Часть 5

Татьяна Александровна быстрым шагом, переходящим на бег, шла к кабинету Павловой. Врачи и медсестры только и успевали, что отскакивать от идущей напролом женщины. Остановившись у кабинета заведующей, она поправила прическу, одернула хирургичку и, сделав глубокий вдох, ворвалась в кабинет. Ирина, по обыкновению, сидела за своим столом, держа в руках чашку кофе. Ее голова покоилась на спинке кресла, а ноги, освобожденные от неудобных туфель, были вытянуты под столом. — Ира, милая, ты не поверишь, что сейчас произошло! — еле сдерживая слезы, Куркина упала на стул, закрывая лицо руками. — Что случилось? — спокойно произнесла Ира, — На операции что-то не по плану пошло? — Я подошла к Кривицкому Гене, чтобы поздороваться, а он прижал меня к стене и начал орать, как ненормальный, — театрально утирая слезу, рассказывала Татьяна, не отрывая взгляд от пола. — Он как-то объяснил свое поведение? — после его криков в приемном отделении, Ирину ничуть не удивлял рассказ подруги. Наоборот, она бы удивилась, если бы за весь оставшийся день он ничего не натворил. — Он обвинил меня в том, чего я не делала! — наконец, Татьяна перевела взгляд на подругу. Та смотрела с недоверием, улавливая каждое движение Куркиной, но слушала очень внимательно, — Я понимаю, он переживает из-за отца, но это не даёт ему права так поступать. Он совсем озверел в своём Израиле. — произнесла Таня, подняв руку и отодвинув рукав халата, показав Ирине еле заметный след на запястье. — Да, характер и правда изменился, стал немного нагловатым и резким, — резюмировала Ирина. Но сейчас её волновало не только поведение Гены, но и его слова, произнесенные в этом самом кабинете, — Танюш, ко мне заходил Кривицкий и говорил про какое-то письмо, ты что-нибудь знаешь? — Нет, впервые слышу, — достаточно уверено произнесла Татьяна, но от Ирины не скрылось волнение, пробежавшее в голосе подруги. — Хорошо. Я поговорю с ним по поводу этого инцидента, можешь не переживать. Кривицкий находился в палате своего отца, окружённый белыми стенами, которые казались ему холодными и безучастными к его внутреннему состоянию. В полумраке комнаты, освещённой мягким светом ночника, его мысли блуждали в лабиринте воспоминаний. Сердце его разрывалось от гнева и боли, и в этой палате, где жизнь и смерть переплетались на глазах, он пытался понять, почему Татьяна так жестоко обошлась с ним. Незадолго до его отъезда, всего за пару месяцев до их с Ирой свадьбы, они собрали своих друзей, чтобы объявить об этом радостном событии. За пеленой счастья он не заметил, как изменилось настроение Татьяны, когда она увидела кольцо на пальце Ирины. Судьба окутала её в шаль горечи: тихие разговоры между ними, нежные взгляды, которые она когда-то могла считать своими, теперь казались предвестием катастрофы. В её воображении они всегда были идеальной парой: оба любили смеяться, мечтали о будущем и, казалось, понимали друг друга с полуслова. Оглядываясь на свои чувства, Татьяна понимала, что ненавидеть Иру было бы проще, но она не могла. Это была не её подруга, а сама жизнь, которая отняла у неё возможность быть рядом с человеком, который стал центром её мира. Мысли о том дне кружили в голове Геннадия. Каждый вопрос, на который у него не было ответа, оставлял шрам на его душе. Тем вечером, когда Ира отошла, чтобы позвонить родителям, Татьяна открыла ему свою тайну, но её трепетные надежды о будущем, о совместных прогулках и рассказах под звёздами разбились, будто хрустальный шар, со всей силы брошенный в стену. Куркина не могла позволить себе сломаться, но внутри неё разгорался пожар: он был её светом, но теперь стал тенью, навсегда отражающей тот миг, когда всё изменилось. Погруженный в свои мысли, Геннадий не заметил, как отец проснулся и позвал его. — Ты что-то сказал? — Кривицкий поднялся со стула, стоящего у дальней стены, и подошел к отцу. — Если ты приехал, чтобы сидеть здесь с такой кислой миной, то лучше сразу уезжай обратно, — раздраженно произнес мужчина. — Пап, я просто переживаю о твоем здоровье, — Геннадий окинул взглядом мониторы, удовлетворенно улыбнувшись, — скоро тебе разрешат вставать, поэтому, надеюсь, не заскучаешь. Илья Яковлевич с недоверием вглядывался в сына, словно тот был пришельцем из далекого мира. Лицо мужчины, обвисшее от усталости и неопределенности, отражало смешанные чувства: недовольство смешивалось с тоской. Он опустил взгляд в пол, словно искал там ответы на вопросы, которые волновали его на протяжении многих лет. Брагин, развалившись на стойке регистрации, слушал очередной рассказ Нины о проделках ее сына, когда раздался звонок. «Металлический штырь в ноге» — оповестила она хирурга, который мгновенно подорвался, поправляя халат. — И так, Нинуль, давай мне Ханину и, — Брагин задумался, загадочно улыбаясь, — Кривицкого! — Нет, Олег, возьми Куликова, — взяв телефон в руки, чтобы оповестить врачей, сказала Нина. — Нет! — стукнув кулаком по столу, сказал мужчина, — хочу Кривицкого. — Но Серёжа без дела измаялся уже. Кривицкий щас дедом занимается, — не успокаивалась Дубровская, пытаясь выбить Алексея из рук злобного хирурга Брагина. — Кто у нас любит отрубленные конечности? Правильно, твой любимый Алёша, так что быстро гони его в операционную, — заметив приближение звуковых сигналов скорой помощи, Брагин пошел встречать бригаду. Когда Кривицкий зашёл в операционную, операция уже шла. Он надел маску, помыл руки и, поздоровавшись с анестезиологом, обратился к Брагину. — Олег Михайлович, мне сказали, что я вам нужен. — Боже, кто к нам пожаловал. Неужели сам Алексей Геннадьевич! Проходите, без вас не справимся. Готовый к любому заданию, Кривицкий подошел к операционному столу и, осмотревшись, отметил: — Довольно интересный случай. — Поэтому, молодое дарование, я и решил, что тебе стоит здесь быть и послушать твои идеи о том, что же мы будем делать с этим бедолагой. Поразмыслив, Алекс начал рассказывать Брагину, как бы он поступил в этой ситуации. — Ну что ж, руководи тогда, будем на подхвате с Анной Викторовной, — улыбнувшись сказал Брагин. Хирург, сосредоточенно наклонившись над операционным столом, внимательно изучал рану. Каждое движение было выверено до мелочей, волнение переполняло его, но опыт и уверенность брали верх. На его лице отразилось сосредоточенное спокойствие, когда он приблизился к кульминации операции. Каждое движение, каждый вздох имели значение. И вот он уже заканчивал ровный шов. — Слушай, ходят слухи, что в наш скромный НИИ скорой помощи приехал известный челюстно-лицевой хирург из Израиля — Кривицкий Геннадий Ильич, — обратился к Алексею Брагин, — Не покажет ли он нам, жалким московским хирургам, первоклассный мастер-класс? — Нет, отец не занимается таким, — отходя от стола, сказал Кривицкий, — да и некогда ему сейчас, за дедом смотреть надо. — Как-то грустно, что такой великий хирург посетил нас, а знаниями не поделился, — наигранно вздохнул Брагин, подходя к раковине. -Олег Михайлович, если хотите, то поговорите об этом с ним, а не со мной. Дела отца меня не касаются, — повысив голос, ответил Алексей. После дневного разговора, он не даже слышать ничего не хотел про этого человека. — Да ладно, не напрягайся так. Вон, у Нарочинской спроси, какого это жить с известным отцом, — вытирая руки, сказал Брагин. Когда хирурги вышли в коридор и уже собирались расходиться, к ним подбежал Куликов. — Вы слышали? Завтра Кривицкий будет читать какую-то лекцию. Явка всех строго обязательна, — отдышавшись, произнес он, смотря то на Алексея, то на Олега. — Ох, даже не знаю, Куликов, радоваться мне или плакать. Брагин положил руку на плечо Кривицкого, ободряюще его пожимая. Не заметив этого дружественного действия, Алекс молча ушел, чтобы найти отца и поговорить. Он нашел его у кофейного аппарата. Геннадий наслаждался ароматным капучино, мило общаясь с Фаиной — старшей медсестрой отделения. — Отец, что за ерунда? Ты забыл, для чего сюда приехал? Дед нуждается в твоей поддержке, сейчас нужно думать о его восстановлении, а не купаться в лучах мнимой славы, — начал Алекс, не обращая внимания на окружающих, — ты не гениальный хирург, отец, ты посмешище, в которого каждый второй тычет пальцем и, поверь мне, не от большой любви, — В его голосе звучит неистовый гнев, смешанный с безмолвным отчаянием, как ураган, что разрывает небеса и обрушивается на землю. Он не осознает, что все слова, вырывающиеся из его уст, словно острые стрелы, нацелены в сердце того, кто подарил ему жизнь. Отец, стоя на краю пропасти чувства, лишь вздыхает, понимая, что за криками сына скрыто нечто большее — страх, уязвимость, желание быть понятым. — Алекс, успокойся, — Геннадий схватил сына за руку, которая несколько раз пролетала перед его лицом, — меня попросил Давид Гурамович, я просто не мог ему отказать. Да я сам от этого не в восторге! Алексей выдернул руку отца и ушел, оставляя публику без продолжения спектакля. В их перепалке было что-то сокровенное, что-то, что ни один из них не решался произнести вслух. На сердце у Геннадия росла непереносимая тяжесть, а у сына — сладкая иллюзия независимости, скрывающая за собой ранимую детскую душу, жаждущую любви и принятия. Кривицкий тихо подошел к двери палаты, где лежал его дед. Он аккуратно приоткрыл дверь и вошел, стараясь не потревожить тишину, окутывающую комнату. Свет лампы мягко освещал лицо старика, на котором отражались следы прожитых лет. Он старался держать свои эмоции в узде, но руки беспорядочно вздергивались, желая оставить свой отпечаток на белоснежной стене. — Ты чего дерганый такой? Что случилось? — нервозность внука не утаилась от деда. Еще одного такого посетителя он терпеть не собирался, поэтому решил сразу выяснить, что произошло. — Все нормально. Просто отец сначала говорит, что приехал ради тебя, будет смотреть за тобой и не отходить ни на шаг, а теперь собирается собрать похвалу от поклонников-коллег и показать всем, почему он такой прекрасный хирург. Отвратительно и мерзко. Видеть его не хочу. — И ты из-за этого так злишься? Я знаю, что его попросили провести эту лекцию, Генка был у меня, когда ему позвонили. Я не против, мне же не 3 года, чтобы сидеть со мной круглые сутки, — усмехнулся Кривицкий. Алекс разозлился еще сильнее. Его руки сжались с большей силой, а глаза метали молнии по всей комнате. Он не понимал, почему дед так просто прощает отцу все его выходки. Сердце колотилось в груди, а в голове роились мысли, как вихрь. Каждое воспоминание о потере времени, о пустых обещаниях и слезах навевало еще больше раздражения. «Почему ты не видишь, как он нас мучает?» — искренний вопрос, на который он никогда не получит ответа. Дед, казалось, жил в своем мире. Но Алекс не делил эту точку зрения. Как можно простить того, кто бросил тебя на долгие десятилетия? Он чувствовал, что обязан что-то сделать, разорвать замкнутый круг. Революция назревала внутри него. «Пора покончить с этим,» — шептал он и стал готовиться к разговору, который мог стать решающим для всей их семьи.