Глава 26. Костер

- Посуди сама, - видя парализующий эффект своих слов продолжает Птица, переместившись за моей спиной с одного плеча на другое, - В тебе много сил и боевых навыков, почти что идеальная кандидатура для такого образа.    Альт шепчет с маньячным придыханием, тихо, чтобы работник за дверью нас не услышал, от выдыхаемого им воздуха становится щекотно, а вся правая половина тела покрывается мурашками. Это немного отрезвляет. Я не сильно отталкиваю лицо мужчины от себя. Пока между нами нормальное расстояние, разворачиваюсь, нельзя открывать спину для такой нестабильной личности.    - Во-первых, сразу нет, - спокойно говорю я. Птица на мой отказ лишь закатывает глаза. – Во-вторых, мы тут говорили о суде, а не о воскрешении твоего образа.   - До тебя верно, доходит не очень быстро, да, Паучиха? – Как это на него похоже, он один у нас здесь гений, правда которого поймали и посадили за решетку, но это так, лирика. Все же герои романов проходят испытания, вот и Птице думается, что выбраться из клиники – это часть его эпоса. Истории о становлении и величии, а по факту лишь жалкие попытки доказать свою значимость, обозначить существование. – Как только появится новый «Чумной доктор», то все сразу поймут, что Разумовского подставили, ведь очищение продолжится, даже когда я буду под стражей.    - Вот только очевидно, что после того, как ты подставил Грома, который к тому же является главным свидетелем по делу, вся эта тема с новым «доктором» вернет подозрения к тебе, - я опираюсь спиной о стол, складывая руки под грудью и склоняя голову, показывая максимальный скептицизм к ситуации.    Мужчина недовольно отходит, он на пару секунд замирает, и я слышу, как в его головушке вертятся шестеренки. Наш гениальный стратег совсем не подумал о том, что наступит на одни и те же грабли второй раз.    - Тогда надо подставить Грома, - авторитетно заявляет он.   - Мне подножку ему подставить, когда он будет в здании суда заходить, или чего ты от меня вообще хочешь? - Птица на мои слова смотрит так, словно я пятиклассница, которая не может решить задачу с тремя яблоками и пятью морковками, а он отец, который битый час объясняет мне это на пальцах.   - Паучиха, ты знаешь, я удивлен, как с таким уровнем ассоциативного мышления ты дослужилась до такой должности, - он словно неосознанно копирует мою позу и аналогично складывает руки.   - Очевидно, потому что не ввязывалась в сомнительные авантюры собственных пациентов, - устало вздыхаю я.   Тут альт решает сменить тактику и снова приближается, ставя руки на стол позади меня и нависая сверху, наклоняется, нарушая и так мизерное пространство меж нами. Голову он чуть поворачивает вправо, отчего одно неосторожное движение – и мой нос упрется ему в скулу. У меня почему-то неосознанно скользит сравнение с соколом, которого я как-то держала на специальной перчатке.    - Ты говорила, что поможешь, - тихо шепчет он.   - Не надо переиначивать, я хочу помочь тебе лучше понимать себя и окружающих, а не кормить твою нарциссическую травму, - смотря на его горящие желтые глаза, ловлю себя на желании боднуть его головой. Птица на последних словах морщится, словно это не он тут пытается доказать свою нужность, сжигая людей. - У меня нет никаких травм, - чеканит он, недовольно сужая глаза.   - Тут все так говорят, - невольно улыбаюсь я. Надеюсь, альт не воспримет мой жест как насмешку над ним.    Мужчина набирает в грудь побольше воздуха, очевидно, чтобы разразиться тирадой ненависти ко мне или моим умственным способностям, но я не даю ему этого сделать, отталкивая от себя.    - Сколько раз говорила, соблюдай дистанцию, - Птицу мой несильный удар в грудь ладонью заставляет отступить на пару шагов. – И раз ничего дельного предложить ты не можешь, то я пойду, - да, возможно, поступаю несколько… манипулятивно по отношению к нему, но мне правда надоело. Уже второй раз предлагает мне план, в котором ноль выгоды для моей стороны. Плюсом к этому, все это буквально самоубийство или прямой путь сесть за соучастие. Не знаю, на каком из чувств пытался сыграть альт, но я ему не родственник и не близкий друг, чтобы пытаться втянуть в столь невыгодное положение.    После моей фразы на лице мужчины отражается немая беспомощность. Словно я в очередной раз выкинула флэш-рояль*, пока мы играли в «UNO». Я даже на секунду подумала, что в тело вновь вернулся Сережа, но желтый взор остался на месте.   *Флэш-рояль - это самая старшая и редкая комбинация в покере. Она состоит из пяти одномастных карт, выстроенных по старшинству от десятки до туза. - Нет, стой! - вдруг резко поддается вперед он. Но почти тут же замирает, словно посмел произнести непростительное слово в присутствии высшей знати, и его за это как минимум вздернут на виселице.    Я замираю, повернувшись, чтобы в следующую секунду словить за предплечье не менее удивленного Сережу, который из-за странных движений альта не сразу сориентировался в пространстве. И чтобы мы вдвоем не повалились навзничь, приходится нехило так напрячь мышцы.    Разумовский пару секунд просто держится за мои руки, смотря куда-то в пол, а после спешно отходит.    - Прости, пожалуйста, - тихо и быстро повторяет он несколько раз, пятясь от меня к стене.   - Все нормально, Сереж, не переживай. Что у вас случилось? – такое поведение Птицы, было не типичным. Испугался своей же реакции и вбросил в тело основную личность? Разумовский же на мой вопрос продолжил извиняться, мота́я головой. – Эй, все в порядке, ты в лечебнице, я – Ада, тут никого кроме нас нет, - мои попытки доказать реальность сущего немного успокоили основную личность тела. Он перестал бормотать и огляделся.    - Сколько… который час? – чуть сбивчиво шепчет он, смотря на окно палаты, за которым поднялось полуденное солнце. Я приглядываюсь к наручным часам.    - Без десяти два, - и эта информация чертовски ошеломляет его. Птица был очень долго в теле? – Что последнее ты помнишь?   Сережа отвечает не сразу, огорошенный информацией, пару секунд осознает действительность, а после тяжело вздыхает и садится на свое обычное место у стола.    - Отключение электричества, - ого… значит, альт забрал управление почти на 12 часов. Я вновь присаживаюсь на стул, с основным Разумовским мы давненько не говорили, так что думаю, можно немного задержаться.    - Кто-то пытался залезть в больницу, - решаю начать я, - За забором напротив твоего корпуса была примята трава. Может, ты видел что-то странное?   Мужчина выглядит подавлено, на мой вопрос он машет головой, рассматривая взглядом стеклянную поверхность стола. Наверное, тяжело вот так делить тело с Птицей и просыпаться в абсолютно непонятном временном промежутке. Страшно даже представить, какого было вот так вдруг оказаться в полицейском участке или клинике, когда тебе зачитывают приговор о пожизненном заключении.    Пару секунд смотрю на мужчину, раздумывая, насколько правильным или неправильным будет поступок, который я хочу совершить. С одной стороны, это ведь утешение, ничего более, мы уже делали так, в самом начале наших отношений. С другой, я все еще ограничена рамками моего «белого халата», выйди мы за пределы больницы, и вопросов ко мне не возникло бы.    Мысли, скользящие по черепушке, словно черти по адскому котлу, ухватываются сначала за тетрадь с котом, а потом за возможный факт проникновения. Если Разумовского и правда похитят, то вернуть его себе я не смогу. Тут будет лишь его желание, прийти и добровольно остаться. А для этого нужна высокая степень привязанности, такая, чтобы даже альт понимал, никто кроме меня им помочь не сможет.    Разумовский сейчас похож на затухающий костер, еще один порыв ветра с гор – и его окончательно сдует под напором стихии. Слабому пламени не нужны поленья, они окончательно скроют последние искры под своей толщей. Помочь можно только своим теплом, закрыть костерок от бури и раздуть. Такое маленькое вложение позволит огню разрастись до кострища, который обеспечит безопасность и тепло на будущую снежную ночь, проведенную в скалистом закоулке лесной глуши.   И я решаюсь. Встаю, кидаю быстрый взгляд на дверь (вдруг работник именно сейчас решит подкараулить нас), и захожу Сереже за спину. Мужчина словно провалился в какое-то другое измерение в своем сознании, совершенно не замечая моих телодвижений. А я, чтобы сразу не пугать, опускаю сначала руки на плечи, пару секунд глажу, не видя сопротивления или шока. А после скольжу ими вперед, обхватывая шею и прижимаясь щекой к его плечу.    Первые пару секунд мы так и стоим. А после я чувствую, что вместо человека подо мной – каменная статуя, настолько Разумовский напрягся. Может… все-таки не стоило лезть с подобной поддержкой? Я выросла с мыслью, что если какую-то беду нельзя пережить, то нужно в этот момент быть с человеком рядом. Это иногда оказывается даже существеннее, чем тысячи слов принятия.    Но Сережа – случай другой, он словно побитый людьми щенок, понимает, что без тепла ему не выжить, но боится чужих рук как огня, ведь свежо воспоминание, как они же делали больно. От этого становится грустно. У Разумовского, наверное, еще и восприятие любви исковеркано до невозможности.    Решив, что мучить человека своими нестандартными методами лечения – бесполезно, думаю оторваться и пойти сесть поговорить с ним. Но Сережа аккуратно цепляется за мои запястья руками, удерживая их на месте. И даже не видя его лица, я понимаю, что скорее всего он весь горит.   Улыбка как-то сама по себе появляется на лице. Костер ожил, так что самое время подбросить туда дров.   - Все обязательно наладится, - доверительно шепчу, надеясь, что он услышал.    ***   Домой я приезжаю с жуткой мигренью, ощущение, что мне засунули погружной блендер под лобную кость и все хорошенечко перемешали. Отвратительное ощущение дополнила пробка, в которую я встала почти на два часа, и кроме звука машин и улицы, по голове долбили колокола какого-то храма, у дверей которого не посчастливилось оказаться.    Потому, ехала я, выключив радио и все подсветку в машине, с мыслью оказаться дома и выпить дозу обезболивающего.   Мистер Полдень по причине моего плохого самочувствия выбрал в качестве жертвы для прыжка Еву, чему та была не очень рада. Благо реакция у сестры натренирована, и обошлось без происшествий. Кот успешно приземлился со шкафа ей на руки.    И вот пока я искала аптечку, чтобы выдавить четыре таблетки лекарства, и наконец-таки угомонить пульсацию в голове, в ванну скромно просачивается Ева, протягивая мне телефон с каким-то новостным постом.   «Взрыв уничтожил «Александровскую колонну» на Дворцовой площади!» После череды громких хлопков над одним из ресторанов около Эрмитажа прогремел взрыв, уничтоживший памятник архитектуры в Северной столице. Полиция уже начала…   Дочитывать пост не было сил, и, запив таблетки водой из-под крана, сую под холодный поток голову.    - Жесть, да? – еще раз глянув на экран телефона, комментирует Ева в полне очевидный факт.    - Как только у людей рука поднимается на значимые для истории строения, - устало говорю я, закрывая кран и снимая с сушки полотенце, чтобы вытереться им.    - Подрыв идеологического строя, - с важным видом сообщает сестра, - Пойдем ужинать, а то рыжий прохиндей скоро полакомится нами, если его не ублажить дарами.    И какого же мне это напоминает…?