I. Глава 11. Мгла

Ему снилась комната. Скорпиус стоял в ней, хотя не помнил, как там оказался. Но отчего-то чувствовал, будто уже был здесь прежде… Стены сочились кровью — тёмной, густой, стекающей по неровным поверхностям и собирающейся в лужи на полу. В воздухе стоял запах — сладковатый, гнилостный, как испорченное мясо, запертое в тёплом месте, от которого першило в горле и слезились глаза. Босые ноги прилипали к холодному липкому полу, и каждый шаг сопровождался влажным чавканьем. В комнате были окна — огромные, от пола до потолка, через которые лился бледный, мертвенный лунный свет, окрашивая кровь на стенах в серебристо-алый цвет. За стёклами ничего не было видно — только непроглядная тьма, будто мир снаружи перестал существовать. Скорпиус бросился к двери — белой, тяжёлой, покрытой подтёками крови. Ручка была скользкой, пальцы соскальзывали, оставляя красные следы. Он дёрнул её, пока сердце стучало так, что казалось, будто грудь сейчас лопнет. Дверь со скрипом поддалась, и он шагнул вперёд, спотыкаясь, в надежде вырваться. Но за порогом была та же комната. Те же кровавые стены, те же окна, тот же лунный свет, льющийся на пол, который блестел, как зеркало, отражая его перекошенное от ужаса лицо. Он рванулся к другой двери, на противоположной стороне. Пробежал через комнату, пока ноги скользили, а кровь брызгала на кожу. Открыл — и снова та же комната. Лунный свет резал глаза, стены будто придвинулись ближе, а запах крови стал невыносимым, сдавливая лёгкие. Паника захлёстывала, горло горело. Он побежал снова, распахивая дверь за дверью, но каждый раз оказывался в той же комнате, в том же аду, где лунный свет высвечивал каждую каплю крови на стенах. Шаг за шагом, а пол под ногами… дышал. Мягко, почти незаметно, но он чувствовал — что-то живое пульсировало под плитами. Он рванулся прочь, но вдруг почувствовал, как холодные, костлявые пальцы впились в лодыжку. Боль пронзила ногу, он споткнулся и упал на колени прямо в лужу крови, пропитавшую одежду. И тут из тьмы в углу, где лунный свет не доставал, хлынул едва разборчивый шёпот. Он становился громче и громче, пока не превратился в голоса сотен, тысячи, сливающихся в один ледяной вой: Тебе так будет лучше…

***

Скорпиус вздрогнул и проснулся. Яркий свет взорвался перед глазами, рассекая голову пополам. Он застонал, инстинктивно зажмурился, но боль не уходила: она разливалась по черепу, раскалывая его изнутри. Глаза будто выворачивало из орбит, а зрачки слипались от этого ядовитого неестественного света. Челюсть свело судорогой. Язык прилип к нёбу, а слюна загустела, как ржавая вода. Он попытался пошевелиться, и тело ответило ему волной ломающей боли. Рёбра впивались в лёгкие при каждом вдохе. Позвоночник скрипел, словно расшатанные ножницы. Суставы выкручивало наизнанку, будто кто-то играл с его костями, как с куклой. А в груди… Была пустота. Чёрная, пульсирующая, как открытая рана. И там, где раньше было что-то важное, теперь зияла дыра. Кожа горела, но под ней ползал ледяной холод, словно под плотью копошились тысячи муравьёв. Он не понимал, где он. Не помнил, что случилось. Не знал, почему ему так больно. И тогда перед ним проступил силуэт. Размытый, дрожащий, будто мираж. — Скорп? Скорп! — Голос звучал с эхом, будто доносился из-под воды. Скорпиус моргнул. Ещё раз. Зрение медленно фокусировалось. Перед ним сидел Альбус — бледный, с тёмными кругами под глазами, будто не спал всю ночь. — Что… случилось? — прохрипел Скорпиус. Голос не слушался его, звучал чужим, разбитым. Альбус замер, и в его глазах мелькнуло что-то… Что-то, от чего Скорпиусу стало ещё хуже. Альбус осторожно взял его за руку. Его пальцы дрожали, но сжимали запястье с такой силой, будто боялись, что Скорпиус растворится в воздухе, если отпустить хоть на секунду. Его прикосновение было одновременно бережным и отчаянным, словно этот контакт был единственным доказательством, что друг действительно здесь, живой. — Дружище… — выдохнул Альбус, и его голос сорвался на хриплый шёпот. Голова бессильно опустилась, и тёмные пряди упали на лоб, скрывая глаза. — Мы… Мы думали… — Он резко вдохнул, зажмуриваясь. — Чёрт, Скорп, ты не представляешь, как мы испугались. Каждое слово Альбуса врезалось в сознание, подобно раскалённым гвоздям, прямо в голову. Скорпиус попытался ответить, но вместо речи из его горла вырвался сдавленный стон. Острая, безжалостная боль пронзила череп, заставив мышцы шеи болезненно сократиться. Мир на мгновение помутнел, окрасившись в кроваво-красные пятна. — Тише… — Альбус мгновенно среагировал — его пальцы слегка сжали запястье в предостерегающем жесте. — Не говори. Даже не пытайся. — Он провёл языком по пересохшим губам. — У тебя… Чёрт, у тебя такое сотрясение, что мадам Помфри сначала не поверила, что ты вообще очнёшься так скоро. Скорпиус застонал, чувствуя, будто внутри его черепа что-то живое и неистовое бьётся о костяные стенки, пытаясь вырваться наружу. Казалось, мозг превратился в раскалённый шар из свинца, который с каждым ударом сердца вдавливался глубже в основание черепа. — Не… Похоже… На… — Он всё же выдавил из себя, но очередной спазм перекосил его лицо, заставив тело содрогнуться в немой агонии. — Скорп! Чёрт возьми! — Альбус вскочил так, что его стул с грохотом упал на каменный пол. Дрожащими руками он снова схватил ладонь друга — теперь уже почти болезненно. — Ты меня слышишь? Ты должен молчать! Ты… — Голос Альбуса дрогнул. — Ты мог… умереть, понимаешь? Когда Офелия нашла тебя… — Оф… — Имя сестры почти сорвалось с губ хриплым шёпотом, как вдруг странное ощущение вспыхнуло внутри: будто кто-то вонзил ледяной кинжал прямо в грудную клетку. Альбус замер, изучая лицо друга с внезапной осторожностью. — Скорп… — Он медленно опустился на край кровати. — Осторожно, одним-двумя словами… Но с какого момента ты не помнишь? Губы Скорпиуса беззвучно шевельнулись, прежде чем он прохрипел: — Вече…ринка… Лицо Альбуса исказилось. Он резко отвернулся, сжав кулаки. — Чёрт… — прошептал он. Затем, сделав видимое усилие, продолжил: — Роза рассказала… У вас с Офелией был спор о Тайной комнате. Офелия узнала, где она, и хотела найти тебя, похвастаться… Но ты исчез. — Он нервно провёл рукой по лицу. — Роза сказала, что ты уже отправился в комнату за Офелией, решив, что она уже там. Роза хотела найти меня, Криса, Йенна… Но мы все были… — Голос Альбуса виновато дрогнул. — Заняты. Скорпиус почувствовал, как что-то мерзкое и тяжёлое опускается в желудке. Альбус избегал его взгляда, пальцами беспокойно теребя край одеяла. — Офелия… бросилась за тобой. Велела Розе искать помощь. Мы… мы нашли вас позже в туалете. — Альбус замолчал, судорожно сглотнув. — Офелия… Она вытащила тебя. Все её руки были в крови… От твоей раны… Ты… Ты лежал без сознания, а она… Она не могла даже говорить. Просто тряслась. Как… Как в трансе. Мы до сих пор не знаем, что именно с вами произошло… Там. Но вроде как… Ты неудачно приземлился, когда спускался вниз. — Преподаватели? — Скорпиусу удалось выдавить только это слово, но Альбус понял. — Мы всё скрыли. Сказали, ты упал в коридоре, а не в комнате. — Он нервно улыбнулся. — Помфри купилась. Думает, ты просто неудачно поскользнулся. Очередная волна боли заставила Скорпиуса зажмуриться. Он стиснул зубы, чувствуя, как его тело покрывается липким потом. В груди что-то сжималось, но это была не физическая боль, а что-то другое, более острое и гнетущее. — Спи, — прошептал Альбус, поправляя подушку. — Может… может, позже ты вспомнишь… Скорпиус молча перевернулся на бок, отвернувшись. Как вдруг внезапная волна горячего гнева поднялась из глубины. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Офелия… Она в порядке, — тихо добавил Альбус. — Если что… она… Но Скорпиус уже не слушал. Боль, гнев, страх и что-то ещё, что-то тёмное и непонятное, смешались в ядовитый коктейль, от которого хотелось кричать. Или бить что-то. Или просто исчезнуть. — Хорошо… — Голос Альбуса звучал издалека. — Спи… Я… Я побуду рядом. Но Скорпиус уже не слышал.

***

Прошло несколько дней. Больничное крыло стало для Скорпиуса клеткой. Душной, белой, пахнущей зельями и тоской, невыносимой клеткой. Соседняя больничная койка была завалена подарками и открытками с выражением поддержки от совершенно разных учеников и всё ещё продолжала пополняться. Но Малфой не притронулся ни к одному из них, лишь сухо попросил Альбуса помочь переместить всё в его комнату. Его голова ещё гудела от боли, когда сова уронила на кровать письмо от родителей. Скорпиус развернул свиток, ожидая заботливых слов. Драко и Ария писали о его здоровье: «Сынок, как ты? Мадам Помфри сообщила, что ты идёшь на поправку, но мы очень волнуемся». А затем Скорпиус ухмыльнулся, поражаясь, как мама умела вызывать у него улыбку даже сквозь боль: «Скорпиус, любимый, я очень переживаю, может, мы заберем тебя домой на недельку? В любом случае, только посмей не воспользоваться официальным разрешением, высеченным твоей же кровью на справке, — лежать и ничего не делать! Пожалуйста, береги себя». Однако уже через строку тон сменился: «Где была Офелия? Как так получилось? Она в порядке?» Скорпиус стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает злость. Даже в письме о его травме они переключились на Офелию. Его здоровье, его боль — всё отошло на второй план, стоило упомянуть сестру. «Интересно, — подумал он, сминая письмо, — они вообще спрашивают её обо мне?» Офелия. Вечный источник проблем. И тут… Воспоминание вспыхнуло так чётко, будто Скорпиус снова стал тем шестилетним мальчишкой, стоящим в тёмной гостиной Малфой-мэнора. Он и Офелия спрятались за тяжёлыми портьерами, прислушиваясь к резкому голосу Люциуса. Тот отчитывал маму в столовой — его тон был холодным, строгим, как будто она не его семья, а чужак. Скорпиус замер, пока сердце колотилось от смеси страха и злости. Он боготворил деда, всегда тянулся к нему, особенно когда отец был занят с Офелией, но сейчас… За что он так с мамой? Это было неправильно, несправедливо. Он не выдержал, выскочил из укрытия и выпалил детским, но твёрдым голосом: — Не надо, заткнись, перестань! Его слова повисли в воздухе. Дед медленно повернулся, сузив глаза, и Скорпиус почувствовал, как холод пробежал по спине. Но тут совершенно неожиданно Офелия с надутыми губами и дикими глазами подскочила и ударила Люциуса по локтю — несильно, но резко, с обидой. Скорпиус застыл, ошарашенный. Дед, не сказав ни слова, бросил укоризненный взгляд на маму и вышел, оставив в комнате гнетущую тишину. Мама тут же присела к Офелии, мягко, но строго объясняя, что бить нельзя никогда. Отец же потом похвалил Скорпиуса: «Ты молодец, что защитил маму». Эти слова зажгли в нём гордость — он сделал правильно, он защитил, он был героем. Но отец добавил: «Только извинись перед дедушкой. Ты был груб, а он не терпит неуважения». Скорпиус сглотнул, не понимая, как его смелость вдруг стала ошибкой. На следующий день Офелия с виноватым лицом нарисовала деду корявого Пегаса и подарила ему, чуть ли не плача. Люциус тут же растаял, обнял её, простил. А Скорпиуса? Его дед начал показательно игнорировать: его холодный, тяжёлый взгляд проходил сквозь него, как будто он пустое место. Скорпиус спросил у мамы, что делать, и она, погладив его по голове, сказала: «Ты не виноват, милый. Просто у дедушки есть только его мнение и неправильное». Но отец настаивал: «Извинись». И Скорпиус пошёл. Разговор с дедом был как допрос. Люциус, сидя в своём кресле, говорил медленно, будто ударяя каждым словом. «Женщины, Скорпиус, эмоциональны, чувствительны». «Офелия следует твоему примеру, а ты вмешался в разговор взрослых, повысил голос — это недостойно Малфоя. Ты дал ей сигнал, что так можно». «Твоя вина больше». Скорпиус стоял, опустив голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости. Он извинился, но дед простил его только через неделю — семь долгих дней тревожного ожидания, когда каждый взгляд Люциуса напоминал ему, что он не оправдал ожиданий. Почему? Эта мысль до сих пор не давала покоя. Офелия ударила его, напала физически, а он всего лишь сказал слова, защитил маму. Её простили за секунду лишь за одну слезинку и дурацкий рисунок Пегаса, а он отгребал за смелость. Какого чёрта? Дед сделал его виноватым, заставив чувствовать себя меньше, хуже. С тех пор Скорпиус боялся этого взгляда, этого холодного молчания, боялся, что снова не будет достаточно хорош. Воспоминание развеялось, и Скорпиус почувствовал, как в груди вспыхнул дикий гнев. Ничего не изменилось. Офелия всегда выходила сухой из воды — её слезы, её рисунки, её «чувствительность» всё покрывали. А он? Он всегда должен был быть лучше, сильнее, правильнее. И до сих пор платил за это. Хватит. Ярость смешалась с пустотой, и он швырнул свиток в угол. Родители, как всегда, ждали от него контроля, но теперь он не хотел даже думать о ней. Пусть разбираются сами. Когда мадам Помфри наконец разрешила ему перебраться в башню старост, он едва сдержал облегчённый вздох. — Только если будешь соблюдать режим, — строго сказала она, вручая ему пузырьки с зельями. — И никаких уроков, пока я не разрешу. Альбус проводил его молча. Скорпиус шёл, стиснув зубы, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в висках. Он не говорил ни слова. Не потому, что не мог, — просто не хотел. Комната не принесла облегчения. Он валялся в постели, приглушив свет и задёрнув балдахины, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Дни сливались в серую массу: он просыпался, пил горькие зелья, снова проваливался в сон. Иногда приходил Альбус: стучал, заходил без лишних слов, проверял пузырьки, оставлял еду. Скорпиус лишь кивал или отворачивался. Ему не становилось лучше. Точнее, так казалось. Тело потихоньку заживало: кости не ломило, голова уже не раскалывалась при каждом движении. Но что-то внутри… Что-то было не так. Сны. Каждую ночь он проваливался в них, как в трясину. Тайная комната. Темнота. Шёпот — гладкий, тихий, просачивающийся в самое нутро: «Тебе так будет лучше…» Он просыпался в холодном поту, с дрожью в пальцах и звоном в ушах… С ощущением, будто что-то важное вырвали из его груди. Но он не понимал, что именно. Просто чувствовал, что это произошло. Но даже думать об этом что-то мешало. Животный страх после пробуждения сменялся глубокой апатией и безразличием ко всему, кроме ноющей боли. В теле, в голове, в самом сердце. А потом, поздним вечером, ровно через неделю после происшествия, в дверь постучали. Скорпиус медленно поднялся, чувствуя, как мышцы ныли, а голова кружилась. И открыл… Роза. Она стояла на пороге, сжав руки перед собой, будто боялась, что её прогонят. Глаза чуть шире обычного, губы подрагивали. Видно было, что она переборола страх и всё-таки пришла. Запах. Пряная выпечка, смородина, что-то ещё… Что-то, от чего в груди Скорпиуса вспыхнуло тепло. Боль отступила ненадолго, но ощутимо. Он соскучился. Так сильно, что аж заныло под рёбрами. Ему хотелось притянуть её к себе, зарыться лицом в её волосы, почувствовать её дыхание на своей коже… Но что-то мешало. Что-то важное. Что-то, чего он не помнил, но знал — это было. — Можно войти? — Её голос дрогнул. Скорпиус не ответил. Просто отступил, приглашая её внутрь жестом. Комната внезапно стала слишком тесной. Воздух густым. Время замедлилось, когда взгляд Розы скользнул по кровати, и Скорпиус понял без слов. Тот же образ вспыхнул в его сознании: переплетённые тела, сдавленные стоны, её пальцы, впивающиеся в его плечи… Чёрт подери. Как же он соскучился… По спине пробежала горячая волна, заставив сердце бешено заколотиться. Он резко мотнул головой, словно мог стряхнуть эти мысли. Не сейчас. Не после всего… Но что это за «всё» — он не помнил, и это бесило больше всего. Роза повернулась к нему, и в её глазах он увидел такую трепетную неуверенность, дрожащую на грани между страхом и надеждой. — Ты… — начала она, но голос предательски дрогнул. — Я в порядке, — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как колени подкашиваются. Тело предательски дрожало, холодный пот стекал по спине. Он сделал шаг, другой, обходя её, и рухнул на край кровати, стараясь сохранить маску безразличия. Роза инстинктивно шагнула вперёд, рука сама потянулась к нему, но замерла в воздухе, когда девушка встретила его ледяной взгляд. — Я… Принесла пирог, — прошептала она, поднимая дрожащими пальцами тарелку с тёмно-красным вишнёвым пирогом. — Твой любимый… Он молча взял тарелку и поставил рядом. Его пальцы чуть дрожали. — Чего ты хотела? —Его голос звучал глухо, как из-под земли. Перед глазами плясали чёрные точки, а в висках стучало. Роза опустила глаза. Когда она заговорила, слова вырвались шёпотом: — Попросить прощения… — За что? Её глаза расширились. — В смысле… Как, это ты тоже не помнишь? Скорпиус лишь отрицательно мотнул головой. Как же он не хотел этого разговора… Хотел, чтобы она просто… Легла рядом. Обняла. Прижалась тёплым телом, разогнав этот ледяной ужас, сжимающий грудь. Но что-то — что-то важное — говорило, что после этого разговора он будет вынужден прогнать её. — Я… Солгала тебе. — Голова её была низко опущена, а пальцы сжимали свитер. — Я знала, где Тайная комната. Но Офелия сказала… Она убедила меня, что вам просто нужно месторасположение, что вы не пойдёте туда… Я не сказала ей, чтобы не предать тебя. И тебе не сказала, чтобы не предать её… — Роза резко вдохнула, и слова полились потоком: — Я неверно оценила ситуацию, я думала, это просто ваш спор, я не хотела вмешиваться, давать подсказки, думала, будет правильно, если вы разберётесь сами… По-настоящему… По-честному… А в итоге… Её глаза неестественно заблестели. Скорпиус хмурился, пытаясь понять. Почему это так важно? Да, ложь… Но в её словах была логика. Она не хотела участвовать в их споре. Так почему же… Голова. Резкая боль, как удар ножом. Сердце сжалось. Живот скрутило спазмом. В горле встал ком. — Я должна была сказать… Мне так жаль… — Уходи. Роза замерла, будто не поняла. — Что? — шёпотом спросила она. — Я сказал — уходи. СЕЙЧАС ЖЕ! Скорпиус вскочил — мир поплыл — и грубо схватил девушку за плечо, вытолкнув за дверь, захлопнув её с глухим стуком. И его тело тут же рухнуло на пол. Судорожные спазмы, кислая слюна во рту. Он пополз к тумбочке, пальцы скользили по дереву, нащупывая флакон. Противорвотное зелье обожгло горло. Он обмяк на полу, лёжа в луже собственного пота, и впервые за неделю понял: Он боится. Не боли. Не тошноты. А того, что скрывается в провалах его памяти. Он лежал на холодном полу, прижав ладони к лицу, словно мог скрыться от самого себя. Но убежать было некуда. Тело горело и ломило одновременно — как будто его вывернули наизнанку и бросили на растерзание собственной слабости. Горло сжимали спазмы, слёзы текли сами — жгучие, беспощадные, смывающие последние остатки гордости. Как он дошёл до этого? Он — Скорпиус Малфой. Тот, кто никогда не позволял себе слабости. Кто держал лицо даже тогда, когда всё шло прахом. А теперь он рыдал, как ребёнок, сжавшись на полу в жалком комке, содрогаясь от каждого вздоха. Роза. Он прогнал её. Грубо. Жестоко. И теперь остался один — с разбитой головой, пустотой в груди и этим проклятым шёпотом, который не отпускал его даже во сне. «Тебе так будет лучше…» Но лучше не было. Была только боль. Физическая — рвущая, пульсирующая, впивающаяся в кости. Душевная — глубокая, ноющая, как открытая рана, которую он не мог зашить. Он захлёбывался собственными слезами, задыхался от стыда, ненавидя себя за эту слабость, за этот позор, за то, что не смог даже нормально на неё посмотреть. Но больше всего он ненавидел, что всё равно хотел, чтобы она вернулась. Чтобы обняла. Чтобы сказала, что всё будет хорошо. Даже если это была бы ложь.

***

Дверь захлопнулась с глухим стуком прямо у неё перед носом. И Роза застыла… Её дыхание было рваным, горячим, разрывающим лёгкие, будто в груди разбилось стекло. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но она не чувствовала боли. Только пустоту. Острую, режущую, как нож, воткнутый между рёбер. И потом — как будто что-то внутри неё рухнуло. И она рванула прочь. Бежала слепо, не видя пути, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, а кровь гудела в ушах. И вдруг — стена. Она врезалась в неё плечом, а затем сползла вниз, как тряпичная кукла… И разрыдалась. Громко, горько, просто беспомощно. Как будто весь её мир, такой хрупкий, трепетный, собранный из её надежд, из его улыбок, из их тихих ночей, рассыпался в прах. И виновата была она. Только она. Кто бы мог подумать? Она боялась, что он её бросит, потому что она ему надоест. Что она недостаточно умна, недостаточно красива, недостаточно хороша для него. Но нет. Он бросил её не потому, что она надоела. А потому, что она предала. Одна глупая ошибка. Ничтожная. Жалкая. Случайная ошибка. Она не желала ему зла. Она просто… Чёрт возьми, она просто не хотела вставать между ним и Офелией! Не хотела выбирать! А теперь знала, что должна была выбрать его. Или не должна?.. Они оба сделали для неё так много. Выбрать одного значило отречься от другого. Предать. Обесценить всю их доброту. И тогда её отчаяние переросло в зарождающийся гнев, вскипающий где-то в глубине груди. Какого чёрта?! Нет. Не теперь. Не из-за такого. Не так! Она резко поднялась, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и рванула обратно. Роза беспардонно ворвалась в комнату, и дверь с грохотом ударилась о стену. — Скорпиус, нет!!! НЕТ! — Её дрожащий, полный слёз и ярости голос разорвал тишину. — Ты не можешь так поступать! Не после всего! Не после твоей исчерпывающей речи о долге и… Твоих слов для меня… Она задыхалась, пока слёзы текли по щекам, а пальцы сжимались в кулаки. — Да, я ошиблась, один-единственный раз ошиблась, не желая предавать ни одного из вас, и ты… — Её голос сорвался. — Ты не можешь прогонять меня, не теперь! Не после того, как заставил поверить, что я могу остаться! Заставил захотеть остаться… Я хочу остаться, Скорпиус! Тебе плохо, и я хочу помочь… Хочу быть рядом… Просто позволь мне быть… Скорпиус пошевелился на кровати, и она застыла. А затем он медленно поднялся, пошатываясь в стороны, и сел. Будто ледяная волна накрыла её с головой. Перед ней сидел не тот Скорпиус, которого она знала. Его лицо было красное, заплаканное, блестящее от слёз и пота. Футболка прилипла к телу, дыхание рваное и прерывистое. Глаза пустые, уставшие, смотрящие в пол. И вдруг… Он протянул к ней руку. Молча. Всё ещё не глядя на неё. Роза затаила дыхание… А затем медленно подошла и осторожно взяла его пальцы. И тогда он потянул её к себе. Они рухнули на кровать: она облокотилась на подушку, а он прижался головой к её груди, обхватив её талию так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Роза обняла его, прижав к себе, и её дрожащие, нежные пальцы запутались в его волосах. — Прости… — Его голос был хриплым, сломанным. — Просто не хотел, чтобы ты видела меня таким. — Правда? — прошептала она, сама не зная, как реагировать, что делать. Слёзы капали на его волосы. — Останься… — Он сжал её ещё сильнее. — Прошу… останься. Он закрыл глаза, и новые слёзы покатились по щекам. Он расплакался так тихо и горько, совсем как ребёнок, потерявший что-то очень важное. — Скорпиус… Роза прижала его к себе крепче, её губы коснулись макушки, пальцы дрожали, гладя его по спине. Она шептала бессвязные слова утешения, сама не понимая, что говорит, — лишь бы он слышал её голос. — Что случилось? — Её собственный голос дрожал. — Что с тобой? — Я не знаю… Чёрт возьми, я не знаю! — Он застонал, вцепившись в её блузку. — Всё плывёт… В голове… Как будто кто-то выжег всё к чёрту… Роза замерла, и её пальцы непроизвольно сжали его плечи. — Опиши… — Она приподнялась, заглядывая в его мутные глаза. — Подробнее. Как именно болит? И он рассказал. Честно. Как трещит голова. Как холодно, хотя тело горит. Как мир плывёт перед глазами. Как будто в груди и в голове — дыра, чёрная, пульсирующая, словно что-то вырезали скальпелем… Роза слушала, закусив губу. Её глаза сузились от беспокойства. Это было хуже, чем она думала. — Сильное сотрясение… — прошептала она больше для себя. — Но слишком сильное… Мадам Помфри явно недооценила… Она резко приподнялась. — Позови Зефира, — вдруг приказала она. — Зачем? — Скорпиус попытался нахмуриться, но новая волна боли исказила его лицо. — Потому что я знаю, что поможет. — Её голос звучал уверенно, хотя пальцы дрожали. — Доверься мне. Через пару мгновений появился очень взволнованный белоснежный фенек. Маленький, с большими грустными глазами, испуганно озирающийся. Роза наклонилась и что-то быстро прошептала ему на ухо. Зверёк кивнул и исчез с лёгким хлопком. Не прошло и пяти минут, как он вернулся, неся в зубах маленький синий флакон. — Это… — Роза взяла флакон, обхватив его пальцами с привычной осторожностью. — Моя личная разработка. «Лунный покой». В основе — модифицированный экстракт плакун-травы с добавлением лунных камней. В три раза сильнее стандартного обезболивающего, жаропонижающего и восстанавливающего, но без побочных эффектов. Она осторожно поднесла флакон к его губам. Скорпиус сделал глоток — и мир перевернулся. Будто он годами кружился на бешеной карусели, а теперь наконец сошёл на твёрдую землю. Сначала — лёгкая дезориентация. Потом… Невероятное облегчение. Боль отступила, как морской прилив. Дрожь прекратилась. Голова прояснилась. — Что… — Он попытался сфокусировать взгляд на Розе. — Что это было? — Помогло? — В её глазах читалась тревога. — Да… — Он глубоко вздохнул, впервые за несколько дней чувствуя себя почти нормально. — Ещё как… Я не понял — откуда это у тебя? Роза тяжело выдохнула, прикрыв глаза на мгновение. Когда она открыла их снова, в них стояли слёзы. — Ну… После той ситуации… Когда вы нашли меня в коридоре… — Её голос сорвался. — В ту ночь я правда думала, что умру… Первые сутки я вообще не могла встать с постели, а потом меня почти две недели мучили мигрени и тошнота по вечерам… Руки тряслись… Его пальцы непроизвольно сжали её ладонь, когда она заговорила о той ночи — будто даже сейчас, полусонный, он инстинктивно пытался защитить её от воспоминаний. — Обычные зелья плохо помогали от таких сильных последствий. И я углубилась в изучение и… Ну, раза с двадцатого наконец вывела нужную формулу. — Она усмехнулась. — Я уже пробовала его на себе, не волнуйся… И я тайно приношу его в больничное крыло иногда… Тем, кто сильно пострадал… Но мадам Помфри пока не могу сказать. Нельзя использовать новые зелья, пока не выдадут лицензию; нужно запатентовать его, передать на проверку в Министерство, и только потом… — Я помогу тебе… — прошептал Скорпиус с прикрытыми сонными глазами. — С лицензией. Можно?.. Роза нежно улыбнулась и крепче обняла его. Скорпиус почувствовал, как её сердце бешено колотится. — Да… Спасибо… — тихо ответила она, проводя пальцами по его волосам. — Спи, Скорпиус. Просто спи. Я никуда не уйду. И он уснул. На её груди. Под её защитой. Впервые за долгое время без боли, без кошмаров, без контроля — только доверие… И тёплая уверенность, что она рядом.

***

Прошла неделя. Каждый день после последнего звонка дверь в комнату Скорпиуса приоткрывалась с тихим скрипом. На пороге стояла Роза, в одной руке аккуратно зажав знакомый синий флакон с «Лунным покоем», в другой держа книгу или тарелку с ещё тёплой едой с кухни. Она не спрашивала разрешения войти, не требовала объяснений его молчания. Просто переступала порог, закрывала за собой дверь и садилась рядом, обвивая его плечи хрупкими, но удивительно сильными руками. Иногда она предлагала посмотреть подарки, к которым Скорпиус так и не притронулся. Они лежали среди тёмной и унылой комнаты как конфетти в пыльном мрачном углу. Но Малфой не хотел смотреть их. Иногда она читала вслух. А иногда просто сидела в тишине, положив голову ему на плечо. И оставалась до самого утра, пока первые лучи солнца не начинали пробиваться сквозь щели в шторах. Скорпиус молчал. Он проводил часы, сидя у окна, застывший в одной позе, будто вырезанный из мрамора. Его пальцы неподвижно лежали на коленях, взгляд упирался в окно за приоткрытой шторой, но казалось, что он смотрел куда-то дальше — сквозь пространство, сквозь время. Зелья помогали слишком хорошо, однако Скорпиус не чувствовал радости, хоть и испытывал облегчение. Боль ушла. Физическая. Но осталась пустота. Он пытался собрать себя заново, пытался понять, что должен делать, кем должен быть, кем он был раньше? Зачем он делал то, что делал? А главное — как обычное сотрясение могло стереть не только воспоминания о том вечере, а его сущность? Его представление о своём месте в мире, о своей роли в жизни… Те острые, живые глаза, которые обычно сверкали умом и иронией, теперь были пусты и неподвижны. Он не спрашивал про Офелию. Не интересовался, что происходит на уроках. Даже его обычный сарказм куда-то испарился. Лишь изредка он выдавливал из себя формальные, сухие фразы: «В школе всё спокойно?» «Как твои дела?» Роза отвечала, подробно рассказывая о мелочах, но чувствовала — он не слышит. Вернее, слышит, но не воспринимает. Словно между ними выросла толстая стеклянная стена, сквозь которую звуки доходят искажёнными и бессмысленными. Однажды Роза встретила Офелию в коридоре. Девушка выглядела ужасно — бледная, с трясущимися руками, тёмные круги под глазами выдавали бессонные ночи. — Он… Он хоть что-то вспомнил? — Голос Офелии дрожал, как у испуганного ребёнка, искавшего защиты у взрослого. Роза медленно покачала головой. — Нет. Но он поправляется. Это была ложь. Он не поправлялся. Не по-настоящему. Каждый раз, когда Роза осторожно касалась темы Офелии в разговоре, Скорпиус замирал. Не злился, не грустил — просто будто отключался на мгновение. Его глаза становились ещё более пустыми, дыхание чуть замедлялось. Как будто имя сестры больше не вызывало в нём никакого отклика — ни хорошего, ни плохого. Роза думала, что он винит Офелию. Что злится за этот дурацкий спор, за Тайную комнату, за всё произошедшее. Но это было не так. Он просто… Ничего не чувствовал. На третьей неделе мадам Помфри наконец выписала его. Малфой вернулся на уроки, но учиться стало невыносимо трудно. Голова, когда-то ясная и острая, теперь будто была заполнена чёрной, вязкой мглой. Слова в учебниках расплывались перед глазами, мысли путались и рвались. Даже простейшие заклинания, которые он всегда выполнял с лёгкостью, теперь давались с трудом — пальцы не слушались, слова застревали в горле. Физически он становился крепче с каждым днём. Но душа оставалась пустой. Он чувствовал себя… калекой. Будто у него ампутировали руку, но боль осталась — фантомная, ноющая, неуловимая. Он ловил себя на том, что будто мысленно пытается пошевелить пальцами, которых больше нет. Раздражение копилось где-то глубоко внутри, но так и не находило выхода. Он не кричал, не ломал вещи, не срывался на окружающих. Он просто… Существовал. Без своего железного контроля. Без привычного анализа каждого слова и жеста. Без самого себя. Так прошло ещё несколько дней… А потом грянул гром. Министерство магии объявило о втором этапе конкурса «Выдающиеся умы магической Британии среди молодежи». В коридорах Хогвартса зашептались — финальный этап был назначен в апреле. Но главное — суть второго испытания: участникам предстояло разработать проект, решающий актуальную проблему магического сообщества, соблюдая хрупкий баланс между прогрессом, этикой и традициями. Для Скорпиуса это стало спасательным кругом. Наконец-то что-то конкретное, во что можно погрузиться с головой, отвлечься от мучительной пустоты внутри. Возможность доказать — прежде всего самому себе — что он всё ещё способен творить, создавать, быть полезным. Может быть, даже… Вернуть себя? Для Розы же новость обернулась настоящим испытанием. После всех последних событий конкурс отошёл на задний план, но теперь эта нерешённая проблема всплыла с новой силой. Под ложечкой засосало противно и знакомо — ведь Скорпиус обошёл её тогда нечестно. Получил фору… Но собирался ли он теперь продолжать уже по-честному? На равных? А если нет?.. Ребекка была права, припомнив Скорпиусу жульничество на конкурсе. Действительно, ещё одна причина, по которой Роза не рассказала никому о местоположении тайной комнаты: она внутренне вспыхнула, когда Скорпиус попытался выиграть спор с помощью Розы, как обошёл её саму когда-то с помощью Ребекки. Она боролась с собой. Как относиться к конкурсу теперь, когда между ними всё так изменилось? Роза боялась, что они поссорятся и снова станут врагами… Но в то же время, если думать о самом конкурсе, как же проще было бы быть врагами… Конкуренция с примесью обмана воспринималась бы не так болезненно. И всё же она собралась с мыслями и решила держаться. На третий день после объявления они наконец заговорили об этом. В его комнате при тусклом свете ламп Роза робко спросила: — Ты готов ко второму этапу?.. Скорпиус уже не напоминал того потерянного зомби у окна. Он выглядел бодрее, хотя в глазах по-прежнему читалась какая-то отстранённость. — Да, — ответил он твёрдо, без тени сомнения. Роза затаила дыхание, пальцами непроизвольно сжав свитер. — А ты? — Да… — выдохнула она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал пронзительным: — Я знаю, о чём ты хочешь поговорить. Я не… — Не снимайся, — перебила она, опустив глаза и нервно убрав прядь волос за ухо. Потом, собрав всю храбрость, подняла взгляд: — Я никому не расскажу… Но при одном условии. Теперь ты будешь соревноваться честно. Её голос дрогнул в последний момент, превратив твёрдое заявление в почти робкую просьбу: — Обещаешь?.. Скорпиус приблизился ещё на шаг. Неожиданно его лицо озарила тёплая улыбка. Он взял её руку и поцеловал тыльную сторону ладони: — Обещаю. Мы можем установить правила, чтобы нам было проще участвовать вместе. Согласна? — Давай… — прошептала она, чувствуя, как тревога понемногу отпускает. Они выработали свод правил: работа в библиотеке в разное время, можно обсуждать прогресс, но не детали проектов. Никаких подсказок. Никаких вопросов. И главное — никакого жульничества. — Какую тему выбрал? — спросила Роза уже более спокойно. — «Эффективность против традиций». А ты? — «Этика и природа». Его улыбка стала мягче, а в глазах появилось что-то похожее на гордость: — Ну конечно же. В этом «конечно» звучало столько понимания и принятия, что Роза на мгновение забыла обо всех своих страхах. Может быть, всё действительно будет хорошо. Может быть, они смогут пройти этот конкурс, не потеряв друг друга. Но где-то в глубине души маленький голосок всё ещё шептал: А если нет?

***

Холодный ноябрь вступил в свои права, и время словно сорвалось с цепи — дни мелькали, как страницы в ветреную погоду. Скорпиус существовал в каком-то собственном измерении, где не было ничего, кроме проекта. Он забыл про друзей, про учёбу, даже Роза теперь видела его лишь мельком — когда он, не замечая её, проносился по коридорам с охапкой книг или когда она заставала его спящим прямо на раскрытых чертежах. Её сердце сжималось каждый раз, но она понимала — это его способ справиться. Якорь в этом море пустоты. И она молча отступала, давая ему пространство, лишь иногда оставляя на столе термос с тёплым чаем и записки с парой ободряющих слов. А потом выпал первый снег. Он шёл всю ночь — крупные, пушистые хлопья, кружащиеся в медленном вальсе. К утру замок преобразился — острые очертания башен смягчились под белоснежными шапками, чёрное озеро обрамилось хрустальной каймой, даже мрачные гриффоны у ворот казались менее угрюмыми в этом искрящемся убранстве. И именно в это морозное утро объявили дату защиты проектов — первое декабря. Словно подстёгнутый этим известием, Скорпиус ушёл в работу с ещё большим остервенением. Теперь он и вовсе перестал появляться в общей гостиной, пропускал обеды, а если Роза заставала его в библиотеке — он лишь коротко кивал и тут же погружался обратно в свои записи. В тот день он сидел в дальнем углу библиотеки, почти полностью скрытый за грудой фолиантов. Перед ним лежал редкий трактат «Кристаллы Вейринга: между магией и наукой», а рядом — его собственные чертежи какого-то сложного устройства. Эти кристаллы, добываемые только в заснеженных горах Норвегии, обладали уникальной способностью усиливать магическую энергию, но при этом были невероятно капризны: малейшее нарушение в технологии обработки, и они превращались в бесполезные осколки. Именно эти кристаллы должны были стать сердцем его проекта… Внезапно тишину библиотеки разорвал грохот распахивающихся дверей. Все читатели вздрогнули, а мадам Пинс чуть не уронила свою стопку книг. На пороге стоял Альбус, растрёпанный, с глазами, полными ужаса, совершенно не похожий на себя. — Скорпиус! Быстрее! — Его голос прозвучал резко и громко, нарушая все правила приличия. Скорпиус поднял голову, на мгновение ошарашенный. Но что-то в лице друга заставило его вскочить, опрокинув стул. Он даже не успел собрать бумаги — просто бросился к выходу, инстинктивно понимая: что-то случилось. Что-то ужасное. Альбус уже мчался впереди по коридору, и Скорпиус, не задавая вопросов, бежал за ним, лишь смутно осознавая, как снег за окнами вдруг показался ему слишком белым, а свет — слишком резким.

***

Дыхание Скорпиуса становилось всё чаще не только от бега. Когда они свернули в сторону больничного крыла, в груди закипело знакомое раздражение. Неужели опять она? Опять её выходки? Но то, что он увидел, ворвавшись в палату, заставило кровь застыть в жилах. Офелия сидела на кушетке, но это будто была лишь оболочка его сестры. Её обычно такие живые и дерзкие глаза теперь смотрели в пустоту, будто невидящие. Лицо было бледным, как мел, с чёткими следами слёз. Джеймс обнимал её за плечи, но казалось, будто она даже не чувствовала прикосновений. Его собственные глаза были красными. На кушетке перед ними был Зефир. Маленький белоснежный фенек, всегда такой энергичный, теперь лежал на боку без движения, пока его пушистая грудка едва заметно поднималась. Дышит… — Что случилось? — Голос Скорпиуса прозвучал резче, чем он хотел. Джеймс поднял голову, и его пальцы судорожно сжали край кушетки: — Зефир… Это… Несчастный случай… В этот момент фенек слабо пошевелился и перевернулся на другой бок. И тут Скорпиус увидел толстую повязку, закрывающую половину мордочки. — Что с его глазом? — Он почувствовал, как холодная волна прокатилась по спине. Джеймс едва слышно прошептал: — Потерял. Скорпиус перевёл взгляд на Офелию. Она продолжала смотреть в никуда, будто всё происходящее её не касалось. — В смысле потерял? Как это случилось? — Его голос начал дрожать от нарастающей ярости. — Я сам до конца не совсем… Это вышло случайно, он… — Я К ТЕБЕ ОБРАЩАЮСЬ! — Скорпиус резко шагнул вперёд, его крик заставил вздрогнуть даже мадам Помфри за перегородкой. — Посмотри на меня! Офелия медленно подняла глаза. В них не было ни злости, ни страха — только пустота и какое-то странное отрешение. — Случайность? — Скорпиус истерически засмеялся. — Снова случайность?! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! — Она не виновата, Скорп, — резко вступился Джеймс, но Скорпиус будто не слышал его. — Да вся твоя жизнь случайность! — Его голос сорвался на крик. В палате воцарилась мёртвая тишина. Даже Офелия, казалось, не дышала. — Это была твоя ответственность! Я знал, что этим закончится! Ты не только за Зефиром — ты за собой следить не можешь! Ты дрянная, неблагодарная эгоистка, от твоего присутствия страдает даже воздух!!! Глаза Офелии наконец оживились — в них мелькнуло что-то дикое, животное. Но Скорпиус уже не мог остановиться: — Что? Ты не согласна? Знаешь, что отец скажет? Скажет — моя вина. Но знаешь, в чём действительно моя вина? В том, что надо было поглотить тебя ещё в утробе!!! И тогда бы никто не… Он не успел договорить. Тело Джеймса взметнулось с кушетки с неестественной, почти звериной быстротой. Кулак, сжатый до боли, описал короткую дугу и врезался в переносицу Скорпиуса с глухим хрустом. В первые доли секунды было небольно — только странный, влажный щелчок где-то глубоко в носу, будто лопнул наполненный водой пузырь. Потом — белая вспышка за веками и волна тошноты, подкатившая от самого основания черепа. Кровь брызнула не сразу. Сначала Скорпиус почувствовал, как что-то тёплое и солоноватое заструилось по верхней губе. Язык автоматически лизнул, и он тут же содрогнулся от противного металлического привкуса. Кровь хлынула в горло густой волной, смешиваясь со слюной в липкую, тягучую массу. Он инстинктивно зажмурился и услышал странный звук. Тихий, но отчётливый хруст при каждом поверхностном вдохе. Как будто в носу что-то продолжало ломаться уже после удара. Когда Скорпиус открыл глаза, первым, что он увидел, была алая капля, повисшая на кончике его собственного носа и упавшая вниз. Потом — искаженное яростью лицо Джеймса, его дрожащие кулаки, безумный блеск в глазах. Из разбитого носа кровь теперь текла двумя горячими ручейками: один по подбородку, другой, обжигающе-горький, по задней стенке горла. Скорпиус попытался сглотнуть и закашлялся, чувствуя, как осколок зуба царапает язык. В ушах стоял странный звон, но сквозь него пробивался сдавленный вой Офелии: — НЕ НАДО!!! Её голос звучал так, будто кто-то рвал ей горло изнутри. Скорпиус, всё ещё не веря в происходящее, провёл тыльной стороной ладони по лицу: кожа скользкая, мокрая, пальцы тут же окрасились в тёмно-красный. Боль наконец пришла — тупая, пульсирующая, разливающаяся от переносицы по всему лицу. Но хуже боли было другое — ощущение, что что-то внутри сломалось не только физически. Что-то важное. Что-то, что уже не починить. Альбус уже тащил Джеймса назад, пока Скорпиус медленно вытирал кровь рукавом. Его взгляд скользнул по Джеймсу, затем по Зефиру, и на губах появилась циничная ухмылка: — Ты следующий. — Он кивнул в сторону фенька. Альбус, не дав сказать больше, грубо схватил его за плечо и выволок из палаты. За спиной оставалась гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Офелии.

***

Коридоры Хогвартса поглотили их. Только когда тяжёлая дверь больничного крыла с глухим стуком захлопнулась за спиной, Альбус резко развернул Скорпиуса, с силой вдавливая его плечи в холодную стену. — Да что с тобой, чёрт возьми?! — Его голос звенел от неподдельного отчаяния. Глаза отражали непонимание и боль. Скорпиус лишь нагло вздёрнул бровь, но в его стеклянном, отстранённом взгляде не было ни тени раскаяния. Кровь с разбитого носа уже запекалась у уголка губ, придавая лицу жутковатый, почти театральный вид. Альбус фыркнул, как разъярённый бык. Его пальцы впились в плечи Скорпиуса, но тот даже не пошевелился. — Я не понимаю, что с тобой? — Альбус буквально выплюнул слова. — Что с вами обоими? С Хэллоуина вы как подменённые! Ладно, у тебя травма, у Офелии шок… Но прошёл почти месяц! Пора бы уже… — Что «пора»? — Скорпиус перебил его, и в голосе звенела опасная ледяная нотка. — Да ты… — Альбус отшатнулся, будто увидел что-то ужасное. — Посмотри на себя! Такое сказать Офелии… Когда у неё… — Голос его сорвался. — Я тоже люблю Зефира. — Скорпиус произнёс это так странно, будто просто констатировал факт. — Будь он моим питомцем — этого бы не случилось. Альбус замер, и его лицо исказилось от непонимания. — Да послушай себя! Откуда в тебе столько ненависти?! — прошептал он. — Это… это не ты. Ты стал затворником! Ты стал… Таким грубым… Ты… — Думаешь, это был несчастный случай? — Скорпиус усмехнулся, и в этой усмешке было что-то пугающе чуждое. — Ты никого не слышишь!!! — Альбус в отчаянии вскинул руки. Тишина. Только их неровное дыхание нарушало гнетущую тишину коридора. — Офелия украла медальон, — вдруг глухо сказал Скорпиус. — У Моргана. С помощью Зефира, скорее всего. Ты знал? Альбус побледнел. — Что? — Я просил отдать мне. Она упёрлась из-за своего идиотского спора про комнату. Спрятала. — Скорпиус ткнул пальцем в свой висок. — У меня — сотрясение. У Зефира — нет глаза. Альбус отступил на шаг, будто получил физический удар. Его губы дрожали, когда он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. — Серьёзно. — Скорпиус выпрямился, отряхивая манжеты с театральной небрежностью. — Держитесь от неё подальше. Оба. Он развернулся, и в этом движении была такая «окончательность», что Альбус инстинктивно протянул руку. — Скорп… — Отвали. Я не буду с этим разбираться. Морган на тебе, хочешь — иди к папочке. Один шаг. Два. Три. Скорпиус растворился в полумраке коридора, оставив Альбуса стоять с растерянным лицом и кулаками, сжатыми до хруста в костяшках. Где-то вдалеке капала вода. И этот размеренный, неумолимый звук казался теперь зловеще громким.