I. Дорога в пустоту

Рассел злился на себя, причём ужасно. Ругал распоследними словами. И всё равно считал, что это ещё мягко и ни о чём. Ведь ругал он себя за последствия, а не за причину. О причине было страшно даже задуматься – старший Трингам, всегда такой смелый и нахальный, панически боялся того момента, когда придётся остаться наедине с собой и волей-неволей с собой же поговорить. Последствия, за которые четырнадцатилетний одарённый алхимик так ругал себя, заключались в его нерешительности приблизить этот самый момент. Говоря ещё проще – в том, что Рассел уже полчаса прогуливался рядом с вокзалом, но так и не мог заставить себя зайти внутрь и купить билеты обратно, домой – из Централа в Ксенотайм. «Мямля, вафля, кретин, трус! – в сердцах зло и мрачно костерил Рассел сам себя. – С каких это пор ты боишься заговаривать с людьми?! Умей отвечать за свои поступки! Или, может, спихнём всё на Флетчера?!» Только мысль о младшем брате и о том, в каком состоянии он оставил его в гостинице после разговора с госпожой Кёртис, и заставили Рассела отчаянно ворваться на вокзал и потребовать билеты до Ксенотайма. Причём выглядел он при этом явно не слишком адекватно. До такой степени, что вслед ему две кассирши и охранник перепуганно кричали: «Молодой человек, у вас всё в порядке?..» Но он не слышал. В номер в гостинице он влетел всё ещё на той же истерически-раздражённой волне, и, швырнув билеты на стол, отрезал: – Поезд завтра, в 9:15. Не проспи. – Угу, – коротко ответил ему Флетчер. Рассел перевёл дух и, наконец, взглянул на младшего брата. Под ложечкой у него засосало. По ощущениям, Флетчер даже не шевельнулся с того момента, как Рассел ушёл – как улёгся на кровати лицом к стенке и в обнимку с подушкой, так и притих. После паузы старший вздохнул и через силу и внезапное отвращение (которому сам ужаснулся), спросил: – Ужинать будешь? Пауза. – Нет, – голос Флетчера звучал глухо и безэмоционально. Рассел прикусил губу. Раздражение росло, и он изо всех сил старался, чтобы не сорваться, – понимал, что Флетчер в этом раздражении совершенно не виноват. – А надо. – Не хочу. – Через не хочу. – Отстань. Завтра. Спать буду. Разумеется, он не хотел спать. Это было очевидно по голосу. Но в качестве формальной отговорки этого было достаточно. Рассел, не имея ни физических, ни моральных сил уговаривать этого обормота, буркнул: "Ну и ладно, спи," – щёлкнул выключателем и сам, не раздеваясь, завалился на застеленную пледом кровать. Было только девять вечера. Но до восьми утра ни старший, ни младший не сомкнули глаз. Лежали, отвернувшись к разным стенкам, и отчаянно пытались убежать от нагонявшего ужаса осознания. Получалось отвратительно и, когда в восемь они поднялись по ненужному будильнику и мельком глянули друг на друга, то поспешно отвели взгляды. – Завтрак? – на автомате спросил старший Трингам, старательно изображая голосом спокойствие. – Надо, – вздохнул, согласился младший, понимая, что эту формальность нужно соблюсти, хотя есть ему не то что не хотелось – тошнило от одной мысли о еде. По пути на вокзал редкие прохожие оборачивались на молодых людей, а иные, особо впечатлительные, даже шарахались от них в испуге – до того светловолосые синеглазые Трингамы, бледные, осунувшиеся и с синяками под глазами, напоминали выходцев с того света. Когда они в полном молчании сели в поезд и разместились на своих скамейках, Флетчер глянул в окно и замер. – Чего ты? – равнодушно, как бы из одной вежливости и по обязанности, а не из интереса, спросил Рассел. Младший усилием воли отвёл взгляд, опустил глаза в пол, обхватил себя руками и прошептал: – Мне показалось... я видел Ала. Пауза. – С чего ты взял? – Рассел нервно вскинул на него взгляд, до этого блуждавший по вагону. – Ты его никогда не видел в облике... человека! Флетчер совсем съёжился. – Я... не знаю, – прошептал он, чувствуя, что к горлу подступают слёзы. – Просто там был кто-то нашего возраста... похожий и непохожий на Эда разом. Он закашлялся и поспешно отвернулся, принимаясь торопливо вытирать покатившиеся по щекам слёзы, словно боялся, что Рассел его за это отругает. Тот, в свою очередь, тоже быстро отвёл глаза, чувствуя давешние неловкость и нараставшее раздражение, словно Флетчер невольно разбередил ему самую болезненную рану. – Может, тебе показалось, – сухо пробормотал старший Трингам, избегая смотреть и в окно, и на брата. Флетчер безмолвно всхлипнул и, с трудом справившись с лёгкими, покорно выдохнул: – Наверное... да. Больше они не говорили и не смотрели друг на друга до самого Ксенотайма. *** Братья Трингамы были, мягко говоря, далеко не дураки. В общем-то, под стать братьям Элрикам, за которых они почти год успешно себя выдавали. Не нужно было быть при том алхимическим гением, чтобы понять, что раз Альфонс вернул себе человеческий облик, пусть и с потерей памяти, а Эдвард пропал без вести, то это могло значить лишь одно – что Эд опять провёл человеческую трансмутацию и, видимо, пожертвовал всем собой, чтобы вернуть брата. То, что Флетчер увидел на вокзале именно Альфонса (а оба, и Рассел, и Флетчер, в этом на самом деле не сомневались), доказывало эту гипотезу, и резало без ножа. Потому что именно этот вывод был для братьев Трингамов страшным приговором. Молчание в поезде было самым тяжёлым выходом для них обоих, но Рассел и Флетчер добровольно и сознательно обрекли себя на эту пытку. Рассел считал, что он не достоин снисхождения (подумать только, он даже не смог взглянуть вслед за Флетчером в окно, БОЯСЬ увидеть Ала и подтверждение своих страхов; Флетчер считал молчание единственным способом не давить на больное брату и не жалеть себя в проживании этой ситуации). «Почему, почему я не пошёл за ним?» – бесконечно спрашивал себя Рассел и не находил ответа, от чего ещё больше погружался в ощущение абсолютного, безвыходного и липкого отчаяния, от которого тряслись руки и выступал холодный пот на лбу. Что это вообще за просьба такая – «Возвращайся живым!»? Как будто он мог этим что-то предотвратить... испугался? Нет, не то. Доверился Эду? «Как я мог позволить этому коротышке разбираться в одиночку?!» Даже Магвара и историю с красной водой им удалось преодолеть лишь вместе... так с какого перепугу он отпустил Эда одного разбираться с куда более грозным и многочисленным противником?! Он, конечно, не знал всей ситуации до конца, не знал про историю с гомункулами... но это не оправдывало. Гаже всего было это подлое, эгоистичное и вместе с тем сентиментальное чувство, от которого Рассел бегал уже который день. Коротко его можно было описать так: «У меня впервые появился шанс обрести настоящего друга, и из-за моей глупости и моего безразличия он навсегда пропал». Как бы Рассел и Эд ни ёрничали и сколько бы ни огрызались друг на друга, оба чувствовали, что до невозможности, до абсурда похожи – и потому могли как никто друг друга понять. И вот теперь этот шанс был навсегда утрачен. «И почему я вообще думаю о своих идиотских чувствах, а не о том, через что пришлось из-за меня пройти им?! Неужели я настолько мерзкий человек?!» Рассел был к себе намного строже, чем стоило. Но у него не было никого, кто мог бы его остановить и сказать: «Это не твоя вина. Это был выбор Эда». Но Рассел, грубоватый и язвительный внешне, бесконечно ранимый и чувствительный в глубине души, Рассел, на самом деле всю жизнь страдавший от синдрома самозванца (какая ирония), неуверенности в себе и одиночества (несмотря на наличие Флетчера рядом, о котором он должен был заботиться и отчаянно боялся с этим не справиться и навредить брату), – этот самый Рассел Трингам судил себя без компромиссов и жалости. И вынес себе жестокий приговор. Он больше не имел права на сострадание к себе; на чистую и ничем не омрачённую радость от науки и работы, даже от общения с Флетчером – ведь само существование младшего брата рядом напоминало о том, чего по его вине лишились Элрики. А самое страшное – что это нельзя было никак и ничем поправить. Впереди были только беспросветный мрак, ночь, добровольное затворничество в душном ненавистном городе, без шанса однажды вырваться на свежий воздух. Несмотря на то, что они с Флетчером пообещали Элрикам сделать Ксенотайм лучше, Рассел начинал глубоко ненавидеть свой родной город – город, где он наломал столько дров, сделал столько ошибок и... принял катастрофическое решение. Хотя в глубине души он понимал, что записи отца всё же надо было передать, чувство, что не прими они с братом такое решение – ехать в Централ ради встречи со своими «двойниками» – ничего этого бы не было. Не было... Эд был бы жив, а Ал... с ним бы как-то наладилось... Расселу остро хотелось спрятать лицо в ладонях и разреветься в голос, но он не позволял этого себе – потому что отец не одобрил бы; потому что от этого стало бы легче; потому что это была непозволительная роскошь. А ему надо было обратное – загнать себя в яму отчаяния. И он с этим прекрасно справлялся. Масла в огонь самоненависти подливало всё росшее раздражение в адрес Флетчера, который как раз пытался спрятать против воли душившие его слёзы. Головой Рассел понимал, что брат не виноват, что он ребёнок, что он пытается справиться с теми же чувствами, что и старший, что надо бы его от этого защитить и успокоить, потому что, видит Истина, Рассел знал, что Флетчер, в отличие от него, ни в чём не виноват... но не мог. Просто не мог. Отчаянно боролся с желанием отвесить судорожно всхлипывавшему брату подзатыльник и наорать на него. И ненавидел себя за эти чувства всеми фибрами души. Ненавидел – и боялся. Он же обещал Эду стать лучшим старшим братом для Флетчера... выходит, они оба не сдержали обещания. Но до чего же Эд был лучше – и это тоже бесило до трясучки. А бешенство ужасало ещё больше. «Я ужасный старший брат. Я не то что в подмётки не гожусь Эду – мне и говорить о нём нельзя, – Рассел мысленно ставил на себе один крест за другим. – Недостоин. Я ужасный друг – хуже врага. Я ужасный сын. Отец бы такого не допустил». Мелькнула мысль о самоубийстве, но Рассел с негодованием отогнал её. «Эгоист! – выругался он на себя с яростью. – Струсил, сбежать захотел? А Флетчер? О нём ты не думаешь?! Дурак, идиот, сволочь!" Знакомый пейзаж, мелькавший за окном, вгонял его в тоску. Глаза у старшего Трингама всё темнели и тускнели. Он возвращался домой – в личную пожизненную камеру. И амнистии не подлежал. На вокзал Ксенотайма он шагнул из поезда человеком с безжизненным взглядом и клеймом преступника на лбу, которое было не видно людям, но им самим ощущалось так, словно его каждую секунду заново и заново выжигали калёным железом. Это чувство – безнадёжного отчаяния и беспредельной ненависти к себе – против его воли чётко отпечаталось в воспоминаниях. «Шаг на перрон Ксенотайма – приведение приговора в действие». – Флетчер, идём, – хрипло и холодно позвал он, не оборачиваясь. Ему хватило еле слышного звука шагов за спиной. Ксенотайм отныне был клеткой и пыточной камерой. И Рассел навсегда запомнил эту его ипостась – сколько бы всего хорошего ни было в этом городе раньше. *** Флетчер был в чём-то сознательнее и взрослее Рассела, но в чём-то – что его спасало – младше. Он не пытался осмыслить произошедшее рационально. Он не клеймил себя, не выносил себе приговор. Но зато он позволял себе чувствовать – и это стало для него персональным полноценным адом. Словами было не описать то, что он ощутил во время сдержанного рассказа потерянной Идзуми Кёртис. Впрочем, сенсей Элриков всё-таки была взрослее и мудрее мальчиков, поэтому в середине своего рассказа осеклась, увидев взгляд Флетчера. Она даже немного запаниковала и скомкала окончание истории, и даже потрепала младшего Трингама по макушке со словами «Не вините себя», но понимала, что было слишком поздно. Она сделала ещё одну попытку, не дав Трингамам лично увидеться с Альфонсом (встреча с другом, который их не помнит?.. с живым доказательством самопожертвования Эда?..), но тщетно, и судьба всё же добила Флетчера, и без того буквально тонувшего в том, что он чувствовал. Он был всё ещё ребёнок. Ему шёл двенадцатый год. Да, Элрики в этом возрасте уже вовсю боролись с последствиями своих ошибок, но мериться страданиями не приходилось: Трингамы тоже потеряли обоих родителей, несколько раз чуть не погибли сами и... и теперь потеряли ещё и единственных людей, кто мог бы их понять и поддержать. Ещё и таким жутким образом – одного не осталось в этом мире, другой всё забыл. И это было слишком для них обоих. Но в особенности – для Флетчера. Младшему Трингаму казалось, что он тонет вполне буквально. Он не мог разобраться в вихре мыслей и чувств – они его просто затягивали и разрывали. Флетчера бросало то в жар, то в холод, то в слёзы, то в кашель. Он по привычке старался съёжиться, уменьшиться, занимать меньше места, чтобы хотя бы не мешать, хотя бы не привлекать внимания, хотя бы не позорить Рассела – а он верно подмечал его холодные косые взгляды, которые старший так старался спрятать. Младший не винил его в этом – он только пришёл к простой и ясной мысли: «Лучше бы меня не было». Действительно, это казалось решением всех проблем. Не будь Флетчера, возможно, отец бы не ушёл; Расселу не пришлось бы работать наизнос, чтобы его растить; не было бы истории с Магваром, не было бы... не было бы всей этой истории с Эдом и Алом! «Всем было бы лучше без меня!» – в отчаянии подытожил Флетчер. Именно эта мысль стала лейтмотивом его жизни на долгие годы. Беспредельное одиночество, собственную ненужность и никчёмность, которые он до рези в глазах и сердце запомнил в этот миг, преследовали его потом в кошмарах. И так уж совпало, что осознание этой мысли пришло к нему ровно в то мгновение, когда взгляд младшего Трингама упал за окно и зацепился за надпись на табличке. На белом фоне чёрными буквами значилось «Ксенотайм». Эти пятнадцать часов езды от Централа до Ксенотайма были самыми долгими в жизни братьев Трингамов. На перрон Флетчер шагнул разбитым, молчаливым и отстранённым подростком, уверенным в том, что в ближайшее время главная его задача – не создавать окружающим проблем. Особенно единственному родному человеку, который у него остался, – Расселу. Ледяной тон старшего брата убедил Флетчера в том, что это было правдой. Ксенотайм для него отныне являлся городом абсолютного и бесповоротного одиночества. Что, в общем-то, для такого чуткого и чувствительного ребёнка, как Флетчер, было сродни тому приговору, который вынес себе Рассел.