Глава 25. Дитя.

My heart is black as can be

Your heart is brighter than the sun

My body hangs from the rope

Your body lays gently in sleep

You’re not a monster

I’m not a monster

But we have monsters inside of us

I’m tired of endless decay

You’re tired of being alone

One day I’ll kiss you goodnight

One day you will sing me to rest

Мое сердце черное, как смоль

Твое сердце ярче солнца

Мое тело висит на веревке

Твое тело нежно прижимается ко мне

Ты не монстр, я не монстр

Но у нас внутри есть монстры

Ты не монстр, я не монстр

Но у нас внутри есть монстры

Я устал от бесконечного разложения

Ты устала быть одна

Однажды я поцелую тебя на ночь

Однажды ты споешь мне, чтобы я отдохнул

[MISSIO - Monsters (Inside of Us)]

***

Астарион проснулся резко, будто от толчка. Растерянно распахнул глаза — вокруг ещё было темно, солнце не взошло. Он повернул голову вправо. Лаура лежала на спине, даже не укрывшись — видно, уснула совсем недавно. Сон не был сном: она вздрагивала, ворочалась, лицо то стягивала скорбь, то искажалось словно от боли. Он приподнялся и осторожно провёл ладонью по её плечу. Девушка тут же открыла глаза — пустым, непонимающим взглядом посмотрела на него — и через секунду, узнав его прикосновение, выдохнула и снова сомкнула веки. Дыхание выровнялось. Пальцы разжались. Тело сразу расслабилось. Занятно было теперь разбирать собственные чувства. Как всё переменилось. Раньше Астариону не было дела ни до кого, кроме себя и своей драгоценной шкуры. Главное — не попасться охотникам и не вернуться в ненавистный особняк. А теперь — она. Его. Его женщина. Смешно и в то же время тревожно. Как же хотелось бы наконец сбросить оковы прошлого, чтобы чувствовать по-настоящему и без страха принимать всё, что дают её объятия, её губы, её тело. Но настырная мысль не отпускала: он использует её. Всё ещё привязывает к себе ради целей. Продаёт себя в обмен на свободу, защиту, дружбу… Чем ближе она к нему, тем сильнее росло это чувство. И ещё страх. Тупой, упрямый страх, что Касадор вернёт его. Что, вкусив свободы выбора, права наслаждаться и жить для себя, он в один миг лишится всего и снова окажется в прошлом, от которого воротит. Тот ублюдок и умереть не даст. Будет наслаждаться вдвойне мучениями отродья, успевшего попробовать счастье. Астарион тяжело выдохнул. Он вновь приподнялся на локте, укрыл Лауру плащом, чтобы не мёрзла. Посидел ещё мгновение, прислушиваясь к раннему утру — где-то потрескивали угли, снаружи скреблась по доскам ветка. Он поднялся, бесшумно перешагнул через раскиданные ремни и сумку, нащупал у стены сапоги. Надо пройтись. Снаружи пахло сыростью и золой. Над стенами крепости висел густой предрассветный мрак. В костре тлели угли, над ними колыхался тонкий дым. Где-то на стене чирикнула птица, взмах крылышек — и снова тишина. Астарион провёл языком по клыкам. Жажда шевельнулась в груди, но он сжал челюсти до хруста. Не сейчас. Прошёлся по дворику, разминая плечи и запястья, будто пытаясь выдавить из тела застрявшее беспокойство. Потом остановился, запрокинул голову в темноту — звёзды побледнели, луна скрылась. Скоро появятся первые лучи солнца. Эльф легко взбежал на крепостную стену — туда, где они вчера сидели, — и замер, ожидая рассвет. Вновь видеть солнце было непередаваемо; он чувствовал себя почти живым. Если бы не проклятый голод. И не подлая мысль, что всё это скоро закончится: стоит избавиться от личинки — и он снова будет принадлежать ночи, а солнце станет смертоносным огненным светилом. Астарион тоскливо выдохнул. Размышления о том, что существует способ стать «живым вампиром», не отпускали. В нём просыпалась безумная надежда: вдруг получится заполучить это всё самому! Как бы это было великолепно — не зависеть ни от кого, ни от чего и тем более избавиться от этого вечного голода. — Забудь, идиот. У тебя ничего не выйдет, — пробормотал мужчина себе под нос. Мысль потянула следом другую — о книге Тхая, которую он упрямо продолжал таскать с собой. Каждый раз, раскрывая фолиант, Астарион надеялся: в этот раз она покорится и раскроет тайны. Он почти не сомневался — подробности ритуала скрыты внутри. В этой книге были собраны всякие разные гнусности и чудовищные эксперименты. Настолько омерзительные, что даже его искушённому взгляду бывало не по себе. А ведь он не только видел подобный ужас — кое-что пришлось пережить на собственной шкуре. Астарион передёрнул плечами, отбрасывая наваждение. Дальше определённых глав книга его просто не пускала: стоило попытаться перевернуть страницу, как на него опускалась могильная тьма, будто пелена, а голоса мёртвых шептали, рычали, угрожали, тянули к себе. От этих видений становилось по-настоящему страшно; поднимался необузданный, первобытный страх. А показать фолиант Гейлу мешала гордость. К тому же он не был уверен, что маг вообще вернёт такую вещь. Первые лучи солнца прорезали небо, и Астарион блаженно улыбнулся, разворачиваясь навстречу свету. Тёплое сияние ложилось на кожу, согревало, проникало в каждую клетку. Он стоял неподвижно, наслаждаясь каждым мгновением. Солнце ласкало лицо, пальцы рук, пробивалось сквозь волосы. Спустя четверть часа вампир тихо вздохнул и спустился обратно во дворик. Здесь всё ещё держалась утренняя сырость и прохлада; прямые лучи появятся не раньше чем через час. Лагерь всё ещё спал. Астарион бродил по лагерю, собирая сухие ветки и доски для костра. Проходя мимо палатки Карлах, он заметил в стороне какой-то громоздкий ком из шерсти и перьев. Приглядевшись, усмехнулся: медвесыч и Шкряб прижавшись друг к другу крепко спали, а между ними, укутанная в плащ — Арабелла. Троица выглядела так, будто срослась в один причудливый организм, который сопит, дёргает лапками и периодически поскуливает. Кажется, отряд окончательно превратился в передвижной цирк странностей. И всё же… он не испытывал к этому отвращения. Странно. Иссохший говорил, что когда они доберутся до Врат, девчонка пойдёт своей дорогой. Но глядя на эту картину, Астарион почему-то засомневался. Мысль расспросить загадочного скелета о ритуале пришла неожиданно. Эльф бросил собранные ветки у кострища и обошёл лагерь. За последние дни все так устали, что даже не заметили, как Иссохший пропал из виду. Последний раз вампир видел его ещё в «Последнем свете», где тот перебирал древние свитки в тёмном углу двора, явно избегая общества. И вот теперь мужчина облазил все закоулки лагеря — ни следа. Что ж, видимо не судьба. Зачем вообще эта нежить перемещался с ними? Астарион вернулся к костру, пошевелил тлеющие угли, раздувая их, подбросил ветки и пару поленьев. Пламя вспыхнуло мгновенно, жарко и живо. Эльф сходил за чайником, набрал воды и поставил его на огонь. Кто бы первым ни проснулся, горячий напиток точно поднимет настроение. Забавно, но такие мелочи давно стали для него привычными. Он действительно изменился. Чтобы скоротать время, взялся подгонять новый плащ под свой рост. Старый раздражал — к концу дня его полы всегда были в грязи и сырости. За этой тихой работой время летело быстро. Вскоре первые солнечные лучи добрались до дворика. Показалась Шэдоухарт, потом Гейл - ранние пташки. На их приветствия Астарион лишь кивал, продолжая шить. Лагерь постепенно оживал: слышались голоса, звон посуды, кто-то возился у палаток. Когда плащ был готов, внимание вампира привлекла перебранка между Лаэзель и Минтарой. Дроу хриплым голосом настаивала, пытаясь переубедить гитьянку в необходимости разведки: — Я тебе говорю, мало ли что нас поджидает на подходе к городу. Сектанты, разбойники… Тактически верно отправить пару бойцов на разведку. — Тц-к! — фыркнула гитьянка. — Нас целая толпа. Сомневаюсь, что после того, как мы разворошили иллитидское гнездо под Башнями, нас испугают какие-то разбойники. Астарион скрестил руки на груди и с лёгкой усмешкой заметил: — Дамы, ещё утро, а вы уже ссоритесь из-за ерунды. Обе разом обернулись и смерили его таким взглядом, что сердце у эльфа на секунду ушло в пятки. Похоже, зря вмешался. Минтара повернулась к нему, и её голос прозвучал мягко, но с таким давлением, что хотелось ответить честно и без колебаний: — Дартиир. А что думаешь ты? Астарион замер на долю секунды. Какая разница, что он думает? Ни стратег, ни воитель. Но взгляд дроу был такой пронзительный, что спорить не хотелось. Да и боялся он её, пожалуй, больше, чем Лаэзель. О жестокости гитьянок слышал немало, но зверства дроу видел своими глазами, и не раз. Вампир криво усмехнулся и поднял ладони, будто сдаваясь: — Минтара, я согласен с тобой. Особенно учитывая, что с нами ребёнок, зверьё и волшебник, который вряд ли переживёт внезапное нападение… Дроу хохотнула, кивнув с довольным видом. — Это точно. Минус магов в том, что живут они недолго. Как там вашего зовут? Никогда их имён не запоминаю. Моргнёшь — а он уже издох. Она на секунду задумалась, а затем решительно добавила: — Ну, раз ты согласен, значит, идёшь со мной на разведку. Лаэзель мстительно ухмыльнулась, прикрыла рот ладонью и сделала вид, что чихает: — Апчхи, — и скороговоркой добавила, — жополиз. Астарион не удержался и всё таки съязвил. — Тебе бы подлечиться, дорогая, — протянул он с ядовитой сладостью в голосе. — Вирус высокомерия, похоже, прогрессирует. Лаэзель только фыркнула, готовая выдать ещё колкость, но Минтара метнула на обоих такой взгляд, что казалось даже воздух вокруг мгновенно похолодел. Вампир мгновенно решил, что продолжать дискуссию — затея сомнительная. — Значит, разведка, — произнёс он уже более покладистым тоном, поворачиваясь паладинше. — Значит — разведка, — подтвердила дроу, не скрывая хищного удовлетворения. Спустя несколько минут, вооружившись луком, вампир нехотя поплёлся вслед за дроу.

***

«Отец, ты будешь мною гордиться», — как эхо, вновь и вновь звучало в голове Лауры. Она резко открыла глаза, словно кто-то окликнул по имени. Поспать нормально так и не удалось. Да и разве можно обрести спокойствие, когда прошлое наваливается с такой силой? Эльфийка поднялась, массируя виски, и вышла из сарая. Яркий свет солнца ударил в глаза, так что пришлось зажмуриться. День начинался. Лагерь жил своей утренней жизнью: кто-то точил оружие, кто-то уже варил что-то на огне, кто-то негромко переговаривался у стен. Лаура подошла к походной кухне, бросила взгляд в котелок. Внутри, покрытое мутной плёнкой застывшего жира, поблёскивало вчерашнее рагу. Её передёрнуло. Нет, завтрак точно будет без неё. Глаза остановились на бутылке “Ашабского заката”, оставленной с вечера. Вино оказалось не самым плохим, и она щедро плеснула себе в глиняную кружку. Отпивая мелкими глоточками вино, Лаура глазами шарила по лагерю, надеясь увидеть знакомый силуэт с серебристыми волосами, но его нигде не было. Мысли текли медленно, словно вязкая смола, и девушка, пожав плечами, подумала: "Нет — и не надо". Всё равно сейчас не до разговоров. Ей следовало сначала разобраться с собой. Только потом — с остальными. Допив, она, почти не думая, налила вторую кружку. Сделала несколько глотков и направилась обратно к сараю, рассчитывая хоть немного поспать. — Ищешь клыкастого? — донёсся насмешливый голос. Лаура обернулась. Лаэзель стояла, скрестив руки, и улыбалась с какой-то хищной ухмылкой. Эльфийка кивнула, не находя сил на разговор. — Он отлично «спелся» с дроу. И они вдвоём покинули лагерь, — протянула гитьянка, явно наслаждаясь моментом. Девушка нахмурилась: — Что значит «спелся»? И… что? Лаэзель внезапно рассмеялась и дружески хлопнула её по плечу: — Расслабься. Минтара решила, что нужна разведка. А твой не-на-гля-дный вампир подвернулся под руку. Лаура проводила её взглядом, сжав челюсть. В другой день, возможно, она бы вспылила или хотя бы ощутила прилив раздражения. Сейчас всё внутри было переполнено усталостью и осознанием того, кем она является на самом деле. Сил на эмоции просто не оставалось. Стоит ли всё рассказать Астариону сейчас? А потом — и остальным? Она горько усмехнулась про себя.“Привет, знаешь, я дитя Баала? Внемлите мне и бойтесь.” Мда. Великолепное начало. Лаура отпила ещё глоток и заметила, что вино перестало согревать — мысли снова уходили в мрачные дебри. Она отвела взгляд от костра, заметив, как Шэдоухарт стоит чуть поодаль. Бывшая жрица Шар выглядела напряжённой: то скрещивала руки, то нервно теребила край плаща, будто боролась с желанием подойти. Несколько раз она делала шаг вперёд — и так же отступала назад. Что-то терзало её, и скрыть это она не могла, как ни пыталась сохранять маску холодного равнодушия. А спустя ещё мгновение к жрице подошли Эйлин и Изобель. Они о чём-то тихо переговорили — и Шэдоухарт, глубоко выдохнув, словно приняв решение, направилась прямо к костру. Лаура уже собралась встать, но любопытство пересилило, и эльфийка осталась. Лунная Дева села на бревно, нежно приобняв Изобель за плечи, и взглянула на Шэдоухарт с лукавой полуулыбкой. Та нахмурилась и начала без лишних предисловий: — Что ты обо мне знаешь? — бросила она. — Ты говорила о моём прошлом, о том, как за мной гнались волки. Я никому этого не рассказывала… Она замялась, бросив короткий взгляд в сторону Лауры, и поправилась: — …Почти никому. Но точно не тебе. Эйлин ответила своим уверенным, звучным голосом: — Я не скажу тебе ничего нового. Ты знаешь это и сама. Тебя обучали — старательно, беспощадно. Отсекая всё, что мешало их планам. Они заставили тебя забыть. Шэдоухарт тут же начала оправдываться, почти на автомате: — Я сама сделала этот выбор. Ради своей миссии. Чтобы защитить… — …Тайны Шар, — спокойно закончила аасимар, её голос звучал насмешливо. — Да-да. Это старая песня, девочка моя. Твоя богиня куда больше дорожит своими секретами, чем тобой. Шэдоухарт нахмурилась сильнее: — Давай ближе к делу. — Освободив меня, ты разорвала узы между мной и псом Тормом. Связь, что держалась на боли. Когда я увидела тебя, ощутила подобное. Ты тоже связана. С двумя живыми существами, где-то далеко. Позволь — я помогу тебе вспомнить. В тот же миг Лаура почувствовала тонкое касание разума Шэдоухарт. Ощущение было знакомым — редкое, но не чуждое. Они нечасто использовали личинку для ментальных связей, но сейчас полуэльфийка явно хотела показать нечто важное. Лаура позволила коснуться своих мыслей. Сознания соприкоснулись, и память вспыхнула. … селунитские обряды взросления. Детей отправляют в лес, чтобы те нашли дорогу домой сами — проверка веры, характеров, силы духа. Но одна девочка не вернулась. Её похитили. Затем — сцена с волком, та самая, что Лаура уже видела. Маленькая Шэдоухарт в тёмном лесу. Холод, запах сырости, крики ночных птиц. И — волк. Огромный, с горящими глазами, готовый броситься. Но прежде чем зверь успел рвануться вперёд, из тени выскользнули фигуры. Люди в тёмных робах, с закрытыми масками лицами, обступили волка, выставив копь. Дитя трясётся, не понимая, кто эти люди. К ней подходит женщина — высокая, величественная, с жёсткой решимостью в каждом движении. Она склоняется к девочке, не предлагая выбора — лишь руку, которой следует последовать. Мать-настоятельница шаритского храма во Вратах Балдура, хотя тогда Шэдоухарт этого ещё не знала. Воспоминание снова дрогнуло. И вот — новое. Секунда до нападения. Эльф оборачивается волком. Зубы, оскал, глаза. Связь резко обрывается. — Как… Кто это был? — потрясённо прошептала Шэдоухарт. Эйлин мягко улыбнулась: — Ты и так знаешь. Разве не узнала свою кровь? — Мой отец? Это был он? — Не был. Он есть. Он жив. И твоя мать тоже. Шэдоухарт застыла. Её глаза округлились. В них мгновенно выступили слёзы. — Нет… Это невозможно. Я сирота. — А кто тебе это сказал? — в голосе Эйлин звучала твёрдая уверенность. — Приёмные родители? Ты была ребёнком. Им легко было внушить всё, что угодно. Но ты больше не девочка. Ты женщина. И ты знаешь, что делать дальше. Шэдоухарт долго молчала. Лаура видела, как тоскливое выражение, не сходившее с лица подруги со дня её отречения от Шар, постепенно сменялось новым внутренним огнём и решимостью. Казалось бы незначительный разговор меняет вообще всё в сознании бывшей шаритки, даря новую цель в жизни. Девушка сжала кулаки и твёрдо произнесла: — Мои родители. Я должна их спасти. Лаура сдержанно положила ей руку на плечо: — Я помогу. Дева Эйлин кивнула, в её голосе зазвучала привычная торжественность: — Твои родители сейчас там же, где и твои похитители. Тебе придётся вернуться в их логово. Но помни: когда-то ты считала их наставниками и друзьями. Теперь они — враги. Она сделала паузу и продолжила, словно подводя итог: — Ты получила предупреждение о том, что ждёт впереди. Но пока у тебя нет оружия. Аасимар вытянула руки. Белое свечение окутало её ладони, становясь всё ярче, что хотелось зажмурить глаза. В следующее мгновение материализовалось копьё, чьё очертание Лаура узнала сразу. — Копьё Ночи? — удивлённо пробормотала эльфийка. — Но ведь оно исчезло в Царстве Теней… — Я успела вернуть его, прежде чем оно пропало навсегда, — ответила Эйлин. — Шар легко отбрасывает то, что считает бесполезным. Думаю, тебе это знакомо. Но Селунэ и Шар — две стороны одной силы. Их владения переплетены. И если Шар считает что-то своим, оно принадлежит Селунэ в равной мере. Эйлин протянула копьё Шэдоухарт: — Возьми. Сама решишь, как им распорядиться. Жрица осторожно коснулась древка и тихо сказала: — Любое преимущество пригодится… Спасибо. — Я отдаю долг, — кивнула Лунная Дева. — Ты вернула меня к жизни. Теперь верни свою собственную. Неожиданно Шэдоухарт вздрогнула. На руке вновь вспыхнула фиолетовая метка — боль пронзила так резко, что девушка зашипела сквозь зубы. — Ох-х... Чёрт… больно. — Шар всё ещё держит тебя, — заметила Эйлин, нахмурившись. — Это не прекратится, пока ты сама не поставишь точку. Тон её стал мягче. Она встала, помогла подняться Изобель и, уже уходя, добавила: — Сделай так, чтобы жертва твоих родителей не была напрасной. Позволь Лунной Деве указать тебе путь. Эйлин ласково сжала плечо полуэльфийки и ушла вместе с Изобель на крепостную стену. Повисла тишина. Шэдоухарт задумчиво смотрела перед собой, потом резко повернулась к Лауре: — Мне лгали всю жизнь. И я верила! Ни разу не усомнилась! — голос жрицы звенел от ярости. — А мои родители живы. Я должна их спасти. Наверное, какая-то часть меня всегда знала это. Но Шар не оставила мне даже тени надежды. Лаура молчала. Слушала, хотя внутри росла усталость. Её собственные мысли и откровения последних дней сливались с пафосными тирадами подруги в одно вязкое раздражение. Хотелось уйти, остаться одной, но она выдавила дружески-спокойно: — Тебя заставляли жить во лжи. Теперь правда начинает проявляться. — Правда может оказаться ещё больнее, — тихо ответила Шэдоухарт. — Кто знает, что ещё скрывает Шар? Они замолчали. Лаура уже собиралась уйти, но жрица продолжила, будто больше для себя: — Нам нужно торопиться. Надеяться, что будем готовы, когда придёт время. Но прежде… у меня есть дело. — Делай, что считаешь нужным. Я поддержу, — устало отозвалась эльфийка. Шэдоухарт кивнула, не заметив холодка в её голосе. Онат сжала копьё и поднялась с ящика, на котором сидела. — Скоро всё узнаешь. Эти земли больше не принадлежат Шар. Надеюсь, когда-нибудь я смогу то же самое сказать о себе. После этих слов она улыбнулась подруге и пошла к своей палатке. Лаура смотрела ей вслед и вздохнула. Сил не оставалось ни на разговоры, ни на чужие судьбы. Хотелось одного — забыться и перестать быть для всех той, кто всегда держит ситуацию под контролем. Устала решать за других, вести их, помогать, слушать. "Кто вообще поможет мне?" — с горечью подумала она. А когда они узнают правду? Кто-то протянет руку? Скажет: «Мы с тобой, всё хорошо?» Смешно. Скорее всего, отойдут подальше, сожмут рукояти оружия и будут смотреть с подозрением. Если не хуже. Эльфийка тоже поднялась и отправилась к себе. В сарайчике было всё ещё прохладно и сумрачно. Она порылась в сумке и достала дварфский самогон. Омерзительный вкус обжёг горло, но зато быстро смывал мысли. Разбавив сивуху водой, чтобы не так сильно жгло, она вышла обратно к костру. Из ящика с общими припасами прихватила пару яблок — закусывать надо же хоть чем-то. Глоток — кусок яблока. Ещё один глоток — и снова яблоко. Мир постепенно терял чёткие линии. Мысли о судьбе, войне, богах и проклятиях стали чужими и ненужными. "А вдруг это всё сон?" — внезапно подумалось ей. Сон бродячего менестреля, который вот-вот проснётся в тихой таверне с мягкими перинами и горячей похлёбкой где-нибудь на окраине Фаэруна, где нет ни угрозы вторжения иллитидов, ни крови, ни страха. С каждым новым глотком душа немела, тело становилось тяжёлым, а голова — лёгкой. Лаура улыбнулась своим мыслям и разжала пальцы. Кружка покатилась по песку, расплескав остатки пойла. Над головой раскинулось яркое, безоблачное небо. Девушка улыбнулась, глядя ввысь. Может, это и правда сон… Всё плыло, таяло, исчезало. — Солдат, с тобой всё в порядке? — донёсся откуда-то знакомый голос. Она не ответила. Мир закружился, потемнел и растворился в блаженной тишине.

***

Астарион громко рассмеялся очередной шутке Минтары про гоблинов. Вот что-что, а её юмор касательно свирфнеблинов, гномов, гоблинов и прочей мелюзги ему пришёлся по вкусу. Вампир отметил про себя, что дроу не такая уж и мрачная фанатичка, какой казалась поначалу, и к его компании, похоже, ничего не имеет против. Он чуть расслабился и рассказал парочку анекдотов крайне расистского содержания, и дроу даже бровью не повела лишь рассмеялась в ответ своим низким, хрипловатым голосом. За такие шутки в лагере наверняка получил бы по лицу. Ну, разве, что Лаура оценила бы. Разведка прошла достаточно успешно, и уже через два часа они возвращались обратно. Все было чисто, если не считать небольшой возни с парой пьяных разбойников, которые, тут же предпочли скрыться в лесу, как только Минтара угрожающе качнула булавой. Вернувшись в лагерь спустя пару часов, Астарион с удивлением заметил, что никто даже не пытался собирать вещи. Минтара нахмурилась и уже открыла рот, чтобы выразить недовольство, но тут всё прояснилось: Карлах, едва сдерживая смех, подошла к ним и хлопнула эльфа по плечу. — Ну что, разведчики, поздравляю! Сегодня мы никуда не идём! — и, выдержав паузу, добавила. — Наш командир лежит без сознания. Астарион резко повернулся к ней. — Как это без сознания? Что случилось? — Самогон, клыкастик, — Карлах подмигнула, с удовольствием растягивая слова. — Лаура пала жертвой дварфского самогона. Где она его только откопала? Минтара удивлённо выгнула бровь, но вместо осуждения в голосе прозвучала холодная усмешка: — Наземные эльфы… слишком слабые, чтобы пить что-то крепче эля. Астарион почувствовал, как его сначала отпустило — сердце на миг успокоилось — но тут же нахлынуло раздражение. Лаура снова глупо всё саботирует. И это сейчас! Когда они почти у цели, когда счёт возможно на дни идёт, а то и вовсе часы. Он машинально сжал кулаки. А затем к раздражению примешалось беспокойство: что могло довести её до такого? Напиться с утра, да ещё до беспамятства? Мысль, что он что-то проглядел, не отпускала. Как будто важная деталь ускользнула у него прямо из-под носа. Пока все эти мысли крутились у эльфа в голове, Карлах, смеясь до слёз, уже вовсю рассказывала, как они пытались привести Лауру в чувство. Хальсин сварил какое-то снадобье, кое-как влил ей в рот — но толку было мало. Лаура очнулась только минуту и успела заблевать ноги друиду, а потом снова отключиться. — Бедняжка, — хохотала Карлах, — я впервые слышала, чтобы Хальсин так грязно ругался. Сейчас пошёл к реке отстирываться. Минтара недовольно скосила глаза в сторону, ничего не сказала и направилась к сараю вместе с Астарионом. Внутри стоял тяжёлый запах перегара. Казалось, что здесь пила не одна хрупкая эльфийка, а целая рота двергаров. Лаура лежала без движения, укрытая плащом. Минтара покачала головой, словно соглашаясь сама с собой: — Ну, это точно был самогон. Удивительно, что она ещё дышит. Дроу вышла наружу и вскоре вернулась с бутылью тёмно-зелёного стекла. Этикетка почти слезла, стекло было липким. Минтара откупорила горлышко, понюхала — и тут же нахмурилась. — Хм. Самогон как самогон… Только вот почему-то пахнет сонным зельем, — хмыкнула она. — Очевидно, до утра мы её не добудимся. Держи. С этими словами Минтара всучила бутылку в руки Астариона, развернулась и уверенным шагом пошла обратно к остальным. Эльф остался стоять над Лаурой с нарастающим чувством, что всё это чертовски ему не нравится. Астарион ещё пару секунд стоял неподвижно, словно решая, уйти ли или остаться. Потом тихо выдохнул и присел рядом с эльфийкой. Движения вышли неуверенными, чужими для него самого. Он осторожно поправил плащ, которым её укрыли, и зачем-то смахнул невидимую пылинку с её щеки. Губы дёрнулись — будто хотел что-то сказать, но слов не нашлось. Забота и нежность всё ещё казались ему слабостью, роскошью, которая обязательно обернётся против него, стоит только привыкнуть. Он тихо выругался и, убедившись, что дыхание у неё ровное, поднялся. — Глупая девчонка, — пробормотал он, прежде чем выйти наружу. На душе всё равно оставалась вязкая тревога. Вернувшись к костру, вампир привычно натянул лёгкую ухмылку — слишком уж внимательно на него посмотрела Лаэзель. Нечего давать гитьянке повод позубоскалить. Ещё какое-то время спутники обсуждали случившееся, но постепенно все разошлись по своим делам. Уилл, весело хлопнув по коленке, поднялся: — Что ж, раз мы тут застряли, приготовлю к ужину что-нибудь грандиозное, — подмигнул он и направился к полевой кухне. Астарион какое-то время бесцельно бродил по лагерю. Заглянул к полевой кухне, мельком отметил, что Уилл уже что-то колдует над кастрюлей, затем взгляд упал на импровизированную тренировочную площадку. Там Лаэзель, Минтара и Шэдоухарт устроили бой на деревянном помосте. Он остановился, наблюдая за происходящим. Особенно его удивила Шэдоухарт — жрица выглядела иначе, чем в последние дни. В её движениях исчезла прежняя зажатость, удручённое выражение лица сменилось сосредоточенностью, а в перерывах её смех раздавался так звонко, будто ничего не случилось. Лаура бы оценила. Он нахмурился. Воительницы быстро заметили вампира. — Эй! — Лаэзель махнула мечом. — Хватит пялиться просто так, иди к нам! — Да, — подхватила Минтара, чуть прищурившись. — Посмотрим, так ли хороши твои рефлексы, как их мне описывали. Вампир скорее на автомате улыбнулся своей самой нахальной улыбкой и томно протянул: — Поверь, дорогая, чтобы оценить мои рефлексы и умение владения телом, не обязательно пытаться меня убить. Есть куда более… приватные способы. Дроу как ни странно в ответ усмехнулась и отвернулась от него, словно теряя интерес. — Ну так? — с нажимом вновь спросила гитьянка. Мужчина лениво пожал плечами, но всё-таки согласился — делать-то было решительно нечего. — Детский сад, — пробормотал он себе под нос, и затем добавил уже так, чтобы его услышали. — Ну раз так настаиваете… Он вытащил кинжалы и с привычной ухмылкой шагнул на помост. Бой начался. Вампир сорвался с места и буквально за три прыжка оказался у Минтары за спиной. Движением кинжала он изобразил, что перерезает ей горло, получив в ответ короткое "кcун наут" и недовольный взгляд. Лаэзель двинулась на него в лобовую атаку, меч описал блестящую дугу, но Астарион пригнулся и коротким движением «подсек» ей бок, заставив гитьянку резко отступить. Если бой был бы настоящим, то рана точно стала бы смертельной. С Шэдоухарт всё вышло ещё проще — девушка никак не могла привыкнуть как обращаться с копьем, от чего сильно медлила. Вампир сделал подсечку, повалил её на спину и навис над шеей и сделал вид, что кусает. — Всё, я труп, — с каменным лицом сказала жрица, разглядывая небо. Гитьянка смерила вампира мрачным взглядом: — Может, ты пойдёшь… куда-нибудь подальше? — Точно, — Минтара провела ладонью по шее, где Астарион пару минут назад «резал» ей горло, — Давай, иди… тренируйся где-нибудь там, а мы тут сами разберёмся. — Я вообще-то пытался помочь, — невинно развёл руками вампир. — Думал, вам понравится, когда вас за пару секунд всех уложит красавец-герой. Обстановка, знаете ли, располагает к лёгкой резне. — Угу, понравилось, — сухо бросила жрица. — Топай отсюда, герой. Вампир театрально поклонился и, крутанув кинжалы, демонстративно удалился, получив в спину синхронное «иди отсюда» от всех троих. Астарион ещё немного послонялся по лагерю. Привёл в порядок и без того идеально начищенные кинжалы, вновь постоял на крепостной стене, греясь на солнце. Тепло не прогревало его мёртвое тело до конца, но всё же было приятно просто стоять, глядя, как лучи ложатся на камни, и слушать, как далеко внизу шумит лес. Время тянулось мучительно медленно. С момента, как он оставил Лауру, прошло уже больше двух часов. Может быть, она наконец очнулась? Астарион с удивлением отметил, что за это время несколько раз ловил себя на мысли о ней — и, что хуже всего, на том, что ему… тоскливо без неё. По пути к сараю его внимание привлёк оживлённый разговор у костра. Карлах, как всегда громкая и эмоциональная, смеялась так, что наверняка было слышно за пределами крепости. Гейл сидел рядом и, жестикулируя, что-то объяснял. — Я бы не отказалась от собственной танцующей секиры, — заявила тифлингша с энтузиазмом. — Простые чары движения накладываются легко, — задумчиво ответил маг. — Могу создать для тебя такую, если хочешь. — О да! Очень хочу! — Карлах радостно захлопала в ладоши. Гейл улыбнулся: — Хорошо. После спасения города первым делом займусь твоим… как ты это назвала… Рассекателем Карлах? Мне больше по душе название Кинетический... — А вот прямо сейчас можешь? Ну пожа-а-а-луйста? — Тифлингша надула губы и протянула ему свой топор. Маг почесал затылок, бросил взгляд на оружие и неуверенно протянул: — Попробую, но мощных чар не жди. У меня нет моих книг… Карлах радостно обняла растерянного мага. — Спасибо, спасибо! Я знаю, что у тебя получится! — воскликнула она и тут же сменила тему. — Как твоя сфера поживает? — На удивление неплохо, ты знаешь. С тех пор, как удалось её стабилизировать, она просто тихонько гудит… — он замялся, потом смущённо добавил. — Правда, я заметил один неприятный побочный эффект. Я стал терять волосы в...  э-э, неожиданных местах. Тут Астарион не удержался и с усмешкой опустился на ящик рядом с ними: — О, как интересно. Продемонстрируешь? Гейл покраснел до корней волос и, неловко поднимаясь, пробормотал: — Я… пойду… посмотрю, что можно сделать с твоим топором, Карлах. Заходи вечером — заберёшь. — И только тогда покажешь? — не унимался вампир. Карлах захохотала так, что казалось, вот-вот свалится с ящика, но, собравшись, попыталась изобразить недовольство и легонько толкнула Астариона кулаком в плечо. — А, ну, хватит его дразнить! — проговорила она, хотя глаза по-прежнему светились смехом. — Ему и так нелегко, между прочим! Эльф саркастично приподнял бровь. — Да, что ты говоришь? Тифлингша фыркнула, резко сбавляя тон: — А то! Представь себе! Ведь не ты его ночами отговаривал от самоубийства. Мы с Шэдоухарт сидели с ним ночами. Он же всерьёз считал, что решение этой блядской Мистры — закон. Что вынь да положь, но взорвись и уничтожь Абсолют. А эффективно или нет — это очевидно её не интересует. Улыбка медленно сползла с лица вампира. — Нам всем тут тяжело, — сухо сказал он. — И все мы имеем представления о конце, если не превратимся в иллитидов. Твой движетель, прислужники Шар, Сфера в груди, какая-то гитская королева… Обряд Касадора, чёрт бы его побрал! Карлах выдохнула и кивнула, на секунду посерьёзнев. — Тут твоя правда, солдат, — сказала она устало. Потом резко распрямилась, потянулась, словно прогоняя хмурые мысли. — Ладно, пойду помогу Уиллу. Она махнула рукой и, не дожидаясь ответа, пошла прочь, напевая себе что-то под нос. Астарион остался сидеть у костра. Некоторое время он молча смотрел, как пламя пожирает сухие ветки, превращая их в угли. Дым тянулся ввысь, постепенно тая, а мужчина всё не мог избавиться от тяжёлого чувства в груди. Наконец, он глубоко вздохнул, встал и направился к сараю. Он вошёл внутрь, резкие полосы солнечного света пробивались сквозь щели в стенах сарая, рассекая полумрак и ложась тонкими золотыми линиями на пол и стены. В этом мерцающем свете Лаура сидела к нему спиной, медленно и словно с усилием проводя гребнем по волосам. В её движениях чувствовалась скованность, будто она заставляла себя держаться спокойно. Астарион через секунду же оказался рядом и осторожно коснулся её плеча. Лаура вздрогнула, хотя наверняка слышала, как он вошёл. Медленно обернулась. Красные, воспалённые, но сухие глаза. Не плакала. И в этом взгляде было что-то новое — холодное, отстранённое. Словно часть её куда-то ушла, оставив пустоту, и теперь он смотрел не на Лауру, а на стену, выросшую между ними. И всё же отвар Хальсина видимо подействовал — она выглядела достаточно бодрой, будто ничего и не было. — Аст… — тихо сказала она и тут же отвела глаза. — Прости за всё это. И… пожалуйста, оставь меня в покое. Не надо спрашивать, что случилось. Лаура отложила гребень и подтянула колени к подбородку, обхватив их руками. Мужчина помедлил, но всё же сел рядом. — Дружок… — дурацкое ласковое словечко из глубин памяти само выскочило, вампир поморщился, но продолжил. — Я вижу, с тобой что-то происходит. Ты можешь рассказать. Ты же знаешь… Она только качнула головой. — Я не могу. Нет… ты не поймёшь. Никто из вас не поймёт. Просто… оставь меня. Её взгляд вновь стал прежним, мягким, живым, хоть и печальным. И от этого ему стало только хуже. Эльф вздохнул, может… попробовать? Может вновь всё дело в этом? Он чуть сжал зубы, собираясь с силами, уверенным движением обнял Лауру за талию и мягко повалил на спальник. В её глазах мелькнуло изумление, губы приоткрылись, будто она собиралась возразить, но он не дал ей этого сделать. Астарион наклонился и коснулся её губ. Сначала осторожно, словно проверяя, разрешит ли она, затем жаднее, настойчивее. Язык скользнул по её зубам, чувствуя, как она сдаётся, как её дыхание сбивается. Их губы снова и снова находили друг друга, уже без сомнений и пауз. Его пальцы привычным движением расстёгивали пуговицы на её рубашке. Как часто он это делал? Тысячи, миллионы раз? А потом ладони вновь найдут знакомую тёплую мягкость... Руки задрожали, и не от страсти. Воспоминания, мерзкие, липкие, хлынули без спроса. Эльф нахмурился, стараясь отбросить навязчивые мысли о прошлом. Здесь и сейчас — только она. Её тепло, её дыхание, её колотящееся сердце под его ладонью. Лаура замерла вначале, не веря, что всё происходит по-настоящему, но затем её губы потянулись к его, отвечая с нарастающей страстью. Ладони скользнули под рубашку, осторожно, ласково, будто боялась спугнуть. Она проводила кончиками пальцев по спине, бокам, торсу, груди, и Астарион невольно вздрогнул. Он развёл полы её рубашки, раскрывая тёплую кожу. Губы спустились к шее, оставляя влажную дорожку по горлу, ниже — к ложбинке. Он слышал её сердце, оно билось быстро, сбивчиво, будто сама она не могла решить — остановить его или притянуть ближе. — Астарион… — голос эльфийки дрогнул. — Погоди… Ты уверен? Что ты делаешь? "Ты уверен?" — слова эхом прокатились в голове. Нет. Нихрена не уверен! Но, может быть, именно поэтому и нужно не останавливаться? Он накрыл её губы снова, чтобы заглушить сомнения — её и свои. Лаура больше не пыталась сопротивляться. В её движениях появилась нетерпеливость: дрожащими пальцами расстёгивала его пояс, словно боялась, что он передумает. И тут всё рассыпалось. Слишком знакомые прикосновения — мужские, женские, холодные, требовательные — нахлынули резко и разом. Как они тянулись под пояс брюк, гладили, хватали, тянули… Астарион резко отстранился, стиснул кулаки и выпрямился. Оба тяжело дышали. Мужчина провёл ладонью по лицу и хрипло сказал: — Прости… Я думал, что получится. Хотел хоть как-то тебя порадовать. Лаура лежала, всё ещё распахнутая, дышала неровно. В глазах — не злость, не обида, а то самое изумление, с которым она встретила его первый порыв. Пальцы сжались на его запястье, но он резко отстранился, и они медленно соскользнули вниз. — Зачем?.. — её голос прозвучал тихо, но в нём не было упрёка, лишь усталость. — Если это мучает тебя… и меня. Если никому не приносит радости — зачем пытаться? Она прикрыла глаза, выдохнула, будто собираясь с мыслями. — Чтобы "порадовать", как ты выразился, не обязательно трахать меня, — уголки её губ дрогнули, в глазах мелькнула лукавая искорка. — Конечно, мне этого хотелось бы. Но ведь это не тот случай, когда твоя, столь мною желанная близость, исправит то, что исправить нельзя. То, с кем я… кто я… — она замялась, махнула рукой. — Неважно. Девушка резко села и быстрыми и ловкими движениями застегнула рубашку. Астарион сидел, наблюдая за её действиями и чувствуя странную пустоту. Будто кто-то вынул изнутри что-то важное, оставив после себя холод и непонимание. Что он делает не так? Как вообще быть с этим всем — с ней, с собой, с прошлым, которое не даёт дышать? — Послушай… — её голос стал мягче, извиняющимся. — Прости, что ответила резковато. Так, что ты посчитал чем-то обязанным мне. А я не хочу этого, — Лаура замялась, подбирая слова. — Я тебя люблю… Правда. Но сейчас,, правда хочу побыть одна. Я обязательно расскажу тебе обо всём. Просто не сейчас. Астарион не нашёлся, что ответить. Несколько секунд он молча стоял, словно пытаясь собрать мысли, потом медленно поднялся, поправил одежду и, не сказав больше ни слова, вышел наружу. На мгновение задержался, машинально взглянув на небо — солнце уже клонилось к закату, окрашивая каменные стены крепости в оранжевый цвет.

***

Лаура ещё некоторое время сидела в одиночестве, пытаясь переварить всё, что произошло. Сердце ныло не от обиды — от тихого, тяжелого разочарования. Она сама знала, что не стоит надеяться. Не стоит мечтать. Каждый раз, когда позволяешь себе верить — реальность бьёт под дых. Видимо, такова её доля. Таким, как она, счастье не положено. Она медленно поднялась, поправила одежду, стёрла с лица следы слёз и вышла наружу. По лагерю разносился такой божественный запах жареного мяса, что желудок болезненно сжался. Хоть аппетита почти не было — есть всё равно нужно. Во дворе крепости уже всё было готово к ужину. Отряд собрался почти в полном составе. Кто-то соорудил большой импровизированный стол: пару широких досок положили на перевёрнутые ящики. На столе — практически целый пир. На блюдах лежали румяные жаренные кролики — Хальсин, как выяснилось, от нечего делать поймал десяток прямо за стеной. В котелке булькало привычное рагу с овощами. Рядом — запечённый картофель, нарезанные яблоки, миска с хлебом. Пара откупоренных бутылок вина пустела с завидной скоростью. Все ели и разговаривали, кто-то смеялся, кто-то спорил. Кроме Астариона. Он, как всегда, сидел чуть поодаль, изящно откинувшись на лавку и неторопливо покручивая в пальцах серебряный бокал — тот самый, что он когда-то стащил у гоблинов. Вампир лениво наблюдал за остальными, будто это была пьеса, а он — зритель. Лаура тихо подошла и села рядом, не желая привлекать внимание. Потянулась за куском картофеля, потом положила себе немного мяса и неспешно принялась есть. Но, конечно, Лаэзель не смогла промолчать. — Эй, — громко произнесла воительница, ухмыляясь. — Лауре больше не наливать. Оставаться в крепости еще на сутки как-то не хочется. За столом раздался дружный смех. Карлах хлопнула по столу так, что посуда подпрыгнула. — Ох да! Я думала, подруга, мы тебя никогда не откачаем! Даже Гейл усмехнулся в кружку. Лаура густо покраснела, уже приоткрыв рот, чтобы огрызнуться… но неожиданно устало махнула рукой. — Проехали. Простите. Последние события почти лишили меня сна. Я… просто хотела выспаться. — Выспаться? — продолжала Карлах с широкой ухмылкой. — Точно? Это клыкастый не даёт спать по ночам? — Карлах, — протянул Уилл, — может, ты хотя бы сделаешь вид, что фильтруешь мысли? — А зачем? — искренне удивилась тифлингша. — Не твоё дело, — буркнула Лаура, уткнувшись в тарелку и отрезая кусок мяса с подозрительной сосредоточенностью. Солнце давно село, когда ужин постепенно начал подходить к концу, разговоры за столом становились всё громче. Смех Карлах, короткие реплики Гейла, перебранка Лаэзель с Шэдоухарт, какая-то задушевная история Хальсина. Лаура слушала всё это рассеянно, не вникая в слова. В какой-то момент, закончив с едой, она просто встала и, не объясняясь выскользнула прочь. Шум и смех тяготили, хотелось тишины. Она направилась на крепостную стену — место, что им с Астарионом в последнее время так полюбилось. Там всегда было спокойно. С проворством кошки она взобралась повыше и устроилась в самой тёмной нише, прижав колени к груди, снова предавшись мрачным мыслям о судьбе. Холодный ветер с леса трепал её волосы, запах дыма из лагеря теперь ассоциировался с чем-то родным, домашним и в то же время сейчас был таким чужим. Лаура старалась вспомнить хоть что-нибудь из прошлого, хоть один факт, который доказал бы, что она не та самая жадная до крови извращенка. Не может же быть, что раньше она была совсем другой… не может же? Шорох шагов. Эльфийка устало вздохнула и, не оборачиваясь, спросила: — Не мог оставить меня одну? — Не мог, - голосом Астариона ответила тень чуть поодаль. Снова тишина, шорох, и вот вампир уже сидел рядом с ней, задумчиво подперев лицо рукой. Он не задавал вопросов, не начинал разговор — и это, пожалуй, было лучшим, что он мог сейчас сделать. Они сидели молча, слушая, как где-то вдали стрекочут сверчки и шумит листвой ночной лес. — Слушай, — наконец произнесла Лаура, — извини за вопрос… а ты единственное отродье Касадора? Или есть другие? Астарион озадаченно взглянул на неё, лоб прорезала складка, означающая крайнюю степень удивления или задумчивости. — Хм. К чему ты это? — тихо произнёс он. — Нет, не единственное. У Касадора семь отродий. У меня есть ещё шесть "братьев и сестёр". Он на мгновение замолчал, а потом добавил с кривой, почти болезненной усмешкой: — Он вечно повторял, что мы — одна семья, даже когда вырезал знаки на нашей коже. Я был одним из первых. Он был чудовищем со всеми, но особенно любил причинять боль мне. Говорил, мои крики самые сладкие. Его плечи едва заметно передёрнуло от омерзения. Лауре захотелось прижать его к себе, но знала, что такое проявление жалости он не потерпит, и лишь уйдет в оборону. Мужчина отвернулся, задумчиво вглядываясь в темноту, туда, где вырисовывался силуэт города. — Всё же Врата близко… и Касадор тоже, — пробормотал он. Девушка молчала, ожидая продолжения. — Касадор и его обряд Нечестивого Вознесения, — произнёс он после короткой паузы. — Величественное событие, где будут и дьяволы, и отродья… Его личный триумф. Лицо эльфа исказилось от ненависти, голос звучал язвительно. — Грандиозная церемония в честь раздувшегося от важности повелителя вампиров, которая должна вознести его на неизмеримую высоту. И оттуда он, такой высокочтимый, станет глядеть на мир, простершийся у его ног, где каждый готов сам подставить ему шею. После этой тирады он наконец замолчал, лицо вновь стало беспристрастным, хотя чуть сдвинутые к переносице брови выдавали внутреннюю борьбу. Эльфийка видела, как это действительно его волнует, что он, видимо, давно думает об этом и явно переживает. Она пододвинулась чуть поближе к нему и взяла его прохладные пальцы в свои ладони. — Думаешь, мы сможем его победить? Хватит ли нам сил? Астарион чуть прищурился, в уголках губ мелькнула насмешливая тень. — Мы, конечно, его убьем. Но подумай вот о чем, — он развернулся к девушке, и было видно как его глаза одержимо поблескивали. — Похоже, что Касадор, хоть и конченый мерзавец, зашел дальше любого другого вампира до него. Он буквально в шаге от чуда. Возможно, для нас это совсем не конец, а новое начало. Теперь я, кажется, вижу своё будущее. Каким оно может быть, стоит реально захотеть. Хозяина, короля, властелина. Лаура нахмурилась. Он говорил с огнём в глазах — и этот огонь был опасен. Разве он и правда хочет занять место своего мучителя? Хотя и звучит действительно неплохо. К тому же, если на кон поставлена его собственная жизнь… Вампир продолжил, будто не замечая её замешательства: — Если выдастся такой миг, когда я смогу на один шаг опередить его — я займу его место так быстро, что его кровь не успеет запятнать пол. Девушка слушала его очень внимательно, но пока не знала, как к этому отнестись. И вроде бы Соблазн внутри неё одобрял план — такое убийство, да еще и в инфернальной обстановке — очень даже по вкусу. Но разве она не противится сама этому? — И ты готов убить ради этого? Всех, кто будет участвовать в ритуале? — спросила она. Астарион легкомысленно хихикнул, словно разговор шёл о каком-то пустяке, и махнул рукой: — А для чего нужна такая свора ни на что не годных слуг? Если они в том же состоянии, в каком был я, они, поверь, мечтают о смерти. Смех эльфа оборвался так же быстро, как и начался. Лицо напряглось, взгляд потемнел. Он уловил в глазах Лауры сомнение — едва заметное, но для него очевидное. В глазах блеснуло что-то опасное и хищное. В то же мгновение в нём словно что-то сломалось и сорвалось, голос дрогнул, но затем быстро окреп, превратившись в яростный, глухой рык. — После двух столетий жизни по уши в дерьме, в беспросветном дерьме, я заслужил хоть что-то хорошее. Со скотиной порой обращаются лучше, чем обращались со мной! Я заслуживаю быть счастливым! Как ты этого не понимаешь?! Астарион говорил всё громче, и каждое слово вырывалось с болью. Лаура замерла, не узнавая его. Сердце болезненно сжалось — впервые она видела его таким. Никогда ещё вампир не срывался. Да, впрочем, хорошо ли она его знает? Что происходит в его голове сейчас? Это было нечто глубже, чем раздражение или злость. Это было отчаяние. Горькие слова кому-то из прошлого. Касадору, своей клетке, тем стенам, что помнили его стоны. Но говорил всё равно ей. Медленно, осторожно, будто приближаясь к дикому зверю, девушка протянула руку и коснулась его ладони. — Для меня главное, — мягко произнесла она, — чтобы у тебя всё было хорошо. Он замер. Грудь всё ещё вздымалась от злости, но напряжение стало спадать. Он перевёл взгляд на их сплетённые пальцы, потом — на её лицо. И наконец, в его глазах мелькнуло что-то человеческое. — Я знаю, — ответил он почти шепотом. — И для меня это тоже важно. Мне нужны силы… чтобы оберегать тебя. Эльф чуть улыбнулся — странно, неловко, будто сам не верил в эти слова, но хотел, чтобы они прозвучали. Потом осторожно взял её ладонь, большой палец медленно скользнул по веснушчатой коже. Наклонился и коснулся губами её пальцев. Прикосновение вышло бережным и очень мягким. Лаура невольно задержала дыхание. Сердце отозвалось тихим толчком — от неожиданности, от нежности, от той почти детской тоски, что проскользнула в его взгляде. Неужели он действительно хочет быть с ней и после того, как получит своё? По-настоящему? Хоть и выражал это по-своему, вечно балансируя между насмешкой и уязвимостью. — Астарион… — начала она, но тот лишь шикнул в ответ, не давая ничего сказать. Спустя пару мгновений, его лицо вновь стало привычным — с тенью лёгкой насмешки, будто ничего не случилось. — Я лишь хочу сказать: такой шанс надо использовать. Если мне выдастся возможность стать еще более великолепным ублюдком, чем сейчас — зачем отказываться? Он усмехнулся, но в этом смехе не было прежней злости, скорее — усталое принятие. — Только прежде чем явиться к Касадору незваными гостями, давай сначала разузнаем о ритуале побольше. Можно бы выведать подробности у моих старых приятелей, других отродий... чтобы твой покорный слуга был во всеоружии для своего вознесения. Лаура посмотрела на него внимательно, вслушиваясь не только в слова, но и в их подкладку — в интонацию, в ту нервную дрожь, которая не до конца исчезла. Его настроение менялось с пугающей быстротой: от боли — к гневу, от гнева — к почти беззаботной иронии. И всё же в каждом переходе улавливался страх. Не в её характере было быть голосом разума, но на кону слишком драгоценная для неё жизнь и эльфийка в задумчивости протянула: — Даже не знаю. Рафаил говорил, что чёрная месса — дьявольски смертельное событие. Астарион прищурился и легкомысленно усмехнулся. — Да, и разве это не соблазнительно? Особенно для одного маленького вампирчика, который хочет воспользоваться ею себе во благо? Лаура опустила плечи, подняла руки в примиряющем жесте, будто сдаваясь. — Хорошо, хорошо. Поняла. В любом случае, как однажды обещала — я буду с тобой до конца. На лице мужчины снова заиграла та самая, знакомая до боли улыбка — широкая, хищная и вместе с тем крайне обаятельная. — Как мило. Ты просто прелесть. Если мы не отыщем моих собратьев где-то возле Драконьего перекрестка — не беда. Они сами к нам явятся. Возможно, с клыками наголо. Поэтому лучше добраться первыми… и развязать им языки. Лаура неопределённо хмыкнула, не зная, чего добавить. Разговор иссяк — внутри осталась лишь горечь и усталость. Казалось, что сама мысль продолжать хоть что-то обсуждать вызывала физическую боль. Хотелось спать, просто отключиться, но она уже заранее знала, что снова не получится. Почему её собственный разум так мучает её? Почему не может отпустить хоть на час? Она поднялась, отряхивая с штанов пыль каменной кладки. Астарион тут же встал за ней следом. Он скрестил руки на груди и, глядя на неё насмешливо, чуть растягивая слова, спросил: — Что, пойдём к остальным? Послушаем пьяные бредни Уилла про героический героизм? Или, может, ты наконец что-нибудь сыграешь нам? Лаура виновато опустила глаза. — Нет… прости. Не хочу. Я пойду попробую заснуть. Он пожал плечами и отвёл взгляд в сторону. — Что ж. Тогда я посижу здесь один. Не буду мешать. Эльфийка уловила в его голосе лёгкую, почти незаметную ноту обиды. Но сейчас у неё не было сил ни выяснять причины, ни утешать. Собственные эмоции переполнили до предела. Всё, хватит. Хочется просто выключиться. Она медленно спустилась со стены и направилась обратно в лагерь. Костёр уже догорал, оставляя лишь красные угли. Остальные, судя по звукам, ещё сидели за столом — кто-то тихо смеялся, кто-то переговаривался сквозь зевоту. Лаура стараясь не попадаться никому на глаза, крадучись шла позади ящиков, придерживаясь тени. Она добралась до старого сарая, тихо прикрыла за собой дверь и облегчённо выдохнула. В темноте пахло сухой травой и немного дымом. Девушка стянула сапоги, неуклюже забралась на спальник и вытянулась, уставившись в потолок. Сон, впрочем, не шёл. Она слушала приглушённые голоса в лагере… смеялась Карлах… что-то негромко обсуждали Гейл и Шэдоухарт… и вот лагерь стих. Спустя какое-то время услышала шаги. Дверь скрипнула. — Спишь? — тихо спросил Астарион. Лаура лишь покачала головой, не поворачиваясь. Слова не находились. Вампир не стал настаивать — лишь зашуршал где-то в углу. Судя по звукам, снова начищал сапоги, возился с доспехом, что-то раскладывал по сумке — его вечным ритуалом, когда он не знал, как быть и чем занять себя. Прошёл час. Может, больше. Наконец всё стихло. Даже ночной ветер, казалось, замер. Лаура перевернулась на спину, глядя в потолок. Сквозь щели между досками просвечивало небо — темное, с редкими звёздами. Веки постепенно тяжелели. Мир размывался. Она впала в странное состояние — между сном и бодрствованием. Время перестало существовать. Наконец — покой. Долгожданный. И тут — смех. Мерзкий. Протяжный. До боли знакомый. Лаура вздрогнула, сердце подскочило к горлу. Нет. Нет, только не это. Не опять. Смех стал громче, ближе. А за ним — голос. Тот самый. Медовый, скользкий, отвратительный. — Скверная, скверная маленькая хозяйка… Она дёрнулась в попытке очнуться. Открыла глаза — или ей только показалось, что открыла. Мир вокруг расплывался. Сарай исчез. Вокруг — каменный зал, влажный полумрак. Тёмные своды, уходящие в глубину, отбрасывали уродливые тени. Шелест чьих то шагов, капли где-то вдалеке… этот запах… солоноватый, терпкий — запах крови. Подземелье. Нет — дворец. Тот самый. Силуэт впереди постепенно обретал форму. Скелеритас Гнус. Её мерзотный дворецкий. Он стоял с привычно согнутой спиной, с той самой липкой раболепностью во всём облике… и с внезапным презрением в маленьких красных глазках. — Слишком часто вы не слушали велений своего Отца, — голос сочился ядом. — Моя маленькая госпожа. Вы так отчаянно хотите быть хорошей… Скелеритас противно рассмеялся, скаля зубы. — Ибо кто сражается с чудовищами, той следует остерегаться, чтобы самой не стать чудовищем. И если долго смотришь в бездну… Дворецкий наклонил голову набок, глядя прямо в глаза хозяйке. — …то бездна тоже смотрит в тебя. Вспышка за его спиной ослепила Лауру. Она инстинктивно прикрыла глаза рукой. Когда свет рассеялся — она поняла, где находится. Главный зал. Огромный, уродливо торжественный. Алтарь, окованный чёрным железом. На стенах — гравюры резни и ужасных пыток. И кровь, кровь, кровь… везде кровь. В центре — огромный барельеф черепа с рубиновыми глазами, сияющими как две капли густой крови. Символ Баала глядел на неё со стены. Сердце сжалось: ключ… тот самый ключ с символом, что она носила всё это время. Как она могла не догадаться раньше? Она ведь знала это место. Скелеритас не обращая на неё внимания, спокойно продолжал: — Другие примут то, что вы отвергли. Лаура оглянулась и только теперь заметила фигуру на алтаре. Она была странно знакомой и безотчетно пугающей: расслабленно закинув ногу на ногу, поигрывала кинжалом. Девушка шагнула ближе, фигура тут же соскочила с алтаря. Красный полудоспех, светлые волосы, заплетенные в косу до пят, совершенно безумная улыбка и белые глаза, будто из другого мира. Орин. Это её видела эльфийка в колонии иллитидов вместе с Кетериком и Горташем… Она угрожающе надвигалась на Лауру выставив перед собой кинжал. Клинок блеснул кроваво-красным. Эльфийка попятилась назад, но споткнулась и упала навзничь на спину. На секунду показалось, что этот нож вот-вот найдёт цель. Всё тело налилось свинцовой тяжестью, ноги не слушались. Скелеритас всё так же спокойно продолжал, как будто комментируя театральную постановку: — И эти другие станут вашей смертью… Его голос вдруг смягчился, стал ласковым, заботливым, будто он и правда тревожился за неё: — Но Отец любит вас без меры. Вы ещё можете вновь стать его наследницей. В этот момент по телу Орин прокатилась волна. Сначала затрясло плечи. Потом спина неестественно выгнулась, кости отвратительно хрустнули. Изнутри вырвалось нечто чудовищное — плоть, вытягивающаяся, искажающаяся, превращало Орин в невообразимого монстра. Изо рта вырвался звериный рык, конечности вытянулись, две пары длинных рук оканчивались острыми когтями. Огромная пасть оскалилась прямо перед лицом эльфийки. Чудовище не думало — оно действовало. Большая лапа упала на грудь Лауры, придавив к камню. Гнус шагал вокруг по-прежнему неторопливо и спокойно говорил, будто читал лекцию для непутёвой ученицы: — Истребите свой род. Станьте последней его представительницей. У Владыки Баала будет только одна Избранная. И вы, моя драгоценная госпожа, достойны быть ею. Щелчок пальцев — и реальность обрушилась. Всё вокруг провалилось в темноту. Лаура резко вскочила, хватая ртом воздух, и лишь спустя мгновение поняла, где находится: всё тот же сарайчик, знакомый запах сена и едва слышное поскрипывание досок. Рядом спиной к ней лежал Астарион, погружённый в глубокий сон. Она ещё не сразу поверила, что проснулась. Сердце бешено колотилось, голова болела всё сильнее и сильнее. Она сидела молча, не в силах пошевелиться. Вспоминалось всё — дом, детство, она убивает своих приёмных родителей, кровь и ужас, а потом сотни и сотни жертв. На неё огромной волной обрушивались воспоминания — настоящие, её собственные. Картинки, пропитанные кровью и болью: сцены, где она убивала, не разбирая, где истязала, мучала, пытала, наслаждаясь собственной властью. Всё это было её прошлым, частью её жизни, и Соблазн внутри словно заурчал от удовольствия, подначивая: "Вот ты — настоящая. Это ты." Перед глазами замелькали годы, проведённые в поклонении Баалу, — как она возглавляла его безумную паству во время молитвы, жертвоприношений и резни. "О да, — не останавливался голос внутри. — Ты была их хозяйкой, а он - твоим. Жестокий хозяин, Владыка Ужаса... преданный Отец. Отдайся наконец ему! Исполни свое предназначение.” Лаура зажмурилась, стиснула кулаки, пытаясь унять дрожь. Она — не просто отродье Баала. Его наследница. Его кровное дитя. Всё, что она так силилась вспомнить, а теперь хотела забыть, вернулось, хлестало её сильнее, чем любой страх или угроза извне. В душе не осталось ни надежды, ни света, только пустота. Девушка попыталась дышать ровно, но воздух будто стал вязким и тяжёлым. Всё внутри скручивалось в узел: страх, отчаяние, отвращение к себе — и к той, кем она когда-то была. Но среди всего этого жил и крошечный, едва заметный упрямый огонёк. Если она столько недель боролась с Соблазном — значит, в ней есть что-то человеческое. В конец концов она влюбилась! Значит есть ради чего стоит цепляться за жизнь. Надежда… или жалкая иллюзия. Какая разница? Всё же пришлось смириться с тем, что ей так просто не освободиться от Соблазна, если не встретиться лицом к лицу со своим прошлым. Но она — не последняя из своего рода. Пока нет. Где-то ещё есть Орин. Чудовище в человеческом облике. — Что ж… Пора устроить воссоединение семьи, — выдохнула Лаура почти неслышно, глядя в пустоту. Боги, как теперь сказать об этом остальным? Что, если её убьют сразу же? Может, это и к лучшему… Таких, как она, не должно быть. Девушка тоскливо посмотрела на спящего рядом эльфа. Только бы он.… пусть он избавит мир от неё. Как говорил тогда Скелеритас? Смерть от рук любимого — не самая худшая смерть. Внезапно Астарион повернулся и сел. Лаура вздрогнула — всего мгновение назад она была уверена, что он мирно спит. Взгляд эльфа был внимательным, изучающим и полным тревоги. — Желание убивать снова тебя обуревает, не так ли? — его голос звучал негромко, но в нём чувствовалась забота. — Уже несколько ночей подряд ты не спишь, я же вижу. Притворяешься, потом проваливаешься в сон только под утро. Что происходит, Лаура?