понимающе кивнул, расплатился и отпил. Соль приятно таяла на языке. Возможно, именно таковы на вкус поцелуи? Вряд ли они сладкие, с чего бы? Помада у девушек наверняка с сахаром, но кто же красит губы, чтобы тут же их стереть? Он осмотрел танцующий зал и задался вопросом, сколько из этих человек еще никогда в жизни никого, как и он, не целовали. И можно ли было бы заключить сделку… Например, с вон той странненькой, которая жалась в самый угол. Она явно не сама пришла. Кто-то приволок ее, а затем ушел танцевать. Но Мертон знал, что даже такие девушки его обычно отвергают. Хотя и не факт, что по тем же причинам, что и Софи Бакстер. Как ни странно, после парка ему нужен был этот контраст: забить уши, глаза, да, по сути, все органы чувств, чтобы хотя бы какое-то время не анализировать того, что происходило между ним и Марин. Может быть, он пришел сюда интуитивно. Интуиция у Мертона всегда работала отлично. И действительно, он ощущал что-то новое, находясь здесь. В следующий раз, если он случится, он обязательно подарит ей розы. Самые большие, самые красивые, какие найдет. Прошел легкий сентябрьский дождик, и неоновые вывески заведений удвоились, отражаясь от зеркальных луж, рассыпая дисперсно свет по участкам мокрого асфальта вокруг них. Косуха заперла жар помещения близко к телу, не давая осеннему вечернему воздуху остудить кожу Дингла под тонкой рубашкой, когда он остановился за захлопнутой дверью клуба. Из «Реалто» как раз вытекала людская река, полноводная разговорами о финале легендарного фильма. Деликатно придерживая за талию, Роберто вел активно жестикулирующую Марин Ван де Гаан к своей ярко желтой машине. Мертон узнал ее по худи, несмотря на то, что на голову до самых глаз был натянут капюшон.