Часть II. Драко. Глава 1. Крепкая семья

Это ощущалось непосильной ношей. Они оба его дети… Драко сидел в кабинете один, в полной тишине, которую нарушал только треск догорающих в камине углей. Часы на каминной полке пробили три ночи, но он даже не поднял глаз. На столе перед ним была стопка пергаментов, пустой стакан и письмо от адвоката, которое он уже перечитал раз десять. Всё равно смысл не укладывался в голове. Двое его детей. Один в камере предварительного заключения. Другая — под седативными зельями в своей комнате, потому что второй день не может встать: жар, дрожь, лихорадка. Ария не выходила из спальни с тех пор, как узнала, что Офелия дала показания против брата. Она просто легла лицом к стене и перестала реагировать на голоса. Драко не спал вторые сутки. Есть тоже не мог. В горле стоял ком, который не проходил ни от воды, ни от огневиски. Он пытался думать, выстраивать план, но мысли путались, возвращаясь к одному и тому же: трое убитых студентов и двое в Мунго — Крис Нотт с сердечным приступом, Ребекка Боунс в психиатрическом крыле. И везде в центре обвинения имя Скорпиуса. А потом — Офелия. Он до сих пор видел эту картину, хотя старался не вспоминать. Вчера днём, когда целители из Мунго приехали по настоянию Арии «просто осмотреть дочь, убедиться, что всё в порядке»… Дверь в комнату Офелии была приоткрыта. Драко стоял в коридоре, не решаясь войти, и краем глаза видел, как целительница попросила девушку поднять пижамную рубашку. А затем сняла с неё маскировочные чары, которые Офелия накладывала на себя для дополнительного прикрытия… На животе и бёдрах — старые ожоги, порезы, синяки разных сроков давности. Скрытые места, которые никто никогда не видел. Целительница замерла. Ария, стоявшая рядом, побелела и схватилась за косяк. — Кто это сделал? — тихо спросила целительница. Офелия, дрожа всем телом, подняла глаза и посмотрела не на мать, не на целительницу, а куда-то в сторону, будто читала по невидимому пергаменту. — Это Скорпиус, — сказала она ровным, безжизненным голосом. Драко тогда отшатнулся, ударившись спиной о стену. В ушах зазвенело. Он заметил, как дочь тут же опустила взгляд в пол и больше ни разу не посмотрела в сторону. Ни одного раза. Она врала? Или нет? Почему так убедительно? Почему именно сейчас? Он не знал. И это убивало его быстрее всего. Вернуться в реальность заставил хруст пергамента в руке — он слишком сильно сжал письмо. Визенгамот согласен рассмотреть освобождение Скорпиуса под залог. Сумма огромная, но это не проблема. Проблема в условии, которое поставили сверху жирным курсивом, будто специально, чтобы он не пропустил: «Освобождение возможно только при наличии письменного согласия главной свидетельницы обвинения, мисс Офелии Малфой, на совместное проживание обвиняемого с ней в одном доме до окончания следствия и суда». То есть Офелия должна сама подписать бумагу, что не боится жить под одной крышей с человеком, которого только что обвинила в тройном убийстве и в нанесении ей увечий. Драко закрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он не мог выбрать между детьми. Не имел права. Если он поверит Скорпиусу и окажется, что сын виновен — он предаст Офелию. Навсегда. Обесценит её боль, её шрамы, её слова. Она никогда ему этого не простит. Если он поверит Офелии и окажется, что она солгала — он предаст Скорпиуса. Сын и так уже посмотрел на него в день ареста так, будто между ними выросла стена из стекла: прозрачная, но непробиваемая. Драко не будет выбирать. Он защитит обоих. Любой ценой. Малфои и так уже однажды прошли через публичное линчевание. После войны. Когда каждый второй в магической Британии плевал им вслед, вспоминая, чей сын Драко и чей штаб был в их поместье. Показания Гарри Поттера спасли их от Азкабана, сделка со следствием и выдача двух беглых Пожирателей смягчили приговор, но репутация висела на волоске годами. А потом Ария предложила Люциусу идею, которая казалась безумной: построить специализированную больницу, где будут снимать самые сложные проклятия и родовые порчи, от которых другие целители отказывались. Больница имени Малфоев. Это было её призвание, дело всей её жизни. Десятки спасённых жизней, сотни благодарственных писем, имена в газетах уже не рядом со словом «Пожиратель», а рядом со словом «благотворитель». Это сработало. Медленно, болезненно, но сработало. И вот теперь всё снова рушится. Сына обвиняют в серийных убийствах. Дочь свидетельствует против него. Газеты уже чуют кровь. Драко встал, подошёл к окну и посмотрел в темноту сада. Где-то там, за воротами, уже наверняка дежурят репортёры. Он не позволит повториться прошлому. Не позволит растерзать детей на публике. Связи, деньги, собственное расследование — всё пустит в ход. Без огласки. Без суда общественного мнения. Кто бы ни был виновен — наказание он получит. Но только после того, как Драко сам узнает правду. Он вернулся к столу, взял чистый лист пергамента и начал писать письмо адвокату. Коротко, чётко, без лишних слов. Сумма залога будет переведена утром. Всё остальное — по закрытым каналам. Затем он отложил перо, налил себе ещё огневиски и одним глотком опустошил стакан. Завтра он пойдёт к Офелии. Поговорит. Посмотрит в глаза. И поймёт, врёт она или нет. А потом встретится со Скорпиусом. И посмотрит в глаза ему. И каким-то образом заставит их обоих выжить. Даже если им придётся жить под одной крышей и смотреть друг на друга через стол каждый день. Потому что они — его дети. И он не отдаст ни одного из них.

***

Утро пришло серое, без солнца. Драко проспал от силы два часа: проваливался в тяжёлый, липкий сон и тут же выныривал от собственного сердцебиения. В голове крутилась одна мысль: надо вернуть сына домой. Сегодня. Он вызвал эльфов и отдал приказы коротко, без объяснений: подготовить комнату в дальнем восточном крыле, ту, что выходила окнами на старый розарий. Самую удалённую от покоев Офелии. Потом добавил ещё одно распоряжение, от которого язык едва ворочался: установить внутри поместья барьер по центральной лестнице. Невидимый, но непреодолимый. Чтобы дети не смогли пересечься даже случайно. Презумпция невиновности для обоих. Если Офелия говорит правду — он защитит её от брата. Если прав Скорпиус — сын не останется в сырых стенах Министерства. Оба варианта резали по живому, но выбора не было. После полудня Драко поднялся по лестнице к комнате дочери. В руке — папка с документами, которую он сжимал так, будто она могла защитить его от того, что предстояло. Офелия спала. Лежала на боку, свернувшись под тонким одеялом, волосы разметались по подушке. В слабом свете она казалась совсем маленькой — той самой девочкой, которая когда-то влетала в гостиную на метле, переворачивая всё вверх дном, и кричала: «Папа, смотри!» Тогда они с Арией впервые обратили внимание, насколько сложно ей играть спокойно, как легко она отвлекается… И насколько она бывает импульсивна… Драко замер в дверях и почувствовал, как внутри всё сжалось от нежности и боли одновременно. Его девочка. Его солнышко. Он до сих пор помнил, как она, трёхлетняя, бежала к нему по коридору, топая босыми пятками, и тянула ручки. «Хрупкая», «впечатлительная»… Если бы просто — так… Он аккуратно положил папку на прикроватный столик и сделал шаг ближе. Футболка дочери задралась во сне, обнажив живот. На коже — уродливый ожог, будто кто-то прижимал раскалённый металл долго и с наслаждением. Кожа вокруг него всё ещё розовела, хотя рана явно не свежая. Драко резко вдохнул, грудь сдавило так, что воздуха не хватало. Перед глазами вспыхнули вчерашние слова: «Это Скорпиус…» Он зажмурился, чувствуя, как глаза обожгло, и медленно опустился на край кровати. Взял её тонкую, горячую после лихорадки руку и просто держал. — Папа?.. — Послышался её голос, хриплый ото сна. Драко вздрогнул, быстро вытер глаза тыльной стороной ладони и повернулся к ней, стараясь держать лицо. — Да, солнышко… — Папа… — По щекам дочери потекли слёзы. Он тут же притянул её к себе и обнял крепко, как в детстве, когда она разбивала колени или боялась грозы. — Я люблю тебя, милая… Я так сильно тебя люблю… Офелия прижалась к нему всем телом и уткнулась лицом в рубашку. Потом заметила бумаги на столике. — Что это за бумаги?.. Драко отпрянул и глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри всё стягивается в один болезненный узел. — Это… Это подготовленный документ. Письменное согласие на совместное проживание… — Он запинался. — Обвиняемого… в одном доме со свидетельницей… до окончания следствия и суда. Офелия посмотрела на него внимательно, будто впервые видела. — Ты хочешь, чтобы я подписала?.. Он не ответил. Просто отвернулся, сжал челюсти и тяжело выдохнул, чувствуя себя последней сволочью. — Папа… Ты мне веришь?.. — Милая, я… Я всегда тебе верю. Но… — Но… Что?.. — Пойми меня, любимая, я… Я не могу не верить и Скорпиусу. Не могу выбирать между вами… Сейчас. — Ты будешь его защищать? Ты защитишь его?.. — Я всегда буду вас защищать. Но я не собираюсь обесценивать твои слова и прятать его… Если… Если он действительно виновен… Авроры это выяснят. И тогда он понесёт наказание по всей строгости. Я обещаю тебе. Но чего я не могу тебе обещать… Что я отрекусь от него навсегда после этого… Прости меня за это… Офелия медленно, грустно кивнула. Драко чувствовал, как горло жжёт, глаза снова наполняются влагой, и заговорил дальше почти шёпотом, умоляюще: — Он тоже мой ребёнок, Офелия… И ответственность за его поступки отчасти лежит и на мне… Не думаю, что смогу простить его, если всё это правда… Нет… Точно не смогу… Но и совсем отвернуться от него не смогу. Не смогу его бросить… Ты же… Ты сможешь понять меня?.. Девушка пожала плечами и неопределённо помотала головой. И вдруг спросила, глядя в пол: — А что было бы со мной, если… Если бы никто мне не поверил… Ну, в смысле… Если бы вдруг выяснилось, что это неправда… Драко замер. Сердце пропустило удар. Он внимательно посмотрел на дочь, невольно насторожившись, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжёлый ком, а лицо начинает гореть. — Пап, пожалуйста… Ответь. Он сглотнул, прочистил горло и ответил просевшим голосом: — В таком случае… Наказание пришлось бы понести тебе. — Меня посадили бы в Азкабан? — Ну что ты… Нет… Нет, конечно… Я не отдам тебя им ни при каких обстоятельствах. Но… — Но… Что?.. — В таком случае это означало бы… Что тебе нужна помощь… Которую оказать мне не по силам. — Доктора? Он коротко кивнул. — Больница святого Мунго… То отделение? Для душевнобольных?.. Драко зажмурился и прикрыл глаза пальцами. Короткая, но невыносимо тяжёлая пауза повисла между ними. Слёзы всё-таки прорвались и покатились по щекам; он быстро вытер их, но голос всё равно дрожал: — Милая… Скажи… Почему ты это спрашиваешь? — Я… Просто так… — Офелия отвела взгляд. — Офелия… Если ты хочешь что-то сказать мне… Прошу… Скажи сейчас. Лучше скажи сейчас, солнышко… Она молчала. Смотрела в сторону, губы дрожали. Потом коротко взмахнула палочкой, и бумаги с тумбочки подлетели к ней. Не глядя, не читая, она поставила подпись внизу листа. Протянула отцу и безжизненно добавила: — Я уже всё сказала, папа. Больше мне нечего добавить. Драко взял документы. Он долго смотрел на неё: на бледное лицо, на опущенные ресницы, на дрожащие пальцы. Внутри всё кричало спросить ещё, прижать к себе, заставить сказать правду, но он не мог. Не сейчас. — Хорошо, — тихо сказал он, поднимаясь. — Хорошо… Драко поцеловал её в лоб и провёл ладонью по волосам. — Отдыхай, любимая. Всё будет хорошо. Всё будет… хорошо. Он повторил это ещё раз — то ли ей, то ли себе — и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

***

Драко медленно спускался по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в голове тупой болью. Он чувствовал себя опустошённым, будто кто-то вырвал из него все внутренности и оставил только пустую оболочку. Руки слегка дрожали, когда он толкнул дверь в их с Арией спальню. Комната была погружена в полумрак: шторы задернуты, воздух тяжёлый от запаха лекарственных зелий. Ария лежала в постели, бледная, с лихорадочным румянцем на щеках. Её недомогания не отпускали второй день: жар чередовался с ознобом, тело слабело от каждого движения. Она повернула голову, когда он вошёл, и в её глазах мелькнула смесь облегчения и новой боли одновременно. Драко подошёл к кровати, снял пиджак, опустился на край и лёг рядом, крепко обняв жену. Его руки плотно сомкнулись вокруг неё, как будто это могло удержать мир от дальнейшего разрушения. Какое-то время они просто лежали в молчании: слова застревали в горле, комом перекрывая дыхание. Ария гладила его по спине медленными, успокаивающими движениями, а Драко смотрел сквозь её плечо стеклянным, ничего не видящим взглядом, чувствуя, как внутри разрастается пустота. — Мы должны были догадаться, что что-то не так… — вдруг судорожно прошептала Ария. Драко не сразу ответил. Его голос был пустым, безжизненным, как эхо в пустой комнате: — Должны были. — Должны были приехать и убедиться лично, что всё в порядке, когда они перестали отвечать на письма… — Должны были, — снова подтвердил он. Между ними повисла ледяная тишина. — Но ведь всё было хорошо, они… — заволновалась Ария. — Просто они взрослеют, хотят больше самостоятельности, я думала, они просто… Они хотели больше независимости, ощущения, что им доверяют, а не контролируют каждый шаг и требуют отчёта… Я думала… — Я тоже, — ответил Драко всё тем же пустым голосом. Ария замолчала на миг, собираясь с силами, а потом её голос налился резкой и отчаянной злостью: — Макгонагалл должна была сообщить нам. Драко почувствовал, как в нём шевельнулась та же злость, но приглушённая усталостью. — Всё как есть, — продолжила Ария. — Лёгкое сотрясение у Скорпиуса и плохая успеваемость у Офелии не повод поднимать тревогу, какого чёрта она скрывала, она должна была… — Юридически не должна, пока нет выдвинутых обвинений, — перебил Драко. — Ей запретили авроры. Она просила детей самих нас предупредить. Пауза, в которой Ария сглотнула, борясь с подкатывающей тошнотой от злости. — Но почему же они не сделали этого?.. — Я не знаю. Ария дёрнулась в его объятиях, её дыхание участилось, голос стал громче, полным горечи и ярости: — И что, по-твоему, это нормально? Я думала дни, когда детей калечат тролли в туалетах, и всем плевать, остались позади. У Хогвартса патологическая проблема с безопасностью учащихся, вне зависимости от руководства? За что мы платим такие деньги? Да Хогвартс буквально процветал все эти годы за счёт наших пожертвований, чтобы в итоге нам отплатили судом, увечьями и покалеченной психикой детей?! Драко почувствовал, как её слова эхом отзываются в его собственной ярости, и ответил тихо, но с холодной решимостью: — Я тоже хочу их всех убить, Ария. Жена тяжело вздохнула, и на её глазах появились слёзы, а затем покатились по щекам. Драко почувствовал, как её тело затряслось в рыданиях, и поднялся, прижимая её голову к своей груди, чтобы она могла спрятать лицо. — Не плачь, они следующие. Руководство Хогвартса тоже получит по заслугам. Они все получат. Они все забыли, сколько у нас влияния и на что мы способны. Пришло время напомнить. Ария судорожно вздохнула, её плечи всё ещё вздрагивали, но она постепенно затихла в его объятиях. Некоторое время они снова провели в тишине, утешая друг друга ласковыми прикосновениями и лёгкими поцелуями — губы едва касались кожи, но это приносило хоть какое-то облегчение в этой бездне боли. — Я заходил к Офелии… — прошептал Драко, чувствуя, как голос опять становится хриплым. — Она подписала согласие на проживание со Скорпиусом в одном доме. — Подписала?.. — Не глядя. Повисла напряжённая тишина, и вдруг голос Драко стал как будто ещё тише, полным внутренней муки: — Она посмотрела мне в глаза и спросила… Что будет, если вдруг ей никто не поверит или выяснится, что это неправда?.. — Так и сказала? — изумилась Ария. Он кивнул, не отрывая взгляда от потолка. Снова мучительная пауза, в которой оба пытались осмыслить эти слова, но они только добавляли боли. — Ты уже всё сделал? Скорпиус скоро будет дома? — тихо, но настойчиво спросила Ария. — Через час. — Ты… Зайдёшь к нему?.. Драко замкнулся, замялся, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречий, и с трудом выдавил из себя: — Я не могу. — Драко, он твой сын. — Поэтому я нанял самого лучшего адвоката и вернул его домой. Тишина снова тяжело растянулась между ними. — Ты… Ты видела её живот? — судорожно спросил Драко. Его голос дрогнул. — Это не он. — Но она говорит, что он. — И задаёт странные вопросы. — Она боится. — Однозначно. Кого-то другого, Драко. Это кто-то другой. И мы защитим их обоих. — То есть она врёт? — Драко, они оба в беде и ни в чём не виноваты. Прошу… Пожалуйста… Делай, что считаешь нужным… Но верь в это вместе со мной… Снова тишина, в которой Ария ждала, а Драко боролся с собой внутри. Ария тихо и аккуратно спросила ещё раз: — Так ты зайдёшь к нему?.. Драко вспомнил страшный ожог на животе Офелии, её слова «Это Скорпиус», и его передёрнуло: по телу прошла холодная волна тошноты и ужаса. Он резко выдохнул: — Да. А затем встал с кровати одним движением и пошёл в сторону ванной комнаты, нервно договаривая на ходу: — Когда грёбаные авроры и юристы, которым я плачу целое состояние, докажут, что он не трогал мою дочь. Он случайно хлопнул дверью сильнее, чем хотел, и сразу же пожалел об этом; эхо гулко ударило в тишину комнаты, как обвинение.

***

Скорпиус вернулся домой час назад. Дверь восточного крыла закрылась за ним с мягким щелчком, и он остался один в огромной комнате, которую не видел с детства. Всё было чужим: тяжёлые тёмно-зелёные шторы, старый камин, в котором никто не разводил огонь лет десять, и тишина — такая плотная, что звенело в ушах. Эльф коротко сообщил, что «хозяин распорядился переселить молодого хозяина подальше от хозяйки Офелии». Скорпиус рассмеялся. Сначала тихо, а потом громче, нервно, до дрожи в плечах. Смех получился сухим, рваным, будто внутри что-то лопнуло. Он не делал этого. Не делал! Если родители ему верят — зачем прячут сестру в другом конце дома, будто он бешеный пёс, которого нельзя подпускать к людям? Будто он способен на месть? Если бы они только знали, сколько раз за эти месяцы он мог причинить ей боль — и не сделал. Ни единого раза. Да, она стала совершенно чужой, далёкой, прямо как звезда за толстым стеклом, которую видно, но не достать. Лживая, ненавистная, невыносимая — но сестра. Родная кровь. Для Малфоев это когда-то значило всё. Больше нет?.. А если они всё-таки верят ей, а не ему — зачем вообще вытащили из камеры? Почему не оставили гнить в тех четырёх сырых стенах до конца следствия, как он того «заслужил»? Скорпиус провёл ладонью по лицу; кожа была ледяной. Всё тело до сих пор помнило холод Министерства: влажный камень, запах плесени, металлический привкус страха во рту. Двадцать четыре часа в полной изоляции. Ни света, ни голосов — только мысли. Они крутились по кругу, как сломанный граммофон: бал, крики, кровь на мраморе, лица Йенна и Алисы, которые больше никогда не улыбнутся. Он видел это снова и снова, пока не начал надеяться, что уже сошёл с ума. Потому что в здравом уме такое не вынести. Всё казалось жестокой шуткой, нереальностью. Скорпиус не мог осознать, что живёт в мире, где Йенна и Алисы больше нет. Казалось, они сейчас дома, на каникулах, как все. Возможно, вместе, в объятиях друг друга, планируют свою идеальную июньскую свадьбу… Вдруг он почувствовал, насколько холодно ему было всё это время: мороз пробирал до дрожи, несмотря на тёплые ковры под ногами. Скорпиус стянул с себя рубашку, бросил на пол и пошёл в ванную. Открутил кран до упора, и горячая вода ударила в белоснежную ванну, поднимаясь густым паром. Он опустился в неё медленно, с шипением, будто кожа горела. Горячая вода обняла тело, но внутри всё равно оставался лед. Душа рвалась на части, и тепло не могло до неё добраться. Голова кружилась от усталости и стресса. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Он медленно проваливался в тёплую, мягкую темноту… …И открыл глаза в золотистом свете. Тёплый, приглушённый, будто сотни свечей плавали под потолком. Вода была той же температуры, что его тело, невесомая. Знакомое тепло. Роза прильнула к нему спиной, скользнув ладонями по его рукам, переплетая пальцы. — Я так скучала по тебе… — сладко пропела она. Скорпиус вдохнул запах её волос — пряная выпечка, та самая, родная, смородина и мандарины — и улыбнулся сквозь ком в горле. — Прости меня, — выдохнул он. — За что? — Я должен был ответить, что тоже люблю тебя. Тогда… У этого чёртового кабинета по трансфигурации… Я должен был сказать это гораздо… Гораздо раньше… И говорить каждый день… Он уткнулся носом в изгиб её шеи, и глаза обожгло слезами. Затем крепче прижал к себе её горячее, мягкое тело, кожа к коже. — Я должен был ответить, что люблю тебя… — Но ты ответил… — прошептала она. — Что?.. — Он с недоумением поднял голову. Роза развернулась к нему лицом и села сверху, обняв его бёдрами. Её кожа светилась в тёплом свете, капли воды переливались на плечах, как жидкое золото. Она смотрела спокойно, с бесконечным теплом и нежностью, гладила его грудь кончиками пальцев. — Ты не хотел оставлять меня в позиции «я защищаю его любой ценой». Ты не хотел оставлять себя в позиции «я принимаю эту жертву, хотя знаю, что она токсична»… Ты сделал единственное верное, что может сделать человек, который по-настоящему любит, в этот момент: поставил точку, чтобы я не пошла за тобой в пропасть… Скорпиус замер. Грудь сжало так, что стало трудно дышать. — Ты правда так считаешь?.. Она медленно, ласково улыбнулась и провела пальцами по его скулам. — Ты ушёл не потому, что я тебе не поверила… Ты ушёл потому, что ты слишком сильно поверил, что я готова себя уничтожить ради тебя… И не смог этого допустить… Её глаза были такими родными, такими живыми, что хотелось утонуть в них навсегда. — Разве это не самое чистое проявление любви в сложившейся ситуации?.. Ведь ты любишь меня настолько, что готов стать для меня злодеем, готов сам отказаться от меня, лишь бы я наконец начала выбирать себя… Между ними повисла трепетная пауза, полная невысказанного. Скорпиус резко притянул её к себе и поцеловал — глубоко, отчаянно, выливая в этот поцелуй всё, что не успел сказать. Роза ответила с такой же силой, с рваным вздохом, будто тоже ждала этого целую вечность. Потом она отстранилась, развернулась и легла к нему на грудь спиной, уютно устроившись. Он опустил взгляд и замер. На её пальце сидела большая золотая бабочка, крылья которой светились мягким тёплым светом. — Не переживай, — тихо сказала Роза, — когда-нибудь я пойму, что именно в этом поцелуе в лоб было сказано «я люблю тебя» громче любых слов. Просто тогда мы оба были слишком разбиты, чтобы это услышать… Скорпиус напрягся. Воздух стал густым, как сироп. Он попытался вдохнуть и не смог. — Они такие красивые… И кто только смог оплатить целую стаю ещё раз, если не ты?.. Тело свело судорогой. Золотой свет померк… Он резко открыл глаза. Лицо уже наполовину ушло под воду. Лёгкие горели. Скорпиус рывком вынырнул, откашлялся, хватая воздух ртом, и вода хлынула на пол. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он сидел в остывшей ванне, один, в огромном пустом доме, в этой серости и тишине, где даже эхо не отвечало.

***

Было уже поздно, когда Скорпиус сидел один в своей новой комнате перед горящим камином. Тишина вокруг была оглушительной, только треск поленьев нарушал её, но даже он казался далёким. Он уставился в огонь, не моргая, и думал, думал, думал… Мысли крутились по одному и тому же кругу: обвинения, Офелия, отец, барьер, шрамы, кровь. Он не ел, не пил, не переодевался. Существовал на автопилоте, будто тело принадлежало кому-то другому. Мир перед глазами плыл размытыми пятнами, без цвета, без смысла. Вдруг в дверь раздался глухой стук. Скорпиус вздрогнул, ощутив, словно разряд тока прошёл по телу. Сердце забилось чаще, нервы натянулись, кулаки сжались сами собой. Отец? Он сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Войдите, — тихо сказал он. Голос вышел хриплым от долгого молчания. Дверь медленно открылась, и в комнату вошла Ария. В длинном чёрном вечернем платье с тонкой вышивкой из зачарованных серебряных нитей, которые мерцали при каждом движении. Она выглядела так, будто только что вышла из гостиной, где ещё недавно принимали гостей, а не из комнаты, где двое суток пролежала с жаром. Глаза были красными, но улыбка — настоящая, мягкая, тёплая, та самая, от которой в детстве становилось легче дышать. Скорпиус улыбнулся, как только увидел её, и пропел, чувствуя лёгкое тепло в груди: — Мам… Вау… Она улыбнулась шире и демонстративно прокружилась, показывая платье со всех сторон; ткань тихо и элегантно зашуршала. — Нравится? Ария подошла ближе, и они очень крепко обнялись, будто не виделись вечность. Мама поцеловала его в висок; её руки были тёплыми, успокаивающими, и Скорпиус на миг почувствовал, как отчаяние отступает, заменяясь знакомым ощущением безопасности. — Выбираешь платье на завтрашний рождественский приём? — спросил Скорпиус, отпрянув, но не отпуская её рук. — Сколько их у тебя на этот раз? Пятнадцать? Ария прищурилась, но в глазах плясали искры. — Я слышу нотку осуждения. — Ну что ты. — Нахмурился Скорпиус, качая головой. — На стоимость половины из них можно всего-то накормить полстраны. Они оба присели на диван. Ария поджала губы, дотронулась до его плеча с печальным видом и ответила: — Прости, милый, повтори мне это, когда тебя не будут обвинять в тройном убийстве. Может, тогда мне станет стыдно. Скорпиус закатил глаза и усмехнулся, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабло от этой знакомой манеры шутить. — Тушé. Она нахмурилась и надула губы, глядя на него с притворной обидой: — Прости. Я ужасная мать и к тому же транжира. — Как ты только спишь по ночам? — Ухмыльнулся Скорпиус. — Я спасаю людей от тёмных проклятий и занимаюсь благотворительностью. Только чтобы как-то это компенсировать. — Она с мечтательным видом поправила рукав, где серебряные нити переливались, как звёзды. Они посмотрели друг на друга молча, а потом тихо и тепло рассмеялись, почти по-старому. Скорпиус потянулся и снова обнял её. — Я скучал по тебе… — Я тоже, любимый мой. Скорпиус отпрянул, и его лицо стало серьёзным. Он решился спросить, чувствуя, как внутри снова нарастает напряжение: — Как отец? Ария замялась, поправив волосы, и её движения стали чуть суетливее, а взгляд опустился в пол. — Он… Держится. У него очень много забот сейчас, он… — Да, я так и подумал. Эльфы сказали, он велел установить барьер в доме? — Голос Скорпиуса стал жёстче. Ария посмотрела на него с лёгкой укоризной, но без осуждения. — Скорпиус, он вернул тебя домой. Не надо… Скорпиус выдохнул, чувствуя, как злость вспыхнула в груди снова, и отвернулся, уставившись в камин. Руки сжались в кулаки. Ария не выдержала напряжения, встала и подошла к комоду, чтобы налить себе огневиски. Жидкость плеснула в стакан тихо, но в тишине комнаты это прозвучало громко. — Тебе налить? — спросила она, не оборачиваясь. — А можно? — Скорпиус приподнял бровь, усмехнувшись сквозь усталость. — Да, ничего, я потом тебя накажу. — Она наполнила ещё один стакан. — За то, что ты мне налила? — За то, что у тебя вообще это тут стоит. Скорпиус прищурился. Мама протянула ему стакан, и он принял; их пальцы коснулись на миг — тёплый, успокаивающий контакт. — Поверишь, если скажу, что это не моё? — Выясним это в суде, — сказала она, подняла свой стакан, как для тоста, и сделала глоток, тут же сморщившись. — Мерлин, как ты это пьёшь? — Виновен, — иронично отрезал Скорпиус. Ария закатила глаза и стала прогуливаться по комнате, осматриваясь; её шаги были лёгкими, платье шелестело. Скорпиус тоже встал и подошёл к камину, уставившись в огонь и чувствуя, как тепло от пламени чуть прогоняет холод внутри. — А ты уже решил, что наденешь на завтрашний приём? Он издал нервный смешок, почти фыркнул. — Ты серьёзно думаешь, что я пойду на этот сраный приём? Ария поёжилась, но ничего не сказала; обычно он не позволял себе ругательства в её присутствии, и это задело её не потому, что он отбился от рук, а потому, что понимала, как ему плохо, и он хочет это выразить именно ей. — Ты не хочешь идти? Скорпиус снова издал нервный смешок и высказал так резко, что голос задрожал от напряжения: — Ты прикалываешься? Ария сжала губы в тонкую линию, пропуская грубый тон мимо ушей. — Милый, послушай… Я понимаю твоё желание пропустить торжество, но тебе стоит там появиться. Общественное мнение — немаловажный фактор в твоём деле, и, по мнению общественности, если тебе нечего скрывать, то ты наденешь костюм и будешь улыбаться. Вести себя как человек, который ни в чём не виноват. — А ты правда думаешь, что я не виноват? — спросил он с провокацией, глядя прямо в глаза. — В каком смысле? — искренне не поняла она. Он прикрыл рот ладонью, потом развёл руками, и его губы скривились в горькой усмешке. — Ну, Офелия уверяет, что я убийца. К тому же серийный. — А ты уверяешь, что не делал этого, и я тебе верю. — Значит, ты не веришь ей? — Удивился он, наигранно вскинув брови. — Неужели кто-то в этой семье наконец-то выберет меня? — Я не выбираю между вами, Скорпиус, я просто тебе верю. Как и всегда. — Как и всегда… — Тихо усмехнулся он. Ария напряглась. — Ты сама себя слышишь? Я говорю одно, Офелия — другое, полностью противоположное. И ты веришь либо мне, либо ей — это выбор. И раз ты сделала ставку на меня, я так понимаю, отец снова поддерживает Офелию. Поэтому и не приходит. — Да, конечно, Скорпиус, он так её поддерживает, что вернул под одну с ней крышу убийцу, которого она боится, — саркастично ответила Ария, и её голос дрогнул. Она всегда так говорила, когда нервничала. Он нервно рассмеялся, покачав головой. — Что ж, тогда… Раз ты на моей стороне, и отец на моей стороне, может, наконец соберём семейный совет и обсудим вопрос о переезде Офелии в Мунго? — Скорпиус, пожалуйста, прекрати. Я понимаю, тебе больно и ты в шоке, поверь, мы тоже, но никто никуда переезжать не будет. Мы семья и мы защищаем друг друга, что бы ни случилось. — Нет, мама, это я, отец и дедушка защищаем вас. Это я вечно прикрывал её зад, а она теперь обвиняет меня в убийствах, которых я не совершал. Пока ты сидишь тут на двух стульях с чёртовой коробкой Шрёдингера и «не выбираешь между нами», когда я говорю, что не делал этого, а Офелия — что делал. — Я не говорила, что верю её словам, просто… — То есть она врёт. Скажи это. Скажи это вслух, мам: ты всю жизнь защищал сестру, чтобы она выросла и так подставила тебя. — С вами обоими что-то не так. Я пока не знаю, что, но, что касается Офелии, я не считаю, что она врёт, она просто… — Она просто? — перебил он с возмущением. — Что «просто», мам? — Она… Всегда была особенной, Скорпиус. Её разум работает… Немного иначе. Папа не просто так просил тебя её беречь. — Немного иначе? Какого чёрта это значит? — Неважно, важно то, что… Сейчас она явно не в себе. Она ведёт себя очень странно, и то, что она говорит… Она могла что-то перепутать, её могли обмануть или подставить или… — Перепутать… Обмануть… — едким смеющимся шёпотом перебил он, а потом внезапно развернулся и резко швырнул стакан в камин. Стекло разлетелось с громким звоном, пламя взметнулось выше, и Скорпиус заорал: — ПРЕКРАТИ!!! Прекрати уже! Прекрати! Перепутать?! Обмануть, подставить? Она что, тупая? Или недееспособная? Наивная, как маленький ребёнок? Может, она ещё растерялась, запуталась и напугалась? Слава богу, не описалась в процессе!!! Скорпиус нервно выдохнул, сжав волосы на голове в нервном жесте. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт в том, что говоришь?! Да сколько можно?! Чего вы ждёте с таким отношением?! Приди в себя, МАМА, ОФЕЛИЯ ОБВИНИЛА МЕНЯ В ТРОЙНОМ УБИЙСТВЕ!!! Он с хлопком прижал руку к груди, будто отчаянно пытался достучаться до Арии. — Меня арестовали и выпустили под залог! Меня будут судить!!! Когда будет край? Когда?! Когда меня посадят?! — Скорпиус нервно рассмеялся. — Когда ты потеряешь свою больницу, семья — положение, когда бабушку хватит инфаркт или когда дом сгорит, потому что она не знала, что нельзя играть со спичками?! Он резко отвернулся, будто пытаясь взять себя в руки, и провёл ладонью по лицу. Но всё же не смог остановиться. — Чего?!!! ЧЕГО вы ждёте?! Ты говоришь, что веришь мне, но знаешь что?! Я не верю тебе! И не поверю до тех пор, пока ты не признаешь, что она сделала это специально и это её нужно сажать в психушку, пока туда не попали мы все!!! Из-за неё!!! Да в чём вообще ваша проблема?! Сколько ещё можно говорить и относиться к ней так, будто ей всё ещё пять лет! Когда вы очнётесь, вашу… Он замолчал на полуслове. Ария сидела неподвижно, слёзы катились по её щекам, но она не всхлипывала — просто смотрела в пол, на осколки стакана. Скорпиус никогда не кричал на неё. Никогда. Он провёл рукой по волосам, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё обрывается от стыда и боли. — Мам, прости… Чёрт… — Он подошёл и опустился перед ней на колени, обхватив её голени. — Прости… Я не хотел… Пожалуйста, не плачь из-за меня… — Нет-нет, это не из-за тебя. — Она отрицательно покачала головой, судорожно выдохнула и начала гладить его по волосам. Он сидел, уткнувшись лбом ей в колени, и чувствовал, как слёзы обжигают и его глаза, выпученные от напряжения. — Это из-за нервов и… Из-за меня. Из-за меня… Ария закрыла лицо ладонью и наконец разрыдалась. Скорпиус тут же привстал и крепко обнял её, прижав к себе. — Мам, пожалуйста… — Я… Ты прав. Ты во всём прав. Я… Скорпиус, я… Это моя вина. Моя и твоего отца. Но больше моя… Это из-за меня… — Нет-нет-нет, мам… — отчаянно перебил он. — Мам, ну пожалуйста… Ну пойми, я всего лишь хочу, чтобы ты наконец поняла, что она в том возрасте, когда она делает то, что делает, из-за себя… — Нет, Скорпиус… Ария отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и подошла к комоду, налив ещё огневиски — себе и ему. Залпом сделав пару глотков, она сморщилась и встряхнулась. — Полегчало? — с усмешкой спросил он. Мама иронично пожала плечами. — Немного. Повисла тишина. Ария вернулась обратно на диван и села, Скорпиус устроился рядом с ней. Как вдруг она заговорила очень тихо, глядя в пол: — Скорпиус, мы никогда не говорили… Ария запнулась, будто не решалась сказать то, что хотела… И всё же продолжила: — У меня не было детства. И всё, чего я хотела… Это чтобы оно было у вас. Я хотела дать вам всё. Дать вам столько любви и принятия, свободы… Сколько хотела бы для себя. Скорпиус взял её за руку. — Ну а… Так как… Так как Офелия девочка… Что ж, пожалуй, я просто проживаю своё идеальное детство через неё. И не хочу это отпускать, вот и всё. Не хочу признавать её взросление… Ария выдержала паузу, и её голос стал тише: — Я вижу, что она врёт. Но… Я знаю её особенности и знаю, что это неспроста. И из-за моей проекции… Пойми, мне никогда не верили. Меня унижали… Меня били, меня использовали… И никто меня не защитил. Я столько всего сделала… И ведь я была ещё совсем ребёнком… Настоящим ребёнком… И я… Прости, Скорпиус, кажется, я просто физически не могу сказать вслух, что не верю ей. Она сделала ещё одну паузу, глубоко вдохнув. — Но я правда верю, что у неё нет злого умысла. Она бы никогда не обвинила тебя просто так. Вспомни, сколько раз она заступалась за тебя, сколько раз вы были друг у друга за спиной. Вы обожаете друг друга. Но её поведение и следы на её теле… — Следы… На её теле? — Изумился он. — О чём ты?.. Ария тихо выдохнула от его реакции. Ну, разумеется, это был не он… — Её осмотрели целители… И… Там всё очень плохо, Скорпиус. Он сглотнул. — Она могла сама?.. — спросил он не столько с обвинением, сколько с настоящим беспокойством. — Нет, так не могла… Пойми, она в такой же опасности, как и ты, если не больше. Кто-то заставил пройти её через ад. Кто-то пытается обратить нас друг против друга… И если у него получится… Наша семья будет уничтожена. Мы все сейчас должны защищать друг друга, кто бы и что ни говорил. Так заведено в нашей семье. Она посмотрела на него внимательно, а затем продолжила тише: — Ты говоришь, что только ты, папа и дедушка защищаете нас… Женщин. Но это не так, Скорпиус. Ария взяла его руку в свои. Она начала рассказывать: её голос стал ровнее, но полным воспоминаний. Она вспомнила, как Нарцисса защитила Драко, солгав Волан-де-Морту, что Поттер мёртв — в лесу, под деревьями, Нарцисса наклонилась к Гарри, прошептала вопрос о сыне и соврала Тёмному Лорду, рискуя всем, чтобы спасти Драко. Потом рассказала, как сама Ария защищала Драко во время войны, жертвуя собой ради него — прятала его, лечила раны, стояла между ним и опасностью, даже когда страх парализовал её. И как в детстве, когда Скорпиусу и Офелии было по четыре года, Люциуса уводили авроры давать показания по делам Пожирателей. Офелия так перепугалась, что набросилась на аврора, шедшего рядом с дедушкой, врукопашную, царапаясь и крича, а потом у неё случилась вспышка магии — искры взрывались, аврор отлетел. Люциус взял её на руки, она вцепилась в него и сказала, что никому не позволит его забрать или обидеть. Ария рассказывала много, через что они прошли с отцом, когда в этом доме жил Волан-де-Морт — крики в коридорах, страх по ночам, как они прятались и выживали. Немного затронула своё детство — боль, одиночество, отсутствие защиты — и вопреки тому, что Скорпиус до сих пор не знал, кем именно были родители мамы, кроме того факта, что её мама была вейлой… А может, она и сама не знала их имён… Но этого хватило, чтобы осознать, как глубоко он заблуждался и какая мама сильная. Он понял её животный страх за детей и проекцию на Офелию, принял это, и фокус его злости сам собой перешёл на отца — с болью, уже без прежней ярости: «Он вдолбил мне, что я должен быть щитом, а сам…» Они разговаривали до глубокой ночи. Ария не уходила, сидела рядом, иногда обнимая его. Её тепло и поддержка прогоняли одиночество, депрессия отступала на время. В комнате будто стало теплее: огонь в камине горел ярче, воздух наполнился уютом от их близости, и Скорпиус чувствовал, что не один в этом кошмаре.