Глава 60

      — Если ты ещё раз перевернёшь эти каштаны, они окончательно превратятся в уголь, и тогда я, не колеблясь, скормлю их Пустослову, — я даже не обернулась от котелка, лениво помешивая в нём своё фирменное варево, которое подозрительно булькало, впитывая в себя частицы моей демонической энергии, в конце концов, экономия на дровах была делом принципа, а мы, при всём нашем «величии», не настолько были богаты, чтобы разбрасываться ресурсами. — И будешь потом мучиться от осознания того, что наша несчастная животинка скоропостижно скончалась от твоего кулинарного таланта. Его смерть, учти, целиком и полностью ляжет на твою совесть.       — А-Лин, душа моя, — Се Лянь, который всё это время сидел на корточках у очага, даже не дрогнул под моим натиском, лишь с той самой своей вселенской кротостью посмотрел на меня снизу вверх. — Я перевернул их ровно один раз. И они вовсе не чёрные, они… ну, скажем так, карамелизированные. Это деликатес, который требует особого терпения.       — Карамелизированный уголь — это всё равно уголь, дорогой мой, как ни старайся придать ему изысканности, — хмыкнула я, чувствуя, как в груди, назло всем моим ядовитым комментариям, разливается тепло.       Он вздохнул с таким видом, словно был мучеником, который последние семьсот лет только и делал, что терпел мой «кулинарный террор», но при этом всё равно, как побитая собака, каждый раз возвращался за добавкой. В его руках была та самая деревянная ложка, которую он вырезал собственноручно из обломка двери, выловленной нами в реке неделю назад, и сейчас он с каким-то ослиным упрямством пытался спасти бедные каштаны от моей уничтожающей критики.       Запах по разрушенному храму стоял такой, что даже у нечисти потекли бы слюнки (я не нечисть — я чистая): грибы, которые собрала сегодня утром в роще за восточной стеной, отдавали лесной сыростью, а каштаны добавляли во всё это какую-то неуместную, но приятную сладость. Если мы сегодня не отправимся к праотцам, ужин обещал быть почти сносным, хотя, справедливости ради, в нашей жизни бывало всякое.       — Ты уверена, что их вообще можно сочетать? — спросил муж, подозрительно косясь на бурлящий котелок, в котором месиво начинало приобретать цвет, не встречающийся в природе. — В «Трактате о съедобных и несъедобных травах западных земель» нет ни единого упоминания о совместимости грибов и каштанов, это звучит как минимум рискованно.       — А в «Трактате о твоей коллекции ржавых подков» тоже ничего не сказано про здравый смысл, но ты же их хранишь как величайшую святыню, — парировала я, не задумываясь ни на секунду. — Так что закрой свой небесный справочник и просто доверься моему демоническому чутью; я, между прочим, собираю грибы вот уже семь веков, и за всё это время ни одного смертельного исхода, так что не надо на меня так смотреть.       — А как же тот случай в деревне у подножия Юньдиншань? — мягко напомнил он, продолжая аккуратно помешивать наше потенциально смертельное блюдо с таким выражением лица, будто уже мысленно попрощался с жизнью и решил уйти красиво, с желудком набитым экспериментальной кулинарией.       — То были плохие грибы, они сами виноваты, что решили вырасти там, где не надо, — отмахнулась от мужа.       Се Лянь вдруг замер, и его голос, когда заговорил снова, прозвучал настолько мягко, что у меня внутри всё невольно сжалось.       — А-Лин, — позвал он, и я поняла, что момент для иронии безвозвратно упущен. — Ты помнишь, что мы тогда говорили про свадьбу?       Я нервно хохотнула, пытаясь вернуть всё в привычное русло, чтобы не дай бог он не увидел, как у меня предательски подрагивают пальцы.       — Ты про тот разговор у разрушенного храма, когда вокруг валялось семнадцать трупов? Или про тот случай, когда ты ревновал меня к Хэ Сюаню посреди дороги, так что искры летели в разные стороны? Уточни, пожалуйста, у меня в голове сейчас каша, причем в буквальном смысле.       — Про тот самый храм, строительство которого я обещал тебе еще до того, как мы оказались по уши в этом бесконечном круговороте судьбы всю эту неделю, — он очень бережно, отставил котелок с дымящимся варевом в сторону и развернулся ко мне, а в глубине его глаз, отражающих свет костра, заплясали искорки, от которых мои колени, вопреки всякой логике и здравому смыслу, предательски превращались в вату. — Вообще-то, если уж быть совсем честными, у нас уже есть место, которое можно назвать храмом — пусть и изрядно обветшалое, не совсем соответствующее величественным описаниям из книг, зато с очаровательными грибами на заднем дворе.       Я медленно обвела взглядом наше нехитрое «убожество»: стены, покрытые паутиной трещин, сквозь которые пробивался лунный свет; крышу, которую Се Лянь, не жалея рук своих, латал бесконечное количество раз за сегодня; старый котелок, в котором булькало нечто подозрительное, и этого невероятного мужчину, чьи вечно растрепанные волосы казались прекраснее любых шелков, а терпение — бездонным, как само небо.       — Ты предлагаешь совершить всё прямо сейчас, не отходя от этого костра? — я приподняла бровь, пытаясь придать голосу хоть немного иронии, чтобы скрыть дрожь. — Без торжественных церемоний… я уже не говорю о том, что у нас даже риса нет, а ты же прекрасно знаешь: свадьба без подношения риса — это просто досадное недоразумение.       — Рис закончился ещё на прошлой неделе, ты же сама прекрасно помнишь, как мы делили последние горсти, — невозмутимо напомнил он, словно речь шла о погоде. — Зато у нас есть Пустослов, который вполне сойдет за почетного свидетеля, если пообещает не пытаться нас проклясть в самый ответственный момент.       Из темного угла донеслось возмущенное рычание — наша странная «животинка» явно не была в восторге от того, что её без спроса решили сделать свидетелем союза двух безумцев, которые кормят её сомнительными каштанами и называют семьей. Я медленно отставила ложку, скрестила руки на груди и уставилась на мужа с выражением лица самого строгого судьи, который уже давно вынес приговор, но всё ещё пытается сохранить видимость беспристрастия.       — Ты сейчас говоришь это абсолютно серьезно?       — Абсолютнее некуда, — он ответил мне взглядом настолько спокойным, что в нем невозможно было усомниться.       — Прямо здесь, окруженные безвкусной похлебкой?       — А чем, скажи мне, плоха твоя похлебка? — он даже не подумал смутиться, напротив, его губы тронула едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. — Ты готовила её сама, вложила в неё свои силы и время, а это значит, что для меня она ценнее любого небесного яства, которое когда-либо предлагали богам.       Я невольно фыркнула, пытаясь сдержать подступающий смех, но внутри, там, где у нормальных людей бьется сердце, а у меня запрятан кусок старой древесины, насквозь пропитанный демонической энергией, внезапно разлилось тепло.       — Значит, три поклона, как полагается? — переспросила его, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя каждое слово давалось мне с трудом из-за нахлынувшей любви. — Значит, первый — Небу и Земле. Второй — нашим предкам, которые, надеюсь, не слишком крутятся в гробах от того, что их потомок связался с демоницей. И третий… — я запнулась, потому что внезапно осознала всю нелепость момента.       — …друг другу, — закончил за меня Се Лянь.       — Ладно, допустим, я согласна на эту авантюру.       — А-Лин, я семьсот лет ждал момента, когда ты перестанешь шутить про детей и начнёшь говорить про свадьбу, если это сон, я не хочу просыпаться, даже если придётся есть карамелизированный уголь до конца моих дней.       — Это ты уголь приготовил, на меня не гони. Свадебное путешествие обсудим с утра, пойдем к Цзюнь У на блины.       — А-Лин, Цзюнь У не печёт блины, — терпеливо поправил меня Се Лянь, но его голос дрожал.       — А зря, — фыркнула я. — Может, тогда не был бы таким занудой.       — Три поклона, — повторил мой муж шагнув ко мне, и его ладони легли на мои плечи. — Ты готова?       — Я семьсот лет готова, — ответила ему, и в голосе вдруг не осталось ни капли обычной язвительности. — Просто ждала, пока ты до конца всё осознаешь, дорогой мой. Ты же у меня всегда всё обдумываешь, просчитываешь, анализируешь, где какой храм построить и какую подкову куда положить.       — Я осознал, — сказал он. — Ещё тогда, у реки, когда ты вытащила меня мокрого и несчастного и сказала, что я пахну свободой и илом.       — Я такого не говорила, — возразила ему.       — Говорила, — улыбнулся он.       — Наговариваете, Ваше Высочество, на меня бедную, так нельзя.