[6]

      "На берегу лета"

      Первые солнечные лучи вспарывают небо, разгоняя мглу оранжево-розовым градиентом. Звезды блекнут на глазах и вода, отражая рассвет, заставляет жмуриться, подставляя лицо теплу и свету.       Воспаленных дневной жарой плеч касается мягкая ткань мужской рубашки. Он никогда не спрашивает, холодно ли ей, озябли ее руки или ноги, нужно ли дать одежду… Нет, он просто снимает с себя и делится с ней.       Гермиону окутывает чужое тепло и знакомый запах духов: что-то цитрусовое, пряное, с оттенком сладкой горечи. Она отрывает взгляд от рождения нового дня, и задерживает дыхание, разрешая себе снова посмотреть на Драко – он сидит повернувшись в профиль, в платиновых волосах путается ветер, соленый бриз кусает крохотную ранку на губе и солнце обосновалось между его ресниц.       Малфой замечает на себе ее восторженный взгляд, подобный тому, с которым дети глядят на салют или фокусника, достающего из кармана голубя, и ироничная ухмылка выгибает его рот, делая парня абсолютно очаровательным наглецом.       Он тянется к ней, изящными пальцами касаясь спутанных кудрей, перебирая мягкие пряди. Морские волны набегают с тихим шелестом, омывая песчаный берег. Ей хочется запечатлеть этот момент, запомнить его таким вот сонным, расслабленным, медленным, завернуть его в тонкий шелковый платок и забрать с собой домой, в хмурый дождливый Лондон, где нет ни океана, ни такого лучистого солнца, ни Драко Малфоя.       Гермиона льнет к нему, стараясь впитать в себя его тепло, и отпечатать на обратной стороне век такой знакомый образ: серые, как зимнее море глаза, отросшие до скул пряди волос оттенком выбеленного льна, родинка под подбородком, короткий шрам над ключицей.       Желания постоянно его касаться покалывает ладони, и девушка позволяет себе переплести их пальцы и уложить тяжелую от бессонной ночи голову ему на плечо. Ей тихо, мирно, спокойно. Рядом с Драко она дома, даже будучи за десятки тысяч миль от дома фактического.       Так, обнявшись, они встречают рассвет, наблюдая, как с каждой минутой солнце поднимается все выше и выше над линией горизонта. Драко накрывает своей рукой их сплетенные ладони, чуть отстраняется, но лишь для того, чтоб коснуться приоткрытых девичьих губ неторопливым, ленивым поцелуем.       Сердце в ее груди трепещет и по телу разливается знакомое, кипятящее кровь желание, огнем отдаваясь в каждой клеточки тела. На вкус поцелуй, как патока, и ей не хочется останавливаться, даже когда легкие сжимаются от кислородного голодания, требуя передышки.       — Я заеду за тобой в обед, — шепчет в губы, выдыхая воздух один на двоих. И она готова уже сейчас начать отсчитывать секунды до полудня.       Гермиона в ответ кивает, не отводя взгляда от глаз парня, подернутых темной дымкой зарождающегося желания.       Да, она приехала снова. И остановилась там же. И пробудет столько же, сколько и всегда. Пять дней, шесть ночей. Самых счастливых, и самых коротких.       Мимолетную грусть прогоняют знакомые руки, прижимающие девушку к крепкой мужской груди. Гермионе хочется просочиться сквозь тонкую хлопковую майку, гладкую, не поддающуюся загару кожу, упругие мышцы, впитаться в вереницу сосудов и вен, спрятаться где-нибудь у него за сердцем. Тогда не пришлось бы уезжать, не требовалось бы расставаться.       Девушка мельком глядит на часы, пережимающие запястье – минуты бессовестно и неотвратимо начинают отсчет выделенного им на двоих времени. И нужно прожить каждую секунду так полно, чтоб потом вспоминать это долгими вечерами, прогоняя морок одиночества...

***

      Послеполуденный зной сыт и ленив, солнце грозится сжечь каждого, кто посмеет выйти из тени. В машине жарко, пот стекает по вискам, щекочет ямку между ключиц, испариной проступает на лбу.       Гермиона двигается медленно, не торопясь, послушно отзываясь на каждое прикосновение умелых рук. Она словно пьяна, хоть не выпила ни капли алкоголя: всему виной мужчина, жадно сжимающий ладонями ее бедра. Мир сузился до размеров салона машины, оставив за его пределами отдаленный гомон ребятни, пыльные дороги с влажными следами переспелых палых ягод, суету и маету курортного городка.       Тяжелое, горячее дыхание смешалось, сердца бьются в унисон. Сейчас между ними нет недомолвок, сомнений, обид. Есть лишь дикое, порочное, неприкрытое ничем желание обладать друг другом.       Драко впивается пальцами в гладкую загорелую кожу, прекрасно зная, как легко остаются там отметины. И он намеренно это делает, чтоб как можно дольше Гермиона помнила безумие, на которое они идут добровольно.        Девушка натурально задыхается от каждого глубокого толчка в ее теле, цепляясь пальцами за влажные мужские плечи. Ей мало. Всегда мало. Хочется больше, сильнее, откровеннее, хочется его всего и навсегда.       Она запрокидывает голову, ощущая подступающую волну удовольствия, и не сдерживает громкий стон. Перед глазами вспышками медьтешат разноцветные круги, и наслаждение вытесняет ее за рамки пространства и времени.        — Тише, детка, тише, — на ухо сбивчиво шепчет Малфой, ускоряя движения. Он языком нащупывает лихорадочно бьющую вену на тонкой шее, впиваясь в соленую кожу болезненным поцелуем, после которого тоже останется красно-фиолетовое клеймо...       Уставшая, запыхавшаяся, обессиленная, она лежит, прижавшись к нему обнаженной разгоряченной кожей,  вслушиваясь в гулкое размеренное биение чужого сердца. Гермиона вздрагивает и прикрывает глаза, чувствуя, как скользят пальцы вдоль ее позвоночника, нежно поглаживая, успокаивая, заставляя гул и беспокойство внутри нее осесть и притихнуть.       Ей не хочется думать о том, что завтра уже самолет, и они опять расстанутся на год. И вновь между ними протянутся города, железнодорожные полотна и мили суши, омываемой океаном. Сердце стискивается, затрудняя вдох.  Их встречи – яркие вспышки в жизни, полной рутины и обязательств. И сейчас, дыша в унисон, сливаясь в поцелуях и объятиях, они просто делают все, что могут...

***

      Закатное солнце переливается оттенками красно-оранжевого спектра. Все залито медной охрой, море волнами всхлипывает у босых ног.  Город заполняется гомоном неторопливых разговоров, музыкой и белесыми вспышками фотокамер.        Теплые руки сжимают талию, путаются в волосах, загребая песок, гладят, оставляют следы и нежат. Гермионе трудно дышать и не понятно от чего – то ли от влюбленности, не умещающейся в ее сердце, то ли от тоски, что генерирует внутри нее пустоту и скорбь.       — Скажи, ты ведь будешь скучать по мне? — отрываясь от ее губ, горячечно шепчет Драко, впиваясь в нее взглядом ртутно-серых глаз.  — Пускай не сразу в самолете, но хотя бы в Лондоне. Будешь?       — Замолчи, умоляю тебя, молчи…— в ней скребется отчаянье и тугой соленый ком перекрывает глотку. Она скучает уже сейчас, еще находясь в его объятиях.        Гермиона судорожно втягивает носом воздух, надеясь, что запах его парфюма осядет в легких и пробудет там как можно дольше. Пальцы торопливо скользят по коже, запоминая ее гладкость и тепло. Жаль ни одна фотография, сделанная ими в бессчетном количестве, не способна передать и крохотной доли того, что между ними существует.       Его взгляд, полный обожания, нагловатая ухмылка, раскатистый, проливной смех, сильные руки с вереницей проступающих вен, горячий неразборчивый шепот над ухом. Все это будет тлеть в ней день за днем, не позволяя спуститься окончательно на дно отчаянной грусти.        Она знает, что будет трудно, и больно, и муторно до пестрой ряби перед глазами. Знает, что приедет в дождливый родной город, разберет чемодан, ссыпав остатки случайно пробравшегося в ее багаж песка, поставит на видное место закрученную, чуть надщербнутую ракушку, пополнив свою коллекцию курортных сувениров.       Вот-вот, она оставит берег лета, пристегнувшись ремнем безопасности в самолете, и почувствует, как в ней болезненно и остро натягиваются нити, которые связывают ее с Драко. Разлука – это всегда маленькая смерть.       Малфой не станет продлевать муку. Он уложит ее багаж в такси, смахнет с ее щеки пальцем непрошенную слезу, поцелует так, что отнимется дыхание и не поедет с ней в аэропорт. Они всегда расстаются быстро, никто из них не любит лишних бередящих душу прощаний.       Их любовь – рецидивирующая болезнь, которая вошла в привычку, вросла в каждого из них, стала их частью, чем-то необходимым, как воздух, неотъемлемым, но невозможным.        Грйнджер с ужасом думает о том, что однажды, приехав в разгар лета и придя на то же место, где они встречаются уже больше пяти лет, увидит не вздорного, нахального мальчишку с отросшей челкой, глазами-бойницами и несносным характером, похитившим однажды ее сердце и покой, а встретит мужчину, который стал за их вместе не прожитый год чьим то еще. Чужим мужем, а может даже отцом. И эта мысль губительным ядом пропитывает всю ее насквозь.       Или же она сама однажды не сможет прилететь. Может, тоже выйдет замуж, или родит от другого мужчины ребенка, или просто почувствует, что пропасть внутри нее наконец-то заполнена, а тлеющий любовной мукой костер перегорел, затух и теперь лишь едкий дым заполняет легкие, напоминая о прошлой страсти.       Но пока что ничего не меняется – есть она, есть он, и есть чувство, такое огромное, объемное, пускай несвоевременное, немного пугающее и не дающее никаких гарантий. И есть короткие пять дней и шесть ночей головокружительной страсти. И берег лета, где ее по-прежнему ждут…