I. Глава 12. Лицемерие

Тьма. Скорпиус сидел в пустом классе и чувствовал, как ярость пульсирует в висках. Такая же горячая и густая, как та кровь, что до сих пор не отмылась с его рукава. Зефир. Проклятый, ни в чём не повинный Зефир с его пустой глазницей и прерывистым дыханием. Последняя капля. Последняя черта. Хватит. Он больше не будет. Не будет разгребать последствия её безумств, не будет оправдываться перед отцом, не будет задыхаться под тяжестью её «случайностей». Сколько раз он уже проходил этот круг? Она что-то натворит — он исправляет. Она оступится — он подхватывает. Она упадёт — он разбивается, лишь бы смягчить её удар. А в итоге? Всё равно виноват он. «Почему не уберёг?» Хватит. Она хочет быть взрослой? Пусть попробует. Посмотрим, как долго продержится без него. Губы Скорпиуса искривились в беззвучном оскале. Да, урок получился наглядным. Пусть теперь сама разбирается. Пусть впервые в жизни почувствует вес последствий. Но даже сквозь ярость пробивалось что-то отчаянное, вопрос, который грыз изнутри: почему он? Почему именно он должен был вечно быть её щитом? Потому что у него между ног болтается лишний кусок плоти? Потому что отец когда-то сказал: «Ты — мужчина», и эти слова стали проклятием, клеймом, пожизненной каторгой? Мысль метнулась к маме, к её тёплым рукам, к песням, что она пела ему перед сном, к тому самому смеху, который звенел, как хрустальный колокольчик. Но тут же накатила горечь. Она ведь никогда не останавливала отца. Ни разу не сказала: «Драко, хватит, он же ещё ребёнок». Почему? Боялась? Или… действительно считала это правильным? Отец защищал маму во время войны. От смерти. От тьмы. От настоящего, чудовищного зла. А теперь? От чего он защищает Офелию? От неё самой? Значит, так оно и есть? Все женщины — нежные, хрупкие, но при этом инфантильные создания, которые, даже играя в самостоятельность, всё равно остаются детьми, вечно требующими руки, ведущей их по жизни? Вспышка в сознании. Роза. Её упрямый взгляд, её вечное «мне ничего не надо, я сама разберусь». Но ведь и она… крадёт, бунтует, как подросток, бросающий вызов миру. Все они такие. Бунтуют, кричат о свободе, а когда наступает расплата, тут же ищут, к кому прижаться. Как дети, которые ненавидят правила, но плачут, когда мир оказывается несправедливым. Отец прав. Они не созданы для реальной борьбы. Мать, Офелия, даже Роза — все играют в независимость, но в критический момент первое, что делают, — оглядываются по сторонам в поисках мужского плеча. «Ну что ж. Теперь моего плеча у них не будет». Пусть учатся. Может, когда-нибудь они поймут, что мир не детская площадка, где можно безболезненно падать. Тошнота подкатила к горлу. Но кто он без этого? Без этой роли? Без этого «должен», въевшегося в кожу, как татуировка? Скорпиус Малфой. Наследник. Будущий министр. Но если снять с него этот доспех… что останется? Пустота. Он вдруг осознал, что сидит, обхватив голову руками так, будто пытается удержать её от взрыва. Это не он выбрал. Это в него вложили. Как программу. Как заклятие. А если… переписать код? Он не хочет быть вечной нянькой. Не хочет чувствовать вину за чужие поступки. Но как тогда… Министр. Власть. Ответственность. А если… не защищать, а изменить правила? Создать мир, где защита не нужна. Это возможно? Образование. Законы. Магические средства. Убрать саму возможность падения. Да. Именно так. Он будет предотвращать, а не тушить пожары. Тогда… Он спасёт всех разом. Горькая усмешка искривила его губы. Вот и решение. Не надо будет никого защищать. Он просто создаст систему, в которой Офелиям больше не понадобятся Скорпиусы. И тогда… Тогда, может быть, он наконец перестанет чувствовать, как трещит его сердце… Где-то в глубине сознания теплилась слабая, но упрямая мысль, что, возможно, он не прав. Что гнев сейчас застилает ему глаза, что обида и боль искажают реальность, но ничего поделать с собой он не мог. Слишком много лет он таскал этот груз: её безопасности, её ошибок, её беззаботности. Слишком много раз слышал от отца: «Ты должен был уберечь, проследить, остановить». Слишком часто чувствовал, как его собственные мечты и амбиции отходят на второй план, потому что кто-то должен был держать сестру за руку, чтобы она не шагнула в пропасть. Нет. Хватит. Если сейчас он не может разобраться в себе, если эта ярость и несправедливость слишком сильны, чтобы мыслить здраво — что ж, пусть будет так. Но бездействовать он не собирался. Он сосредоточится на том, что понятно. На том, что зависит только от него. Проект. Конкурс. Победа. Стажировка в министерстве. Он выиграет. Не потому, что сжульничает: Розе он обещал, и слово Малфоя всё ещё что-то значит. Но он сделает так, чтобы его проект невозможно было проигнорировать. Чтобы все — отец, преподаватели, даже сам министр — увидели, на что он на самом деле способен. Не как нянька для Офелии, не как исполнитель отцовских ожиданий, не как «идеальный наследник», выточенный под чужие мерки, а как он сам. Впервые в жизни он подумает только о себе, вложит в этот проект всё: свой ум, свою изобретательность, свою суть, без оглядки на кого-то ещё. И пусть тогда все увидят, кто такой Скорпиус Малфой без чужих ролей на плечах. Проект. Это было просто. Это было ясно. И это первый шаг к тому, чтобы наконец перестать быть тенью чьих-то ожиданий. Он наконец займётся собой. Не их проблемами. Не их ошибками. Собой. И если для этого нужно стать тем самым эгоистичным ублюдком, каким его уже, наверное, считают — что ж. Пусть.

***

День защиты проектов наступил с холодной, безжалостной неизбежностью. Последнюю неделю Скорпиус существовал в странном подвешенном состоянии: избегал всех, включая Розу, которая упорно пыталась заговорить с ним о том инциденте, когда лечила его. Но он железной волей захлопнул эту дверь, и в конце концов она отступила. Только её взгляд… Он часто ловил его на себе — то ли жалость, то ли осуждение, то ли что-то ещё более непонятное. Но Скорпиус научился не реагировать. Он не чувствовал вины. Более того, впервые в жизни ощущал странную, почти пугающую свободу. Как будто сбросил с плеч невидимый груз. Кабинет директора Макгонагалл гудел, как растревоженный улей: участников конкурса по одному отправляли через камин в Министерство. Скорпиус стоял в стороне, наблюдая, как пламя изумрудным языком лижет очередную жертву. — Малфой, ваша очередь. — Кивнула Макгонагалл. Он шагнул в огонь. Зал заседаний Министерства поражал масштабами: высокие потолки, украшенные движущимися фресками, ряды кресел, заполненные важными чиновниками и участниками конкурса. На возвышении за длинным дубовым столом сидели члены жюри с невозмутимыми лицами. Скорпиус занял место среди других участников, бегло окинув зал взглядом. Роза сидела в нескольких метрах, нервно перебирая край строгого серого платья. Их взгляды встретились на мгновение, и она тут же отвела глаза. Слушания начались. Один за другим участники выходили к трибуне, представляя свои проекты. Некоторые блистали, другие проваливались, но атмосфера оставалась напряжённой. И вот подошла очередь Розы. Она поднялась, слегка дрожа, но как только начала говорить, её голос окреп и наполнился страстью: — «Симбиоз с драконами: энергия без эксплуатации». — Роза провела палочкой по воздуху, и иллюзия огромного дракона возникла за её спиной. — Драконы добровольно делятся силой через ритуал доверия. Магия должна рождаться из уважения, а не разрушения! Она говорила красиво, убедительно, но, когда жюри объявило оценки, её лицо на мгновение дрогнуло: Инновационность — 80% («Смело!») Практичность — 35% («Драконы никогда не согласятся на такое!») Этичность — 50% («Риск для участников») Презентация — 90% («Очень харизматично») Роза сжала кулаки, но сохранила достоинство, вернувшись на место. И затем вызвали Скорпиуса. Он поднялся, не торопясь, и занял место у трибуны. Его голос звучал холодно и чётко: — «Автоматизированные алхимические лаборатории» для ускорения создания зелий. — Он щёлкнул пальцами, и миниатюрная модель установки ожила перед аудиторией. — Мы тратим слишком много времени на рутину. Автоматизация освободит магов для великих открытий! Зал замер. Даже жюри переглянулись. В конце оценки прозвучали как гром: Инновационность — 90% («Очень оригинально!») Практичность — 70% («Осуществимо!») Этичность — 50% («Добыча кристаллов для лабораторий вредит драконьим гнёздам») Презентация — 95% («Блестящая подача!») Скорпиус едва сдержал улыбку. И тут — движение в зале. Роза резко вскочила и выбежала, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по залу. Все обернулись, но никто не проронил ни слова. Скорпиус стоял неподвижно, но в его глазах мелькнуло что-то… Похожее на разочарование. После оглашения своих результатов Скорпиус неспешно покинул зал. Он нашёл Розу у огромного витражного окна, где она стояла, крепко сжимая кулаки. Она резко обернулась, и он увидел, как в её глазах вспыхнула буря. — Ты знал? Он не стал притворяться, что не понимает: — Я узнал уже к середине проделанной работы. — И что? — Её голос дрогнул. — Мои лаборатории… — Твои лаборатории уничтожат последние гнёзда огненных драконов! — Она с гневом выплюнула эти слова. — Ты стал таким же, как те охотники, что годами их истребляют! Скорпиус ошарашенно моргнул, а затем резко парировал: — А твой «симбиоз» — детская утопия! Драконы никогда не станут доверять тем, кто веками загонял их в клетки! Добровольно делиться магией! Роза сделала шаг вперёд, и её дыхание стало прерывистым: — Ты просто патологически боишься казаться слабым! Вся твоя лаборатория — просто жалкая метафора твоей мании всё контролировать! Даже то, что ты не понимаешь и что в твоем грёбаном контроле не нуждается! — Жалкая метафора? — Он язвительно усмехнулся. — Хочешь жалкую метафору? Твоя отчаянная жажда «связи без условий с кем угодно» — вот что по-настоящему жалко. Щелчок. Её ладонь со всего размаха врезалась ему в щёку. Звук хлопка гулко разнёсся по коридору. — Как ты мог, Скорпиус? — Её голос внезапно сломался, а глаза наполнились влагой. — После всего… Что между нами… Ты буквально создал инструкцию по уничтожению всего, что мне дорого… Скорпиус неожиданно рассмеялся холодным, металлическим смехом: — Только не делай из нас Ромео и Джульетту, где вместо семейной вражды — школьные проекты. — Что?.. — Она отшатнулась, будто от удара. — Да боже мой, Роза, приди в себя! Это школьный конкурс! — Он резко взмахнул руками. — Никто не собирается реализовывать эти проекты! Здесь оценивают креативность, а не моральный облик! Я всего лишь хотел их впечатлить, и уж прости, но моя идея пооригинальнее твоей! Роза замерла. Казалось, она перестала дышать. — Я… не могу поверить… — Чёрт возьми! — Скорпиус с яростью провёл рукой по лицу. — Опять эта драма! Почему ты всё превращаешь в трагедию? Почему не можешь быть нормальной?! — Нормальной? То есть удобной для тебя? — Её шёпот был опаснее крика. — Если в твоём словаре «удобно» равно «адекватно», то да, будь по-твоему! Она толкнула его в грудь со всей силы, но он даже не пошатнулся. — Пошёл ты, Скорпиус! — Я и с места не сдвинусь. — Его губы искривились в издевательской ухмылке. — А ты беги. Ты же это любишь. Последний взгляд, полный боли, разочарования и чего-то ещё, чего он не смог распознать, — и она исчезла за поворотом. Когда Скорпиус вернулся в зал, всё уже закончилось. Он узнал, что они оба прошли в финал. — Пф-ф-ф… Прекрасно. — Он закатил глаза, но в его голосе не было ни капли радости. Где-то в глубине души что-то болезненно сжалось, но он привычно загнал это чувство подальше. В конце концов, он добился своего. Как всегда.

***

Лицемерие. Какое лицемерие. «Просто я стремлюсь жить по принципу никто никому ничего не должен». «Я никому не расскажу… Но при одном условии. Теперь ты будешь соревноваться честно». «Ты буквально создал инструкцию по уничтожению всего, что мне дорого…» Логика? Где? Её нет. Есть лишь вина. Опять. Его вина. Будто вся логика мира строилась на том, лишь бы Скорпиус Малфой остался виноват. В комнате была давящая, густая, почти осязаемая темнота, но Скорпиус не хотел зажигать свет. Всё равно не видел ничего, кроме её лица в тот момент, когда она сказала, что его проект противоречит всему, во что она верила. Так громко, так… Пафосно… Так в её стиле. Малфой сидел на краю кровати, впиваясь пальцами в край матраса, пока в голове крутился всё один и тот же вопрос: почему она так отреагировала? За что она так отреагировала? Ведь это всего лишь грёбаный конкурс. Он узнал про драконьи гнезда, когда проделал уже больше половины работы. Сначала остановился… Засомневался. Но потом решил рискнуть, понадеялся, что она поймёт. Понадеялся, что она спросит, а не осудит. Что он всё объяснит. Объяснит, что было бы глупо выкидывать всё в помойку и терять время, когда проекты нужны лишь для того, чтобы впечатлить жюри. Никто не будет их ни спонсировать, ни реализовывать. Он сделал это ради внимания, ради баллов, ради победы, чёрт возьми, а не ради оскорбления её ценностей или, Мерлин упаси, уничтожения драконов. Но нет. Для неё это было не просто соревнование. Для неё это будто действительно была война за то, во что она верила: за драконов, за этику, за свой хрупкий, но такой упрямый идеализм. Скорпиус же просто хотел победить. Хотел доказать, что может быть лучшим без этой гнетущей необходимости вечно подстраиваться под чьи-то ожидания. Но вышло так, что он предал её. Предал её ценности. Предал их. «Ты не должен заслуживать любовь, Скорпиус». Чёрт возьми, как же это теперь звучало издевательски. Потому что он должен был. Должен был подумать, должен был учесть. Должен был пожертвовать своей идеей и проделанной работой. Ирония била по нервам. Роза требовала от него уважения к её принципам, но разве сама не отрицала эту идею? Разве не смеялась над его словами о том, что люди всё-таки что-то друг другу должны? Или он просто опять всё перекрутил? Сделал так, как ему было удобно? Скорпиус провёл руками по лицу, чувствуя, как голова раскалывается. Да, пожалуй, по-своему раньше было проще. Были правила. Были обязанности. Было чёткое понимание: ты должен защищать, держать контроль, соответствовать определённым стандартам и требованиям. А теперь он не знал ничего. Должен ли он искупить вину, извиниться, стать «лучше»? Или… Не должен? Голова раскалывалась. В висках стучало: предатель, эгоист, подлец. Но разве Роза сама не предала его сегодня? Разве не эгоистично требовать, чтобы он пожертвовал своей победой? Обвинять, не дав шанса объясниться? Скорпиус застонал и схватился за голову. Что правильно? Что, чёрт возьми, правильно? Учитывать её чувства или идти к своей цели? Быть тем, кого она хочет видеть, или тем, кто выигрывает любой ценой? Каждый вариант казался одновременно и верным, и чудовищным. Скорпиус упал на кровать, и перед глазами поплыли пятна. Вот она смеётся, поправляя прядь волос. Вот кричит, размахивая руками. Вот целует его, вот хлопает дверью… Хватит. Комната закружилась. Он больше не понимал, где правда. Кто он сам: тот, кто защищает, или тот, кто предаёт? Тот, кто заботится, или тот, кто использует? Тот, кому можно верить, или… «Всё враньё», — прошептал он в темноту. Да пошло всё в… Никаких больше долгов. Никаких обязательств. Никаких «должен». К чёрту мысли. К чёрту всех. Пусть мир горит. Пусть драконы вымрут. Пусть Роза бесится. Пусть Офелию упекут в Мунго — там ей и место. И пусть отца положат вместе с ней. Однако стоило Скорпиусу зажмуриться, как перед глазами снова всплыло лицо Розы, а мысли закрутились новым вихрем. И последнее, что он услышал перед тем, как его склонило в сон: «Тебе так будет лучше…»

***

На следующий день, вернувшись в свою комнату после уроков, Скорпиус обнаружил новое письмо от родителей. «Твой проект — шаг к великому будущему». «Мы знали, что ты не подведёшь». И прочее бла-бла-бла от отца и деда. А вот строки от мамы, как всегда, стали небольшим глотком свежего воздуха: «Скорпиус, милый, твои успехи меня просто поражают. Я так горжусь тобой, но даже не представляю, в кого ты такой умный (твой отец так не учился, можешь припомнить ему это, если он будет важничать). А теперь умоляю — нарисуй мне отвратительную картину, чтобы я убедилась, что наследие Малфоев не превратило тебя в робота. Я повешу её в кабинете твоего деда, чтобы и он много о себе не думал». Скорпиус тепло ухмыльнулся, помотав головой, и в его сердце будто на мгновение что-то оттаяло. Как вдруг глаза пробежались дальше, и он снова напрягся, ведь последние строки, как обычно, были об Офелии: «Как она? Всё ли с ней в порядке?» Скорпиус нахмурился, перечитывая. Ни слова о Зефире, ни намёка на её жалобы. «Странно, — подумал он, — она ведь могла разрыдаться и всё рассказать. Почему смолчала?» На мгновение он задумался: может, Офелия не такая уж эгоистка? Но тут же отмахнулся: «Похер, меньше проблем». Ему не хотелось копаться в её мотивах или выяснять что-то с родителями. Ситуация с Зефиром и его собственные слова в палате всё ещё висели в воздухе, но он предпочёл зарыть их поглубже. Свернув письмо, он бросил его в ящик. Разбираться с Офелией больше не его забота. Впрочем, совсем отбиться от мыслей о сестре не удавалось, ведь новая учебная неделя в Хогвартсе началась с абсурдного слуха, который гудел по коридорам: Офелия Малфой записалась в команду по квиддичу. Запасным игроком. Офелия, которая на уроках полётов дрожала, вцепившись в метлу, и умоляла мадам Трюк не заставлять её подниматься на этой «дурацкой тонкой палке» выше трёх метров. Офелия, чья любовь к спорту ограничивалась восторженными криками с трибун и высокомерными речами о том, что «настоящий элитный спорт — это верховая езда, а не эти палки-гонялки». Офелия, которая теперь каждый вечер возвращалась с тренировок, покрытая синяками, с кровоточащими ссадинами на коленях и взглядом, в котором смешались упрямство и какая-то тихая, затаённая боль. Первокурсники перешёптывались, старшекурсники закатывали глаза, а Скорпиус… Просто смотрел. Видел, замечал… и ничего не делал. Её тень мелькала в окнах Большого зала, когда она, пошатываясь, возвращалась с поля, сжимая метлу так, будто это был её последний якорь. Он видел, как она морщится, вытирая кровь с разбитой губы, как её волосы, обычно идеально уложенные, теперь постоянно путались от ветра и пота. Видел — и отворачивался, стиснув зубы так, что челюсть сводило судорогой. «Не моя проблема». Эти слова стали его мантрой. Он повторял их мысленно, когда слышал её нервный смех в коридоре. Он шептал их, когда замечал, как она спотыкается, выходя с тренировок, или когда её взгляд, полный какой-то непонятной немой мольбы, цеплялся за него в толпе. Он почти кричал их в своей голове, когда она, падая с метлы на поле, с глухим стуком ударялась о землю, а толпа ахала. «Не моя проблема». Он даже перестал ходить на тренировки. Сослался на травму — сотрясение, мол, всё ещё даёт о себе знать. Но правда была проще: он не хотел видеть её. Не хотел чувствовать этот странный, почти физический укол в груди, когда она падала. Не хотел разбираться, почему её безрассудство не вызывало в нём тревогу, а только глухое раздражение. А потом Офелия внезапно объявила о «неделе вечеринок» в гостиной Слизерина. Каждую ночь. Для всех желающих. — Кто вообще будет пить в будни? — фыркнул кто-то из однокурсников, закатывая глаза. Скорпиус промолчал. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не сказал ни слова. Только в тот вечер впервые за долгое время подумал: а почему бы и ему не напиться?

***

Гостиная Слизерина гудела, но назвать это «разгаром вечеринки» язык не поворачивался. Кучка слизеринцев лениво потягивала огневиски, кто-то вяло танцевал под не слишком громкую музыку, а воздух пропитался запахом алкоголя, табака и едкого парфюма. Скорпиус пришёл поздно. На входе он встретился взглядами с Офелией: она стояла у стола с напитками, вцепившись в край какого-то невзрачного серого свитера так, словно он был её единственной защитой. Когда она заметила его, её глаза расширились, как у загнанного зверя. На мгновение в них мелькнула паника, будто перед ней был не брат, а какой-то зомби, восставший из могилы. Она открыла рот, словно забыла, как дышать, но тут же сжала губы и, резко развернувшись, куда-то убежала. Скорпиус закатил глаза, чувствуя, как внутри вскипает привычное раздражение. Пусть бегает. Он шагнул к столу с напитками и, не глядя, схватил первый попавшийся стакан. Самый крепкий. Пусть обжигает горло, пусть туманит разум — всё лучше, чем эта проклятая пустота в груди, которая не отпускала его ни на минуту. Он рухнул в дальний угол дивана, откинувшись на спинку, и сделал первый глоток. Огневиски полилось по горлу, как жидкий огонь, оставляя за собой горький привкус и тёплую волну, которая медленно растекалась по венам. Хорошо. Так гораздо лучше. Он закрыл глаза, позволяя музыке и алкоголю утянуть его в забытье, где не было ни боли, ни вопросов… Как вдруг… Музыка неожиданно стала громче… И слова, подобно острым ножам, врезались в его сознание: What if I'm far from home? Oh brother, I will hear you call… Скорпиус дёрнулся, будто его ударили током. Стакан в руке дрогнул, и несколько капель пролилось на манжет рубашки. What if I'd lose it all? Oh sister, I will help you out. Грудь сжало так резко, что дыхание перехватило. Он инстинктивно схватился за рубашку, комкая ткань над сердцем, которое заколотилось в паническом ритме. Перед глазами вспыхнули образы — яркие, живые, но такие чужие, словно из другой жизни. Офелия, бьющая его подушкой в их гостиной, смеётся так звонко и заразительно, что он не может сдержать собственный смех. Её мокрые волосы прилипают к щекам, пока они дурачатся под дождём, и он держит её за руку, чтобы она не поскользнулась на мокрой траве. Хогсмид, мелкий дождь, её плечо, тёплое, надёжное, когда он, пьяный от лишней бутылки сливочного пива, прижимается к ней, а она хихикает, называя его «слабаком». Ooooooh, if the sky comes falling down… For you… There's nothing in this world I wouldn't do. Острая, рвущая боль пронзила грудь, как будто кто-то вырезал кусок его души и оставил на его месте пульсирующую рану. Он задохнулся, хватая воздух ртом, но лёгкие будто отказывались работать. Почему? Почему эти образы такие яркие, но такие… далёкие? Почему он чувствует их, но не может удержать? Малфой зажмурился, пытаясь ухватиться за видения, но они тут же рассыпались, как песок, оставив только пустоту. И эта пустота была хуже боли — она была абсолютной, ледяной, пожирающей всё, что он знал о себе. Скорпиус с силой сжал стакан и залпом осушил. Его подсознание просыпалось — громкое, навязчивое, отчаянное, и тогда мысль пришла сама, как брошенный якорь: Роза. Ему нужна Роза. Чёрт, он так скучал по ней… Не по той Розе, что кричала на него в Министерстве, пока её глаза полыхали гневом, не по той, что швырнула ему в лицо обвинения в предательстве, но по той, что сидела у его кровати, пока её дрожащие пальцы сжимали флакон с зельем, а мягкий и тёплый голос шептал слова утешения, когда он просыпался в холодном поту от кошмаров. По той, что не смотрела на него с осуждением, даже когда он грубил, даже когда отталкивал её. Он хотел, чтобы она снова посмотрела на него так: без этой боли, без этого разочарования. Хотел зарыться в её волосы, почувствовать её запах, её дыхание на своей коже, услышать её смех, который когда-то заставлял его сердце биться быстрее. Хотел, чтобы она была рядом, чтобы прогнала этот холод, этот чертов шёпот, который преследовал его даже наяву… Но вместо этого — её лицо в Министерстве и её голос, дрожащий от гнева: «Ты создал инструкцию по уничтожению всего, что мне дорого…» Стакан с грохотом ударился о пол, расплескав остатки огневиски. Всё враньё. Она говорила, что он не должен заслуживать любовь, но теперь требовала, чтобы он был тем, кем она хотела. Чтобы жертвовал собой, своими идеями, победой, чтобы был её героем, её защитником, её… кем? Кем он вообще был для неё? Он хотел закричать, но вместо этого схватил следующий стакан, выливая в горло ещё одну порцию огня. Мир плыл, стены гостиной растворялись в зелёном мареве, а музыка била по вискам. For you… There's nothing in this world I wouldn't do.

***

Роза заметила его сразу. Скорпиус Малфой, пьяный в стельку, сидел в углу гостиной и будто пытался прожечь взглядом дно своего стакана. Его обычно безупречные волосы растрепались, светлые пряди падали на лоб. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, обнажая ключицу с тонким шрамом — следом детской выходки, когда он, защищая Офелию, полез в драку с гриффиндорцем. Его глаза были мутными, но в них всё ещё теплилась та знакомая, опасная и манящая искорка, которая заставляла её сердце сжиматься. Слегка пошатываясь, Скорпиус поднялся и направился к столу с напитками, и тогда Роза не выдержала. Она протолкнулась через толпу и аккуратно положила руку на его плечо. — Скорпиус… Что с тобой? — Её голос предательски дрогнул, выдавая тревогу, которую она отчаянно пыталась скрыть. Он медленно повернулся, и на мгновение её дыхание перехватило. Он был так красив, что хотелось провалиться сквозь землю. Его мутный от алкоголя взгляд скользнул по её лицу, и она увидела, как в нём мелькнуло что-то тёплое, родное, но тут же утонуло в циничной усмешке. — Я знал, что ты не выдержишь, — прохрипел он, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах огневиски, смешанный с чем-то до боли знакомым и тёплым, но в то же время опасным. Его ладонь легла на её бедро, грубо сминая ткань скромного чёрного платья, и его пальцы сжались почти до боли. Сердце Розы тут же заколотилось от смеси тревоги и чего-то… что она не хотела признавать. — Чёрт, я хочу раздеть тебя прямо здесь, — низко прохрипел он с такой ленивой наглостью, которой она не слышала раньше. Роза застыла. Её щёки вспыхнули, а в груди заклокотала смесь ужаса и жалости. Это был не он. Не тот Скорпиус, который обнимал её в комнате, который шептал «останься» с такой отчаянной искренностью. Это был кто-то другой — сломанный, потерянный, тонущий в своём собственном хаосе, а она просто стояла и смотрела на него, не зная, как себя вести… — Ты… Ты напился. — Её голос дрожал, но она пыталась держаться уверенно. — Тебе нужно в постель. — Правда? — Его губы искривились в лукавой ухмылке, а взгляд скользнул по её телу, от шеи до бёдер, с такой откровенной жадностью, что её кожа покрылась мурашками. — Хочешь пойти со мной? Тревога захлестнула её холодной волной. Она оглянулась, ища Альбуса, Джеймса — кого угодно, кто мог бы помочь. Но толпа вокруг была слишком пьяной, слишком громкой, слишком равнодушной. А Скорпиус смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего её сердце сжалось: не просто похоть, а отчаяние, замаскированное под цинизм. — Где Альбус? — выдавила она, делая шаг назад. — Я найду его, он проводит тебя… Но он вдруг схватил её за руку, и его пальцы обожгли её запястье. — Нет. — Его голос был низким и чётким, несмотря на хмель. — Хочешь затащить меня в постель — сделай это сама. Роза замерла, и её глаза расширились. Это была манипуляция — грязная, пьяная, отчаянная. Но она видела, как он покачивается, как его пальцы дрожат, несмотря на грубость, как его взгляд, хоть и мутный, цепляется за неё, будто она — его последняя надежда. И эта мысль разрывала её изнутри. Она хотела уйти. Хотела развернуться и оставить его здесь, с его стаканом и его демонами. Но что-то, эта проклятая забота, эта… Что, влюблённость? Что-то, что она просто не могла выключить, держало её на месте. Она не могла оставить его таким. Не могла позволить ему натворить глупостей или рухнуть где-нибудь в коридоре, задыхаясь от алкоголя и собственной боли. — Хорошо, — сказала она, но её голос был едва слышен за гулом музыки. Роза шагнула к нему, осторожно подхватив его под руку. Малфой лишь молча пошёл за ней, спотыкаясь, пока она вела его прочь из гостиной, прочь от музыки, от толпы и от этого проклятого шёпота в его голове.

***

Путь до башни старост был словно спуск в бездну. Роза вела его через тёмные коридоры Хогвартса, её рука дрожала под тяжестью его тела, пока он, пошатываясь, опирался на её плечо. Коридоры казались бесконечными. Лестницы, скрипя, меняли направление, будто Хогвартс сам пытался замедлить их путь. Она чувствовала его тепло через тонкую ткань своего платья, его пальцы то и дело касались её спины, и каждый раз её кожа покрывалась мурашками не только от страха, но и от чего-то, что она не хотела бы сейчас испытывать… Каждое его новое прикосновение заставляло её мысли метаться между горячими воспоминаниями у догорающего камина… Его нежным шёпотом среди темноты, изнуряющей тоской по его близости… И осознанием, что эта близость закончилась, едва успев начаться. Закончилась тогда же, у догорающего камина в загородном доме, и больше её никогда не будет… Не после всего, что произошло с того дня… Когда они наконец добрались до башни старост, её сердце колотилось так, будто она пробежала милю. Роза пробормотала пароль, и дверь со скрипом отворилась, впуская их в тёмную комнату, пропитанную его запахом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, но этот звук отозвался в её груди, как удар в гонг. Ведь не успела она ступить и шага, как Скорпиус тут же прижал её к стене. Так резко, что её затылок ударился о деревянную панель, а в ушах зазвенело. Роза широко распахнула глаза от неожиданности, встречаясь с его бескомпромиссным напором. — Иди сюда. — Его голос был хриплым, пьяным, но властным, с той самой интонацией, от которой её всегда бросало в дрожь: смесь уверенности и опасности. Только теперь в нём не было привычной сдержанности — лишь голодная, почти животная потребность, словно он хотел утопить свою пустоту в её близости. Его тяжёлое, горячее тело нависло над ней, и она почувствовала, как её лёгкие сжались, будто воздуха в комнате стало меньше. — Что… Что ты делаешь? — растерянно выдохнула Роза, предпринимая слабые попытки вырваться. Но его руки уже сжимали её бёдра, а пальцы впивались в кожу сквозь ткань платья так, что оставляли следы. Он не ответил. Его губы обожгли её шею — жёстко, без прелюдий, без той мягкости, что когда-то заставляла её таять в его объятиях. Зубы скользнули по её коже, почти кусая, и она вздрогнула, чувствуя, как тело предательски отзывается — тепло разливается по низу живота, несмотря на зарождающиеся гнев и… Страх. Он же… Не сделает ей больно?.. — Расслабься. — Его шёпот был горячим, пропитанным огневиски и отчаянием, и он прижался ближе. Его грудь касалась её, а пальцы рванули лямку платья, обнажая плечо. — Скорпиус… — Её голос сорвался, а сердце заколотилось так, что казалось, будто оно разорвёт рёбра. — Прекрати… Но он не слушал. Его ладонь скользнула выше, по её талии, к линии груди, грубо стягивая ткань вниз, пока платье не оголило край её декольте. Его губы спустились к ключице, жёстко, настойчиво, и она почувствовала, как его язык коснулся её кожи, прежде чем он прикусил и резко всосал её, оставляя алый след. — Ты же всё ещё хочешь меня. — Его голос был низким, почти рычащим, в то время как глаза, мутные от алкоголя, горели чем-то тёмным, почти диким. — Я… Не сейчас… В смысле не так… Не после всего… — Её дыхание стало рваным, в глазах мелькнула паника, но тело, проклятое тело, дрожало не только от страха… — Скорпиус, я… Пожалуйста… Он прижал её сильнее, его бёдра вдавились в её, и она почувствовала, как его возбуждение твёрдо упёрлось в неё через ткань брюк. Его рука сжала её грудь нагло, без той нежности, что была раньше, и он прошептал ей в ухо: — Скучала по мне? — Его дыхание обжигало. — По тому, как я касался тебя? По тому, как ты таяла подо мной? Её разум кричал убежать, но ноги не слушались. Его запах — смесь алкоголя, его одеколона и чего-то родного, что всё ещё цепляло её сердце — окутывал, как туман. Его пальцы скользнули под подол платья, задрав ткань выше, обнажая её бедро, и она задохнулась, чувствуя, как его рука грубо сжимает её кожу, почти до боли. — Скорпиус, хватит… — Её голос треснул от отчаяния, но он только усмехнулся, а его губы скользнули ниже, и он прошептал: — Тебе нравится, когда я такой… Когда беру, что хочу. Что я могу получить что угодно. Ведь это значит, что я могу и тебе дать всё, что только пожелаешь, не так ли? Подушечками пальцев он ловко скользнул вверх по внутренней стороне её бедра, пока не прошёлся ладонью между ног. Её сердце заклокотало в дикой панике. — О да, милая. — Он ухмыльнулся, чувствуя влажную ткань под своими пальцами. — Даже не пытайся отрицать. — А затем подцепил край её белья, намереваясь отодвинуть в сторону. И тогда она не выдержала: — СКОРПИУС, НЕТ! Роза резко рванулась, словно ожила, её ладони с силой ударили его в грудь, и он отлетел на шаг, споткнувшись о край ковра. Малфой застыл, и его глаза расширились. Словно он опомнился, словно впервые увидел её — растрёпанную, дрожащую, с платьем, сползшим с плеча, и настоящим страхом в глазах, который будто резанул его по сердцу. — Ты пугаешь меня! — Её голос сорвался в крик, и слёзы непроизвольно хлынули по щекам. — Ты стал как… Как Тоби… Тишина накрыла комнату, как какой-то чёртов саван. Его взгляд, только что горящий похотью, погас. Он смотрел на неё, будто пытаясь понять, кто она, кто он, где они. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы, ещё секунду назад сжимавшие её, теперь дрожали, сжатые в кулаки. — Я ещё не решил, кем я стал. — Его голос был холодным и надменным, но в нём проскользнула слабая, почти неуловимая трещина. Роза сглотнула, инстинктивно поправив руками платье, прикрывая обнажённое плечо. — Мне нравился тот Скорпиус… Который был. — Её шёпот был хрупким, но в нём теплилась надежда. Он замер, изучая её лицо, и вдруг усмехнулся так жёстко и устало, будто весь мир стал для него одной большой насмешкой. — Чем? — Всем… — тут же ответила она тонким, дрожащим голоском. — Он был неидеальным… Но точно не был жестоким. Он вдруг взорвался тихим, но резким, почти истеричным смехом, как будто она сказала что-то совершенно абсурдное. — О, правда? — Он нахмурился с явной издёвкой, но его глаза вспыхнули. — Не был? Не был, когда обошёл всех на первом этапе с помощью ответов? Не был, когда избил Маклаггена, просто по «более правильным» причинам? Не был, когда бросил Ребекку, просто потому что она мне надоела, и я наконец нашёл повод? Он шагнул к ней, она отступила, и её спина снова коснулась стены. — А может, всё-таки дело в том, что моя жестокость устраивала тебя, когда я выпихнул Эйвери, чтобы освободить место в команде для тебя? Когда разбил нос Сондерсу из-за тебя? Когда велел изуродовать тех девчонок, что обидели тебя? Когда разрушил жизнь Маклаггена ради тебя? И, в конце концов, выписал жирный чек, чтобы прикрыть тебя?! Его голос сорвался на крик, и он ударил ладонью по стене рядом с её головой так близко, что она вздрогнула. — И чтобы ты теперь стояла здесь и читала мне мораль о том, каким я должен быть, чтобы тебя устраивать?! Тишина. Её губы дрожали, слёзы текли по щекам, но она не отводила взгляда. — Я… Я-я… — Я-я-я… — передразнил её он, язвительно скривив губы. — «Не знала»? Ты это хотела сказать? А ты узнавала? Тебя не волновал мой моральный облик, пока мой цинизм не перешёл дорогу твоему сраному проекту! Он шагнул ещё, и его лицо теперь было так близко, что она чувствовала его дыхание. — Прости, что не прогнулся в этот раз! Салазар побери, и ты ещё обвиняла меня в том, что я считаю тебя неудобной!!! И снова оглушающая тишина. Их взгляды столкнулись, их дыхание смешалось, а нервы висели на волоске. Он тыкнул в неё пальцем и прошипел сквозь зубы: — Ты… Лицемерка. Скорпиус отступил на шаг, и Роза сглотнула ком в горле, выдержав значительную паузу, собираясь с мыслями и с духом. Её руки дрожали, но она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Не ври, будто не знал, что твой моральный облик всегда был для меня сомнительным. — Её голос окреп, несмотря на слёзы. — Но нет, Скорпиус, ты никогда не был жестоким. Она шагнула вперёд, и теперь он отступил, а его брови дрогнули. — Ответы? Страх и неуверенность. Сондерс, Маклагген? Праведный гнев. Ребекка? Ты никогда её не любил, а бросить раньше не мог… Что ж, пожалуй, из-за жалости. И к ней, и к себе. Ну, а про Эйвери просто смешно. Он и без тебя бы вылетел — он паршивый ловец. Просто замены не было. Скорпиус усмехнулся, но в его смехе не было прежней язвительности — только горечь. — Тогда что ты забыла здесь? — Он развёл руками, и его голос предательски задрожал. — Вся эта твоя… Что это? Сраная забота? Ты давно всё про меня решила, но вот ты здесь. Всё ещё здесь. Ты так любила убегать, а теперь… Что? Может, решила… Спасти меня? Исправить? Его смех стал хриплым, почти надрывным. — Вы, девочки, это так любите. Просто обожаете. И ты туда же? Думала, пару раз перепихнёшься со мной, и мой моральный облик вдруг очистится? Я стану лучше? Ради тебя? Он резко сжал кулаки, его грудь вздымалась, а в глазах мелькнула боль, которую он тут же спрятал за циничной ухмылкой. — Да я сам не знаю, кто я! — Ты тот, кто никогда не осуждал меня, — внезапно прошептала она, пожав плечами. Он замер, и его брови взлетели вверх от недоумения. — Что? — Ты знал все мои косяки, но всё равно позвал на свидание, потому что видел меня за ними. И даже тогда, когда всплыл самый страшный, когда я думала, что всё испортила… Дело было не в твоём жирном чеке, а в том, что после ты не стал читать мне нотаций. Не стал спасать, исправлять или винить. Ты просто был рядом и пытался понять… Она подошла ближе, её голос дрожал, но не ломался. — Рядом с тобой я сама чувствую, что могу иначе, что способна на большее. Что кто-то верит в меня не потому что ждёт чего-то, а потому, что просто знает, что я могу. Она махнула рукой, и её голос стал тише, но увереннее. — Рядом с тобой я не чувствую себя дрянью, какую бы фигню ни творила. Я не чувствую осуждения. И дело вовсе не в твоём решении моих проблем, не в деньгах, не влиянии… А в той поддержке, что ты давал, в том, почему ты мне помогал… Будто говорил… Прямо как тогда, на набережной: «Забудь, бывает». Её губы искривились в нервном смешке. — Рядом с тобой я чувствовала, что меня не определяют мои ошибки и мнение других обо мне… Их взгляды столкнулись — её грустный, затравленный, его — потерянный, растерянный, с тенью боли, которую он не мог скрыть. — И я не знаю, что с тобой происходит, — продолжила она дрожащим, но полным решимости голосом. — А с тобой явно что-то происходит после твоей травмы… Но если теперь… Тебе нужно то же самое… Я дам это. Скорпиус вздрогнул. Его глаза расширились, будто её слова ударили его сильнее, чем её крик. — Ты прав. Я лицемерка. — Она нервно сглотнула. — Я должна была не обвинять… А попытаться понять тебя, как ты понимал меня тогда… После ресторана. И я попытаюсь, Скорпиус. Честно, я уже пытаюсь. Я больше не осуждаю тебя, и прости за все те разы, когда я делала это… Моя реакция тогда была продиктована неожиданностью и… Растерянностью… Но только… Она замолчала, и её губы задрожали. — Что «только»? — Его голос просел и стал тише, почти уязвимым. Он шагнул к ней, но она отступила, резко подняв палец, и её шёпот стал ледяным: — Я понимаю… Вижу, тебе плохо. Ты злишься. Твои провокации, твоя грубость — они меня не задевают. Но если ты… Ещё хоть раз… Тронешь меня подобным образом… Её глаза вспыхнули холодным огнём. — Моё понимание резко закончится. Ты умрёшь для меня. Ты понял? Он оцепенел. Его лицо, ещё недавно искажённое гневом, теперь было пустым, как будто её слова выжгли в нём всё, что осталось. Она смотрела на него без страха, без ненависти, но и без компромиссов. А потом резко развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что задрожала рама. Скорпиус стоял некоторое время, будто парализованный. А потом устало рухнул на кровать, закрыв лицо ладонями. Где-то за окном завывал ветер, а в комнате было тихо. Слишком тихо.

***

Малфой лежал на кровати, тупо уставившись в потолок. Комната была пропитана запахом старого дерева, свечного воска и чего-то ещё, может, его собственного отчаяния. Тишина давила, прерываемая только далёким воем ветра за окном, который звучал, как чей-то надрывный плач. Он чувствовал себя дерьмом. Полным, абсолютным, непроходимым дерьмом. Его тело казалось чужим, тяжёлым, как будто кто-то налил в вены свинец. Голова гудела, остатки огневиски всё ещё жгли горло, а в груди пульсировала та самая пустота, которая преследовала его с тех пор, как он очнулся в больничном крыле. Да кто он вообще?.. Этот вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка, но ответа не было. Только пустота и саднящая рана в груди. Только этот проклятый шёпот, который звучал в ушах даже сейчас: «Тебе так будет лучше…» Он повернул голову, пытаясь сбежать от мыслей, и его взгляд упал на угол комнаты. Там, на старом дубовом столе, громоздилась куча подарков: коробки, свёртки, открытки, уже покрытые тонким слоем пыли. Когда ученики принесли их в больничное крыло, он едва взглянул на них, отмахнувшись, как от ненужного мусора. Но теперь… Теперь что-то заставило его встать. Скорпиус поднялся с кровати, коснувшись босыми ногами холодного каменного пола, и этот холод пробрал до костей, как будто напоминая, что он всё ещё жив. Он подошел к столу, и его пальцы, всё ещё дрожащие от алкоголя и эмоций, небрежно потянулись к первой попавшейся открытке. Она была простой, из плотной бумаги, с аккуратным почерком. Он открыл её, и слова, написанные незнакомой рукой, резанули по сердцу: «Скорпиус, выздоравливай скорее! Спасибо за дополнительные занятия с репетиторами. Ты так здорово всё организовал — просто как-то филигранно подобрал нам отличников по характерам, и лично я впервые сдал трансфигурацию на «Выше ожидаемого»! Ты лучший староста, правда. С благодарностью, группа 5-го курса». Он замер, перечитывая строки. А затем вспомнил, как часами сидел в библиотеке, лично составляя расписание, изучая характеристики, подбирая пары двоечников и отличников так, чтобы никто не чувствовал себя униженным. Как спорил с профессорами, чтобы выбить дополнительные баллы для репетиторов. Как радовался, когда узнал, что вся группа сдала экзамены, а некоторые даже превзошли свои ожидания. Тогда это казалось важным. Тогда он чувствовал себя… нужным. Его губы искривились в горькой ухмылке. Лучший староста. Конечно. Он отбросил открытку и потянулся за следующим подарком — небольшой коробкой, обёрнутой в зелёную бумагу с серебряными змеями. Внутри оказался кубок для сливочного пива, отполированный до блеска, с выгравированной надписью: «Капитану, который всегда ведёт нас к победе». К кубку прилагалась открытка, исписанная небрежными почерками его команды по квиддичу: «Скорп, выздоравливай, чёрт возьми! Без тебя Слизерин снова получил идиотское расписание тренировок — Гриффиндор забирает все лучшие часы. Нам тебя не хватает. Ты всегда знал, как нас собрать. Ждём тебя на поле. Твоя команда». Он провёл пальцем по краю кубка, чувствуя холод металла. А затем вспомнил, как орал на команду после проигранного матча, но потом всё равно тащил их в Хогсмид, угощая сливочным пивом. Как они смеялись, как он чувствовал себя их лидером, их якорем. Теперь он даже не ходил на тренировки. Травма — говорил он всем, но правда была в том, что он просто не хотел. Не хотел видеть поле, где Офелия теперь падала с метлы, разбивая колени в кровь. Не хотел видеть её. «Не моя проблема.» Он фыркнул, отставил кубок и взял следующую открытку. Она была ярко-жёлтой, с нарисованной жабой в углу. Почерк был детским, с завитушками: «Скорпиус, выздоравливай! Большое тебе спасибо, что помог найти мою Бомбочку! И за ошейник с отслеживанием — теперь она не теряется. Ты такой добрый! Эмили, Пуффендуй, 2-й курс». Он почти улыбнулся. Вспомнил, как эта мелкая девчонка рыдала в коридоре, потому что её жаба сбежала в третий раз и никто не мог её найти. Как он два часа самолично ползал по подземельям, пока не нашёл эту скользкую тварь в щели за статуей. Как заказал за свои деньги специальный магический ошейник, чтобы она больше не терялась. Тогда он смеялся, называя себя «героем жаб». А теперь… Теперь это казалось таким далёким, как чужая жизнь. Он брал одну открытку за другой, читая слова благодарности, пожелания выздоровления, шутки от друзей. Каждая была как осколок того, кем он был, — старостой, капитаном, другом, человеком, который помогал, защищал, организовывал. Человеком, которого уважали. Которого, чёрт возьми, любили. «Не нужно заслуживать любовь, конечно», — подумал он, и его губы снова искривились в горькой усмешке. Его взгляд упал на яркую коробку, лежащую сверху. Она выделялась среди остальных: кричаще-розовая, с блестящими звёздами и нелепым бантом. Он нахмурился, но всё же потянулся к ней, вытаскивая небольшой диск в прозрачной упаковке. Lady Gaga — Born this way Его брови сдвинулись. Он не слушал такую музыку. Никогда. Но что-то в этом диске, в его яркой обложке, в самом имени заставило его сердце сжаться. И вдруг — вспышка. Офелия, залитая солнечным светом, стоит в музыкальном зале их поместья в дурацких очках в виде гигантской стрекозы. Её волосы рассыпаны по плечам, она смеётся громко, заразительно, пока Леди Гага орёт из магловского проигрывателя. I'm beautiful in my way Я прекрасна по-своему, 'Cause god makes no mistakes Ведь Бог не совершает ошибок. I'm on the right track baby Я на правильном пути, детка. I was born this way Я рождена такой. Она хватает его за руки, заставляя танцевать, хотя он фыркает и отнекивается. «Давай, Скорп, не будь занудой!». Её голос звенит, как колокольчик, глаза искрятся, а руки уже тянутся к нему, чтобы нацепить на шею какую-то идиотскую штуку из перьев. Что это? Шарф? Она кружится с ним, её платье развевается, и он не может не улыбнуться, потому что её радость — это его радость. Don't hide yourself in regret Не прячься за сожалениями, Just love yourself and you're set Просто люби себя и всё наладится. I'm on the right track baby Я на правильном пути, детка. I was born this way Я рождена такой. Он улыбнулся, держа диск в руках, и на секунду его грудь наполнилась теплом, таким знакомым, таким… родным. Но образ тут же рассыпался, и тепло сменилось холодом. Голову пронзило острой болью, и воспоминания внезапно перенеслись на год назад, в гостиную Слизерина. Скорпиус стоял в углу, скрестив руки, пока его взгляд цепко следил за толпой. Он был мозгом этой вечеринки: чары скрытности, надзор, чтобы младшие не лезли к выпивке. Его система поставки алкоголя в Хогвартс была гениальной: пара ящиков через тайные каналы, чтобы хватило на месяцы вперёд, всё под контролем. Для него это был не просто кайф, а власть — задобрить старшекурсников, держать их в узде, а заодно иметь компромат. Но Офелия, как всегда, всё портила. — Скорпиус, алкоголя мало! — возмущалась она, теребя его рукав. Её глаза горели нетерпением. — Офелия, прекрати, — отрезал он, стараясь не сорваться. — Больше — это риск. Отравления, буйство, да и провезти сложно. Я сказал — хватит. После получаса препирательств Офелия фыркнула: — Ладно, делай, как знаешь. — И ушла, взмахнув волосами. Он думал, что победил. Ошибка. На следующей вечеринке Скорпиус заметил, что бутылок слишком много — ящики огневиски, шампанское, сливочное пиво, даже какой-то подозрительный эльфийский ликёр. Что за чёрт? Скорпиус почувствовал, как кровь отхлынула от лица. И тут в гостиную влетела Макгонагалл: её глаза метали молнии, за ней — преподаватели и смотритель, явно сдавший их. В кабинете директора было как на суде. Макгонагалл сжимала бумаги с заказами — всё на имя Скорпиуса. Но её строгий взгляд упёрся в Офелию. — Мисс Малфой, это ваша работа, не так ли? — холодно сказала она. Скорпиус моргнул, и его сердце ёкнуло. Макгонагалл, которая всегда ценила его за порядок и ум, недолюбливала Офелию за её хулиганство, и её слова были как луч света — хоть кто-то видел правду. Малфой любил Макгонагалл за это. И она явно чувствовала его уважение, стремление быть с ней на одной стороне и поэтому подкрепляла это поддержкой. Но радость Скорпиуса тут же сменилась горечью: её поддержка не спасёт его от отца. Офелия шмыгнула носом, пробормотав: — Простите, профессор, я не хотела… — Её слёзы, как всегда, работали безотказно. Макгонагалл устало выдохнула, «предвкушая» очередные разбирательства с четой Малфоев… — Мисс Малфой, обязательные занятия с репетитором по трансфигурации, — вдруг отрезала она. — Для дисциплины. А вы, мистер Малфой, будьте внимательнее. В следующий раз снисхождения не будет. Скорпиус кивнул, стиснув зубы. После Офелия догнала его, теребя мантию: — Скорпиус, прости… Я не думала, что так выйдет. — Ничего. Ничего?.. Какого чёрта? Драко был очень зол. Он уладил скандал, а затем устроил Скорпиусу выволочку: — Ты должен был её остановить! Но вместо этого ты устроил идеальную схему, которой она, разумеется, воспользовалась! Всё было оформлено на твоё имя, так что не притворяйся невинным ангелом! Вердикт: два месяца без доступа к счетам для Скорпиуса, а Офелия?.. Раздражение накатило волной — острое, почти болезненное. Его пальцы дрогнули, и диск выскользнул, с глухим стуком упав на пол. Он наклонился, чтобы поднять его, но вместо этого почувствовал, как в нём закипает презрение. Зачем это вообще здесь? Офелия и её дурацкие выходки. Её музыка, её смех, её… Всё. Он швырнул диск в сторону, и тот ударился о стену, оставив царапину на обложке. Скорпиус встряхнул головой, пытаясь прогнать эти образы. Его сердце всё ещё колотилось, но теперь в груди снова была пустота. Холодная, абсолютная. Он вернулся к кровати, рухнул на неё и закрыл глаза. Но сон не шёл. Только тишина, только ветер за окном и только этот проклятый шёпот, который никак не давал ему покоя.