Часть 12. Вечеринка

Грохот музыки в сумерках было слышно за квартал: Джонни приволок на лужайку Штефана сабвуфер. Щедрых размеров дом из белого кирпича хвастался иллюминацией. В каждом окне черной вырезкой на желтом фоне копошились тени рук, голов и очертания пивных бутылок. Переводя ручку коробки передач в «нейтрально», Джим присвистнул. — Неслабый отгрохали особнячок. Сложно будет делить при разводе. Ухоженная лужайка, у которой они припарковались, активно теряла приличный вид под ногами рассредоточенной молодежи, спонтанно смешивающейся в новые скопления время от времени. К двери авто тут же подлетел непонятно откуда взявшийся Томми: — Ну наконец-то, я уже устал отбивать ваши места. Он подал Ван де Гаан руку, помогая выйти из машины, и галантно поцеловал ее кисть, что смотрелось весьма комично, поскольку во второй руке квотербека дымился косяк. Марафет Марин навела с присущим усердием, при этом сохраняя флер легкой небрежности в образе. Локоны взъерошила пальцами, быстро сбрызнула лаком. Получилось ненавязчиво элегантно. Надевать платье было сложнее. Во-первых, оно как будто сопротивлялось, застревая на бедрах, пока девушка тянула его вверх по колготкам. Во-вторых, она словно на всеобщее обозрение облачалась в улику своей глупости. «Никто не знает», — повторяла она себе. И вообще, это на один вечер, последний отрыв со своими, а больше она ни на какие пати не пойдет. Действительно было что-то странное в том, что отбор проходил под личным наблюдением тех, кто даже хозяевами площадки не являлся. Может, если бы Штефан сам собирал людей, он и позвал бы Дингла… Пока эти свежие мысли роились под слоем локонов, они с Томми фланировали по лужайке к дверям и не остались незамеченными. Если бы только все эти люди, приветственно кивающие со знанием дела, восхищением, да и просто завистью, знали, как она устала внутри и сколько тона ушло на замазывание бессонных синяков под глазами. Но ничего, теперь точно только аквариум больших рыб, вдоволь простора и опарышей… то есть… корма. Марин ошеломило бурление, творящееся за дубовой дверью с золотой ручкой и глазком, когда Томми первой впустил ее внутрь. И впрямь опарыши… Внутри, за тесно набитым холлом, в полумраке гостиной на кожаных диванах уже вальяжно разлеглись друзья, окруженные цветастым месивом из джинс и топиков с пайетками. От баса звенело в ушах, да и в глазах рябило, потому что игроки бейсбольной команды сцепились в кольцо из массивных плеч и скакали под бит, задевая бошками люстру. В таких условиях пакеты из-под чипсов, на которые приходилось наступать то и дело, даже не хрустели, а лишь безмолвно сжимались под подошвой как в немом кино. Что ж, история не знает сослагательного наклонения, и сегодня здесь лишь те, кто всем приятен. А значит, вечер еще имеет шанс быть потрясающим, особенно если не думать о том, что сейчас, возможно, Кароль сидит в логове у Мертона, на сто процентов довольная тем, где она, в отличие от самой Марин, то и дела гонящей сомнения. Которая променяла бы шпильки на пушистые носки и его свитер, но нет пути назад. Она должна его ненавидеть, как и полагается. Так можно сделать вид, что ничего не болит. Марин достигла того самого охраняемого специально для нее места на диване, на котором уже находились Мел, Уилл, Элайджа и несколько чирлидерш, и со хмурым, отсутствующим выражением на лице, села, закинув ногу на ногу. Да, она определенно его ненавидит. Эту дурацкую улыбку — мечту ортодонта. Чертовы драные штаны на широком ремне. Кто так одевается? На дворе девяносто восьмой. — О чем задумалась? — уголки губ Элайджи приподнялись. Черная челка едва позволяла разглядеть глаза. — Сидра мне принеси, — распорядилась Ван де Гаан, игнорируя вопрос, и сбросила с себя морок воспоминаний. Парень мгновенно встал, даже не утруждаясь удивляться, какого хрена она им распоряжается, чтобы удалиться в сторону портативных холодильников. — Норм качает, да? — Уилл приобнимал за талию Софи Бакстер, крутя на пальцах брелок от своей недешевой машины. — Хороший плейлист, такое на Ибице играли в прошлом сезоне, — кивнула Марин. Софи закатила глаза и покрепче вцепилась в плечо Уилла. — Это там ты была с этим итальянцем, который тебя бросил? — Да, — улыбнулась Марин преспокойно. Элайджа вернулся с открытой бутылкой и поманил Уилла отойти в сторону. Бакстер неохотно сползла с коленей на обивку, задевая ногой Мел. — Ай! Не порви мне колготки! — Ты думаешь, твои колготки уцелеют до конца вечера? — хмыкнула чирлидерша. — Я не поняла, ты на что-то намекаешь? — Мел подняла густо прокрашенную бровь, поправляя серьги, запутавшиеся в волосах. — Если ты намекаешь на что-то, то тебе следует быть тоньше. Примерно как твой прозрачный топ. — Вряд ли могу быть тоньше твоих колготок. Нос Марин улавливал знакомую смесь табака, травы и духоты плотно забитого помещения. — Томми, может, потанцуем? — Мел, желая избавиться от общества Бакстер, а также по другим понятным причинам, потянула за руку Доукинса с дивана. Джим, до этого разглядывающий кого-то в толпе, занял его место, дружески обвивая плечо Марин рукой, чтобы оградить ее локоны от защемления бесконечным потоком студентов за спинкой дивана. Нет, Мертону тут точно не место, разве он мог бы пережить эту атмосферу? Мог бы он вот так закрыть мощным бицепсом ее маленькую фигурку, обеспечить место на диване, пока она опаздывала? Принес ли бы он ей напиток вот так галантно, как сейчас Элайджа передает бокал с красивой соломинкой, пожалуй, единственный уцелевший на весь дом, без того, чтобы ему сидр на голову надели по пути? Алкоголь прокатился по горлу и был проглочен, пальцы слегка онемели от первой волны. Она умела пить. Стало чуточку легче, мышцы лица разгладились, и Ван де Гаан сделала глубокий спокойный вдох. Софи Бакстер наблюдала за ней, пока Уилл снова усаживал ее себе на колени. — Чего смотришь? — Марин ухмыльнулась. — Я сняла колготки в машине. Или тебя это и привлекает? — Размечталась. — Правда? — рука Уилла коснулась ее колена. — Попридержи коней, друг, — она сняла его пальцы, словно дохлого осьминога, и снова отпила. Клубняк усилился, и слышать разговоры стало невозможно. Джим потащил ее танцевать. Слава богу, она балетки надела, потому что ноги ей бы отдавили. Как приятно было швырять волосы из стороны в сторону, хлеща по лицам, приседая в такт. Цвета смешались в черный, сиреневый, ярко-салатовый… Марин почудился новый запах — сливовый и пряный. Откуда не пойми сзади возник Томми, его руки легли на талию, они вместе задвигались единым целым. Язык во рту вдруг стал тяжелым, веки тоже. Она закрыла глаза, качаясь на волнах модных ритмов. Штефан разбирался в музыке, не зря ему доверили… Десятки рук взмыли вверх, заулюлюкала толпа, когда микрофон взял Кристиан, известный оратор из 11-3. — Уу-у-у-у-у-у-у! Вы пришли сюда отрываться! Быть счастливыми, молодыми, безбашенными! Покажем этой ночи, кто завтра будет править миром! Пошуми, старшая школа Плезентвилля! Как красив этот зал! Гостиная была будто не просто площадью с телеком и люстрой на восемь плафонов, а настоящим танцполом. Пол светился, словно был облит люминесцентной краской. Лица мерцали мириадами желтых и зеленых блесток, даже лица парней. Вдруг дыхание перехватило, будто кто-то сжал рукой трахею. Марин подавилась, ища рукой опору. Ее подхватил Элайджа, Томми поблизости уже не было. — Мне… нужно на воздух… — прохрипела она ему в ухо, когда дыхание восстановилось. — Да ладно, пойдем просто присядем вон там, на банкетке под лестницей, — он указал на распахнутый шкаф и чудом не занятый прямоугольный пуф внутри. — Нет, воздух. Листья там, все такое… — мысли путались. Чьи это огромные туфли летят по потолку..? Нет, это всего лишь Мел уходит наверх, увлекаемая Томми. Томми выглядит как собака. Нет, волк. Оборотень? Рукой нащупывая стену, Марин шла к входной двери. Та больше не была белой. На крапчатой доске было сложно найти ручку. К счастью, в дом ввалилась очередная порция покуривших снаружи, и Ван де Гаан выбралась, а за ней и Элайджа. Снаружи все окончательно перестало иметь смысл. Небо было фиолетовым, густым, как сметана. Оно вихрилось, подобно сливу в унитазе, засасывало в космос. Надо было держаться за траву. Марин упала на колени. — Держись, а то нас унесет! — взвизгнула она, таща Элайджу к земле. Он присел в недоумении. Она почти мгновенно подскочила: отовсюду лезли из черной травы золотые черви. — Уведи меня отсюда, уведи! Где ты, где… Она забыла, кто был рядом, озиралась, глядя в лицо озадаченного Элайджи, не узнавая, кто он такой. — Кто ты? Забери меня, забери! — она кинулась ему в руки. — Спрячь меня, небо засасывает! — Ван де Гаан хотела его обхватить, но он растворился, как облако. Она стояла на лужайке одна, не считая клубящихся у стен. Господи, что теперь делать? — Мертон! — позвала она. — Мертон, помоги! — Малышка, пошли в дом, приляжем, отдохнешь. Я тут. Повернув голову, она подскочила. Элайджа и Уилл стояли прямо напротив нее, словно выросли из земли. — Что с ней, дебил? — Все, как ты заказывал. — Я такого не заказывал. Уилл взял Марин под руку: — Пойдем в дом, там нет неба, пошли. Уилл просигналил второму мотком головы, и они повели ее за обе руки, как детсадовца. Зайдя в дом, Уилл взял Марин на руки и поднял по лестнице. На втором этаже Элайджа пробовал дергать ручки комнат вдоль по коридору, но все они были заперты. Уилл прошел дальше и ногой наугад распахнул дверь одной из дальних спален. Послышался женский визг. Мел отпрянула от Томми, хватая бюстгальтер и кофточку. — Что вы тут забыли, идиоты, пошли вон! — Освободи место! Марин плохо, — Уилл практически кинул Ван де Гаан на кровать подле Мел и достал жвачку. — Дурдом какой-то. Элайджа, присмотри за ней. В дверях показался одноклассник, Лео. Он бегло осмотрел комнату. — Доукинс здесь? — Тут я, — ответил растерянный плотностью событий Томми, который все еще сидел у изголовья. — Тебя там внизу ждет какая-то француженка… — Кароль? — Доукинс будто мгновенно потерял интерес к Мел, поднимаясь на ноги. — Да, вроде… — Слушай, надо узнать, что там, — Томми наспех застегнул рубашку, в глазах новообретенный огонь, — увидимся внизу, ладно? — не дожидаясь ответа, парень вылетел из дверей. — Ниче сиськи, Фарбендермессер, — ухмыльнулся Уилл. — Не запаковывай. — Да пошел ты, идиот! — она накинула кофточку и тоже яростно зашагала на выход. Уилл потрусил за ней. — Мел… — прохрипела Марин, но той уже и след простыл. — Ложись давай, — Элайджа закинул ноги Марин на постель, сам закрыл дверь и лег рядом. — Ну что, расскажи, что ты видела там? Все плохо, все очень плохо… Рука парня ползла вверх по колену. Оторванная от тела, ползла к краю подола, вторая путалась в волосах, как скорпион. Две оторванные руки. — Что тебе нужно? — выдавила она в ужасе. — Не так уж много, ты, главное, никому не говори, ладно? Да черт, ничего ты и сама не вспомнишь… Иди сюда. Хоть бы эти конечности сгорели в геене огненной, но она не могла пошевелиться. — Мертон, спаси! — крикнула Марин так, что уши заложило. Но за пределами комнаты никто бы не услышал все равно. Пол трясся от басов, пум, пум, пурурум. Пум пум пурурум. Пурурум. Пуруруру-пурурум. — Знаешь, мне начинает это надоедать, — конечности обвили ее талию и потянули к себе. — Хватит придуриваться, принцесса. Марин начала брыкаться, цепляться за покрывало. Борясь за каждое движение, она дотянулась до беспроводной телефонной трубки на прикроватной тумбе и ударила ею Элайджу по голове. — Ты пизданутая что ли? — взвыл тот. Марин подскочила и выбежала из комнаты, едва ориентируясь в коридоре, который казался бесконечным. *** Мертон в кровати перебирал четки из агата. Всего час ночи, но сон отказался посещать готическое логово. И не то чтобы интуиция, но… дискомфорт, царапина… «Трлрлрл…» — раздался звонок. «Трлрлрл». Дингл протянул руку к трубке, удивленный. — Алло. Скрип, гам, музыка и ее неразборчивые лепетания. Голос, который он узнал бы даже под водой. Мертон сел в кровати, протирая глаза. — Привет… поздно уже. Всё в порядке? — М-м-м… Мерт… хмм… ты можешь забрать меня? Парня кольнула тревога и растерянность — голос у Ван де Гаан был пьяный, заплетающийся. — Забрать? Где ты? Всё нормально? — Окей, Мерт… хмм… гараж… мс… ю… Он напрягся, пытаясь разобрать ее слова. Музыка и голоса на фоне — значит, она всё ещё на вечеринке. — Хорошо, не двигайся, я еду. Не клади трубку. Вы же на Гроув стрит? Но она кидает ее, и ему достаются лишь протяжные гудки. — Чёрт! — слово вылетело в воздух слишком громко. Натянув штаны, Мертон схватил ключи и выбежал из дома к гаражу, куда поставил на ночь катафалк. Проще прокрасться, чем объяснять родителям, куда он под покровом ночи собрался с такой решительностью. Но он должен знать, что с ней все хорошо. Должен… Дингл ехал по тёмным улицам, ночная тишина прерывалась лишь одинокими проезжающими машинами, преимущественно подозрительного вида. Поворачивая на автомате меж кварталов, сначала заросших, а затем богатых, ухоженных лужаек, он пытался убедить себя, что ничего страшного не случилось, но сердце колотилось все равно. И вот он — дом из белого кирпича с огромными окнами, вульгарно используемый кучкой необузданных старшеклассников. Кто-то держится руками за декоративную тую, пытаясь устоять на ногах, парочке уже и это поздно: тела раскиданы в траве, парень в желтой бейсболке уже отрубился, рядом непонятное тело все еще что-то мямлит. Мертон, заехав двумя колесами на пешеходную часть, остановил машину и вышел, ища глазами гараж. И вот они — группа шумных, пьяных, черные толстовки вперемешку с блестящими платьями девчонок. Кто-то целуется у стены, кто-то передает бутылку. И среди них — она, осевшая у стены с пластиковым стаканом в руке. С нарастающей тревогой, Мертон подошел, игнорируя всех остальных. Он сел на колени подле Марин, ее волосы были растрепаны, глаза мутные, одежда сбилась. — Эй, ты меня слышишь? — он положил руку на плечо. Девушка медленно сфокусировала взгляд и, словно из забытия, улыбнулась неровно: — Ты пришёл… — Да, да, как просила. Пошли, вытащу тебя отсюда. Дингл подхватил ее под руки и поднял, помогая опереться на себя, Марин споткнулась, но он удержал. — Осторожно, спокойно. Дойдем до машины. Сможешь идти? Наконец-то кто-то заметил его появление. — Эй, а этот что тут делает? Уилл появился из ниоткуда. И как он это проворачивает? — Куда ты ее тащишь, дебил? — вклинился Томми, отлипший от общества Кароль, стоявшей тут же. — Убери свои руки с моей подруги. — Пошел ты к херам, Томми! — выплюнула Марин и снова споткнулась. — Офонарела?! Куда ты собралась с этим пиздюком? — Ну разумеется, она отчаливает! — яд так и сочился из тона, которым Уилл это произнес. — Они же дружки, твикс. Все уставились на него в непонимании. — Она постоянно где-то там же, где и он! Звала его… полчаса назад. Раздался смех, гудение и свистки вслед. — Не забудь хорошо помыться после этого, Марин! Кароль стояла, как вкопанная, наблюдая за тем, как Мертон вел Ван де Гаан все дальше, стиснув зубы, игнорируя комментарии. Она была теплой под его ладонями, и, несмотря на градус, пахла чем-то знакомым и родным. — Это начиналось хорошо, — пробормотала она. — «Хорошо»? Ты пьяна в стельку, едва стоишь. О чем ты вообще думала, столько пить? — Я не то чтобы оч… много пила. Мне п-плохо. Иначе не подумала бы звонить. — Нет, наверное, не позвонила бы. Ты же ясно дала понять, что в трезвом виде я не в списке твоих любимчиков. Но даже если ты — головная боль, ты все равно моя головная боль. — Я не твоя, — пробормотала Марин куда-то в плечо заученные, все еще зачем-то лезущие на свет верования. Его кольнуло, но Мертон постарался этого не показать. — Правда? Тогда зачем ты позвала меня, а? Она молчала, продолжая идти, держась за его плечо. За спиной все еще раздавались реплики и свист. — Упрямая, знаешь? Даже когда пьяна вусмерть, не перестаёшь быть сложной. Они наконец добрались до машины. Мертон усадил ее, пристегнул ремень. — Не засыпай, слышишь? Я не собираюсь тащить тебя на руках. Она едва кивнула, уже почти засыпая. Дингл усмехнулся: — Завтра у тебя будет чудовищное похмелье. Я никогда в жизни так не накидывался. Мертон захлопнул дверь, обошел машину, сел на водительское и завел мотор. — Почему ты такой «бла», — Марин закатила глаза. — Я выпила всего один сидр. — «Бла»? Вот это уровень. Может, в следующий раз выберешь классические оскорбления вроде «зануда» или «скучный»? — Куда, чёрт возьми, ты меня везёшь? — она вылупилась в окно, словно впервые видела поворот с Гроув стрит на Линкольн лейн. — Домой, Эйнштейн. Куда ещё я мог бы тебя вести в час ночи? Он нашел ключи в ее сумочке, чудом не забытой где-то там на траве. Дом пахнул прохладой одиночества. Мертон щелкнул выключателем, и желтый свет заставил обоих прищуриться. Кажется, Марин стало гораздо лучше, она уже могла самостоятельно ходить и присмирела. Тем не менее Мертон держал её за холодную ручку на всякий случай, когда они стали подниматься по лестнице в комнату. Комната ждала ее все в том же раздрае, в котором была покинута. Марин устыдилась того, что кровать напоминала скорее кокон гусеницы, а на полу лежал ворох косметики вперемешку с колготками. Но Дингл всего этого не заметил. Он осторожно посадил Марин на край кровати и присел, чтобы снять с нее балетки. Он размял оголенные ноги, прощупав каждый пальчик, возвращая им циркуляцию, даря тепло своих рук. — Так лучше? — Весьма… — Ложись, я принесу воды. Она послушно залезла под одеяла, как была, в одежде. Мертон пропал, лишь его шаги застучали вниз по лестнице. Она смотрела на дверь и думала, но это получалось плохо. События в жутком доме, полном опарышей, никак не могли оформиться в понимание, что же произошло. Все еще немного потряхивало от вспышек флэшбеков галлюцинаций. Видения казались липкими, лица — уродливыми несмотря на то, что собрались самые модные, популярные и красивые старшеклассники. От всего этого веяло могильным холодом и горечью разочарования. Но свет зажегся, едва она увидела его обеспокоенное лицо, деланная ненависть не выстояла и минуты, потому что во всем мраке ненастоящей красоты тепло исходило лишь от него, гота в черных одеждах с черепами на брелоке. Как она могла списать его, как вышедший из моды аксессуар, когда все нутро тянулось к его присутствию? Где Мертон — там нет страха и отчаянья. Там искренность в своей самой сырой, скромной, трогательной форме. Мысли давались тяжело, но все самое главное было на уровне чувств. Марин растворялась в спокойствии, как никогда в жизни. Разве что, так же она ощущала себя, когда была совсем ребёнком, не ведавшим о том, сколько проблем может наделать любовь. Особенно — потаенная. Марин жадными глотками осушила стакан воды и закашлялась, но мгновенно почувствовала себя лучше. Мертон отнес ее балетки за дверь, размышляя, затолкать ли ее в душ перед сном, или это будет совсем неловко, но вернувшись застал лишь разворошенную кровать и кончики ее волос, исчезнувшие за закрытой дверью. Значит, сама пошла. Дингл сел на стул и обхватил руками голову под звук льющейся воды. Зыбкие пески затягивали его все глубже, но он не мог понять, почему до сих пор не ощущал себя из-за этого дураком. Он поднял трубку и набрал домашний номер. Трубку взяла Бекки, кузина, вернувшаяся с затянувшейся летней практики в университете и решившая заскочить навестить родственников по пути домой в Кливленд. Получив с нее обещание его прикрыть, Мертон положил трубку. Несмотря на мягкий уют спальни, он не мог отделаться от чувства гнетущего одиночества, которым был пропитан весь этот пустой дом, за пределами этой двери. Комната соседки пустовала который месяц, по холлам витало безмолвие, не разбавленное даже тиканьем кухонных часов, поскольку те были увезены в чемодане владелицы. И здесь, в островке из бумажек, приделанных к пробковой доске, разбросанных журналов, флаконов воды для тела и лака для ногтей, Марин старалась сохранить свой островок жизни и тепла. Волшебный, неведомый женский мир распростертых в хаосе мелочей, он был Мертону чужд и прекрасен. Гот выдвинул один из шкафчиков, в нем рядами лежали цветные блестящие маркеры. Вряд ли был хоть один объект, который присутствовал бы сразу и в его, и в ее комнате. Щелкнула ручка, и Марин вышла, одетая в пижаму из сорочки и брюк. Совершенно чистое от косметики лицо было ангельски безупречным, волосы подвыпрямились от настойчивых пасов расчески, и пушились. Мертон слегка онемел, любуясь, застыв на стуле. Затем, опомнившись, встал, отодвигая край одеяла. — Теперь ложись. — Но я хотела еще… — Завтра, завтра. Она забралась в подушки, нырнув в уютный кокон по самую шею. Парень щелкнул выключателем, и, посмотрев на нее последний раз, пошел к двери. — Ну пока. Береги себя. — Стой! — она подскочила, садясь в кровати. Он удивленно остановился. — Останься… пожалуйста. Хотя бы, пока я не усну, — сказала Марин тише, даже смущенно, но взгляда не отвела. Мертон вздохнул, убирая руки в карманы. Несколько казавшиеся бесконечно длинными секунд они смотрели друг на друга в тишине. — Я люблю тебя, — сказала наконец Марин тихо. В полумраке комнаты ее силуэт казался почти нереальным. Призрак, сотканный из теней, материализовавший себя. В глазах не было слез, но он чувствовал их в голосе, и в этот раз не поверить ей было невозможно. Она откинула край одеяла, и Мертон лег туда — в ее раскрытые объятия, насыщенные легким запахом мыла с нотами мяты. Ее руки обвили шею гота, губы влажно мазнули по краю губ и щеке, оставляя след. Мертон почувствовал, как усиливается и тут же угасает тревога. Это была капитуляция с ее стороны, и в каждом микродвижении ощущалась перемена. Марин ластилась, ее объятия были удушающе сладки. Он хотел этого слишком сильно, чтобы сомневаться, самоуничижаться и списать все на случай. Тем более, что девушка уже дотянулась до его спины и, ухватив футболку, потянула ее вверх, через голову. Раздевшись, Дингл ощутил, как впервые не смущается своего тела. Глаза Марин гуляли по его торсу, но недолго, потому что, не в состоянии больше выдерживать напора чувств, она прижала его к себе, и сердце парня заколотилось как бешеное. Мягкая грудь и плоский живот транслировали нежное тепло сквозь последний разделяющий их предмет одежды — ее сорочку. Ван де Гаан огладила его щеку тыльной стороной ладони. Ощущение рук на его лице вызвало мурашки, словно бабочки сели на него. И ничего, кроме блестящих глаз, уже было не видно, когда Марин прижалась своим лбом к его. Девичье дыхание частое, прерывистое, обдало его, и он, впервые без страха, но с неистовструющим вихрем внутри, накинулся на ее губы. Они сплелись, вникая друг в друга, открывая заново, медовой сладостью первой любви. Хотелось быть ближе, еще ближе! Он ответно потянул ее на себя, пытаясь говорить между поцелуями, но слова не шли. Ни одна девушка еще не касалась его обнаженной груди так, и от того, что Марин льнула к нему, его сердце потеряло любой здоровый ритм. «Ты пахнешь так дико, как человек заблудившийся… словно нечто совершенно новое, не похожее на всех других». Он не понял даже, произнесла ли она это, или между ними случилась настоящая телепатия. Мертон начал опускать поцелуи к ее ключице с закрытыми глазами. Он зарыл пальцы в ее мягких волосах, перебирая прядки, играя с ними, тонкие губы коснулись остро выпирающей косточки. Ее тело охватила дрожь удовольствия, ногти впились в его обнаженные плечи. Марин перебросила одну ногу над его, притягивая еще ближе. Желание захлестнуло ее с полной силой. Ничего не было слаще, чем сегодня. Совершенно. Никакие покупки, подруги, путешествия… Слова Марин о том, что он не похож на других, сделали Мертона счастливым. Его тело тянулось к ее прикосновениям, но при этом он сам стремился сорвать, словно спелые ягоды, стоны с ее губ. Теперь все будет по-другому, ничего больше не будет, как прежде. Никогда. Рисуя языком линии на ключицах, он вспоминал их первый поцелуй у него дома на диване. Те совсем недавние времена казались сейчас древними, как мир, но уже сегодня, сейчас писалась новая история. Его пальцы нашли пуговицы ее сорочки. Он должен был коснуться ее по-настоящему, кожей. Включить ее в свой мир, сомкнув руки на ее голой спине. И не осталось больше страха неудачи, как и скованности от мезальянса. Она была его, и говорила это всем своим телом. Ласки Дингла отзывались дрожью в теле девушки. Она касалась его трицепсов и шеи, не по мужски гладкой и упругой кожи, и чувствовала себя на седьмом небе, впервые позволяя себе, главное, себе признаться — он свел ее с ума. Голова шла кругом от мимолетных взглядов, брошенных на нее из-под бровей, когда он на мгновение отрывался от ее кожи после поцелуя дорожкой на месте каждой открытой пуговицы. Марин выскользнула из пижамной сорочки, а затем штанов, снова ловя его губы на своих, а руки впервые — беспрепятственно на своем теле. Девушка потянулась ниже, к его ширинке, и расстегнула джинсы. — Марин… это… это безумие… Ты… ты безумная… Он захлебывался словами, чувствуя под руками полушария ее освобожденных грудей. Марин не ждала от него слов, кусала губы почти в неистовстве, прогибаясь в спине в ответ на его касания. Казалось, руки Мертона были везде — на груди, за спиной, на бедрах, между бедрами. Она прижимала его ногой к себе, напряжение достигло пика. — Я… люблю тебя… Мертон… — она отрывалась на доли секунды, чтобы выговорить слова по частям. — Люблю тебя… слышишь? Марин перекатила его поверх себя, он оторвался, тяжело дыша, сел. Со своей позиции Ван де Гаан видела его поджарые мышцы так близко, как никогда, и все внутри сводило от желания. Он здесь и никуда не собирается… Или? Ночной свет делал ее тонкую распластанную фигуру голубоватой. Насытишви глаза совершенством, Мертон понял, что его не остановит даже ядерный взрыв. Он обменял бы любую мечту на этот самый момент, даже если на этом бы все кончилось. Девушка провела настойчивой рукой по его белью, и он зажмурился: касание вскипятило всю кровь в нем. Черт, неужели он и правда собирается сделать это? Ее лицо было так прекрасно, мягко и в то же время соблазнительно. Глаза были решительны и даже ободряющи. Он снова наклонился к ее груди, позволяя впервые губам испробовать ее. Марин испустила тонкий стон и вскинула руки за голову. Они соприкасались телами под одеялом, но даже оставшиеся на них незначительные тряпки настойчиво становились лишними. Ощущение ее тела рядом затуманивало разум от удовольствия, голова, кажется, была готова взорваться, но Мертон чувствовал себя… потрясающе… как будто реальность вдруг принципиально решила показать ему, какой бывает жизнь у других, у счастливчиков. Но он и понятия не имел, что впервые в жизни обскакал Томми Доукинса, и не потому, что Марин ему что-то позволила, а потому что Томми никогда не была ведома такая страсть. …И вот она уже снова тянет его на себя, второй рукой целпяя резинку его белья. Марин видела, как закатились его глаза в неистовстве, как ресницы легли на щеки, а складка меж бровей стала более выраженной, и вот они оба раздеты, беззащитны и в то же время никогда еще не были так ошеломляюще сильны. Мертон, целуя уголки губ, скулы и мочку уха, пропустил пальцы правой руки сквозь ее, отдаляя руку по простыне. Запах тела Ван де Гаан опьянил его до состояния потери последних здравых мыслей в голове. Марин захлебывалась желанием, ощущая его твердость внизу, позволяя ему тереться о ее упругое тело. Ее свободная рука нащупала выдвижной ящик, а в нем — пачку презервативов. Она открыла ее неглядя и протянула Мертону одну упаковку. Он взял ее и несколько секунд смотрел, словно осознавая, что это. Открывая конвертик, он бросил на Марин взгляд, словно давая ей последний шанс передумать. Никогда в жизни она еще ни в чем не была так уверена. Красивая легкая улыбка была на ее губах в этот момент, хотя ноги уже сводило от возбуждения. И вот, наконец он разобрался и снова оказался так близко, что она могла пересчитать его ресницы. Тяжесть его тела, тепло кожи и… протяжный вздох. Она закусила губу, прогнулась в спине еще сильнее, ощущая его в себе, а затем подалась навстречу, согнув ноги в коленях. На нем все еще была одна из его готических цепей, сейчас она касалась ее подбородка. Марин приоткрыла губы и взяла ее в свой рот. Она жаждала каждой его частицы. О господи, его фигура сводила ее с ума! Дингл прижался к ней, пробуя совершать первые движения. Его тело дрожало от невероятных ощущений. Никогда еще Мертон не ощущал себя таким живым. Он был ее, полностью и безоговорочно. Он не мог бороться. Он не хотел бороться. Пусть она делает с ним все, что захочет. Гот уткнулся носом в ее шею, влажно выдыхая на каждый толчок. — Ты совершенна… ты совершенна, Марин. Он снова переплел свои пальцы с ее, другой рукой держал ее грудь, нежно перебирая между фаланг вершину. Марин чувствовала черствые покалывания его уложенных гелем волос на своей щеке и обхватила его ногами, желая раствориться во всем, чем был Дингл, без остатка. Должно быть, она выглядела сейчас как россыпь бриллиантов, потому что именно так ощущала себя, отдаваясь ему с неистовством. — Я одержим тобой. Ты сводишь меня с ума, ты делаешь меня безумным, — он шептал, прижимаясь щекой к щеке с закрытыми глазами. Его движения, слова, запах, всё — было блаженством. Одеяло сбилось на сторону и вся сцена обрела новое качество — мы не стесняемся, наша любовь — вот она, беспардонная, открытая, сырая, практически животная. Марин ощутила, что почти дошла до предела. Она притянула Мертона к своим губам. Еще несколько качков, и ее разорвало на атомы под его телом. Волосы разлетелись по сторонам, она зажмурилась, сжимая его кисть. Ее тело выгнулось, стоны заполнили его уши… Утопая в море ощущений, полностью поглощенный Марин, Мертон ускорился, через несколько секунд оказавшись там же, где и она, в ослепительном мире близости. Вот это ночь… От его шипов из геля почти ничего не осталось. Руки Дингла по инерции продолжали блуждать по ее изгибам, пальцы как будто стремились запомнить каждый дюйм тела Марин Ван де Гаан. Тихо тикали часы, но время стояло.