Часть 17

Гермиона стояла с краем куртки Рона в пальцах. И не знала, куда смотреть. В глаза — нельзя. В пол — слабость. На лестницу — бегство. Он больше ничего не сказал. И не посмотрел ей вслед. Но она ушла с ощущением, будто взгляд всё равно прожёг спину. Тео медленно перевернул страницу, даже не глядя в книгу. Бессмысленно. Он всё равно уже ни хрена не читал. Взгляд сам по себе снова метнулся к лестнице, куда она ушла. Куртка. Его блядская куртка. На ней. Он фыркнул себе под нос, коротко, зло. Смешно. Тео опустил голову и потер переносицу пальцами. Дерьмо. Он даже не был уверен, на что именно злится. На неё? На себя? На то, что дёрнулся, что заметил, что дал ей это увидеть? Да к чёрту всё это. Он сжал зубы, чувствуя, как внутри, под костями, растёт эта тупая, колючая злость. Она могла бы остаться. Могла бы что-то сказать. Но нет. Конечно же, нет. Тео снова уставился в огонь, позволив себе одну короткую мысль, такую мерзкую, что захотелось её тут же выбить из головы: Что, блядь, они делали вдвоём, что она вернулась в его куртке? Какого хера, Грейнджер? Он коротко фыркнул, губы скривились в насмешке — больше над собой, чем над ней. А что ты ожидал, Нотт? Что она — твоя? Смешно. Ты сейчас выглядишь полным идиотом, Теодор. Просто восхитительно. Он наклонился вперёд, локти уперлись в колени, сигарета так и осталась незажжённой в пальцах. Он смял ее отбросив на столик. Пламя камина плясало перед глазами, раздражающе яркое, слишком живое. Пиздец какая мне вообще разница? Он почти поверил бы, если бы смог выдохнуть эту мысль до конца. Какого хера меня это так бесит? Почему это свербит под кожей, как осколок? Он сцепил пальцы, сильно, до хруста. Её глаза, когда она повернулась. Эта заминка, румянец на щеках. То, как она неловко прижимала край куртки пальцами, будто не знала, куда деть руки. Осознание окатило его кипятком. Ты ревнуешь, Нотт. До чёртиков. До какого-то вислого гриффиндорского недоумка. Он сжал челюсти до боли. Он встал — так резко, что диван чуть не качнулся назад, а книга с глухим стуком упала на пол. Глаза горели. Развернулся и направился прочь, быстрыми шагами, гулкими в пустой гостиной. "Теряешь сноровку, Нотт?" — шептало где-то внутри, мерзким, довольным голосом. "Раньше у тебя всё было под контролем." Он хотел рассмеяться. Хрипло, зло, выдохнуть это в потолок. Контроль. Контроль был давно проёбан где-то между её веснушками, запахом её волос и тем, как она стояла перед ним, сжимая край чужой куртки, как самое ценное в мире. Взгляд потемнел. Ему срочно нужно было выпить. Что-нибудь едкое, обжигающее, чтобы заткнуть эту дырявую дыру в груди. Иначе он сделает какую-нибудь ещё большую глупость. Такую, после которой останется только одно — сгореть до конца.

***

Сегодня было особенно холодно. Окна покрылись кристаллическим узором инея, и Гермиона, выходя из спальни, накинула шарф плотнее, хотя в замке всё равно тянуло прохладой. Она чувствовала себя чуть более собранно, чем обычно. Словно день сам решил быть спокойным. Хогвартс жил своей неспешной будней жизнью. Коридоры были полны шагов, тихих голосов, сворачивающих разговоров и нерешительных смешков. Как будто все снова вписывались в привычный ритм. Долорес Амбридж отсутствовала в замке, так как вернулась в Министерство, заменять всю неделю Корнелиуса Фаджа — Министра Магии, который, судя по заголовкам статей, был сейчас в Ирландии. Эта новость особенно порадовала всех за завтраком. Первым в расписании стоял урок трансфигурации — строгая и неумолимая профессор МакГонагалл. В воздухе витал лёгкий туман чар, тонко пахло бумагой, древним деревом и едва уловимым озоном — тем особенным ароматом, который остаётся после мощной магии. Свет мягко скользил по вытертым поверхностям столов, задевая крышки шкатулок и рассыпаясь бликами; казалось, даже тени здесь звучали тише, словно пропитанные невидимой мелодией. Сегодня они осваивали усложнённое преобразование: превращение неживого предмета в его магический аналог. Гермиона сосредоточенно работала над заданием. Под её палочкой старый деревянный ящик преобразился в изящную музыкальную шкатулку, которая, едва приоткрывая крышку, выпускала чистые ноты от «до» до «си» и вспыхивала мягким синим сиянием. МакГонагалл кивнула сдержанно, как и всегда, но в её глазах на миг промелькнуло неподдельное одобрение. Рон, как ни старался, с заданием так и не справился — его ящик жалобно пиликнул один-единственный раз и, дрогнув, выплюнул наружу пушистый клубок шерсти. — Это была попытка сделать музыкального кота? — не удержалась Гермиона. — Это была… творческая импровизация, — пробормотал Рон, улыбаясь ей в ответ. Гарри — молчаливый, собранный, с тем особым упрямством, которое проявлялось у него в нужные моменты — справился лучше, чем ожидал сам. Из его шкатулки вдруг раздался чистый, звонкий аккорд, напоминающий удар ложки о бокал. Крышка дрогнула, щёлкнула и сама закрылась. Гарри недоверчиво уставился на неё, будто ждал подвоха. — Честно? Понятия не имею, как это получилось, — пробормотал он, пожав плечами, и украдкой бросил взгляд на Гермиону, словно надеялся на её вердикт. Гермиона уже приоткрыла рот — не решая, сказать ли что-нибудь остроумное или, может быть, похвалить — когда мимо неспешно прошла профессор МакГонагалл. Её взгляд, как всегда, был безупречно строгим, но при этом пристальным, цепким. — Мистер Уизли, если бы вы вложили в заклинание столько же усилий, сколько в… креативную концепцию вашего кота, — сдержанно начала она, но тут же оборвала фразу, словно сочтя продолжение бессмысленным, и сосредоточила всё внимание на работе Гарри. — Это кот… с душой, — буркнул Рон, выпрямив спину с таким выражением лица, словно его пушистый комок был вершиной магического искусства. Гарри с трудом сдержал смешок, а Гермиона всё-таки не удержалась — фыркнула в кулак: — Это даже не кот, Рон. Рон смерил её тяжким взглядом, явно намереваясь защищать своё творение до последнего. МакГонагалл невозмутимо оглядела их троицу: — Поразительно, — сухо подытожила она. — У всех вас разный подход… но музыка, в конце концов, всё равно звучит. Ещё бы она звучала чуть менее своеобразно. На этих словах она плавно удалилась к следующему столу, оставив после себя лёгкий шлейф формальностей и скрытого одобрения. Урок подходил к концу. А Гермиона, собирая учебные принадлежности, вдруг поймала себя на странном чувстве: будто всё сегодня шло слишком ровно. Чётко. Слишком правильно. Как всегда бывает перед бурей. После обеда — зелья. Сегодняшний урок был особенным: без слизеринцев, и Гермиона с облегчением это заметила. Ни хищных взглядов из-под полей мантий, ни колкого шёпота за спиной. Нет его. Только гриффиндорцы. И один-единственный слизеринец в классе — стоящий у преподавательского стола, с холодным, цепким взглядом. Тишину вспорол голос профессора Снейпа — резкий, как удар грома среди ясного неба: — Записывайте, — отчеканил он, словно обрушивая слова на класс. — Лабораторная работа. Тема: «Изысканные антидоты». Ваша задача — создать противоядие, используя нестандартный ингредиент по выбору. Он позволил тишине вновь сгуститься, а затем, склонившись чуть вперёд, почти шипением добавил: — Никаких безоаров. Гермиона взялась за работу всерьёз, ведь не было никаких отвлекающих факторов. В котле тихо кипело. Пар поднимался над котлом, оставляя в воздухе лёгкую дымку. Запах — терпкий, слегка древесный. Она добавила щепотку синего шалфея вместо полыни, но тут же выловила его ложкой, исправив вовремя себя. Гарри, к его удивлению, получил выше среднего, чего никогда не случалось ранее. Похоже и Снейп был в хорошем расположении духа в связи с отсутствием Амбридж. Урок прошёл тихо. И день — тоже. Всё было… спокойно. Даже слишком. Как будто сам замок позволял сделать передышку, затягивая петлю — чуть позже. Но она еще не знала, чем обернется для нее вечер этого, казалось бы, тихого спокойного дня. К вечеру в гостиной старост царила спокойная, уютная тишина. Гермиона устроилась в кресле у стены — не слишком близко к камину, чтобы не клонило в сон. На коленях — привычная стопка книг с наложенными чарами. Сбоку — блокнот, где последние строки записаны чернилами «След Памяти», сверкающими в свете огня серебром, когда она поворачивала страницу. Сейчас, несмотря на ровный день, она чувствовала беспокойство. Словно что-то происходило, пока она сидела в тишине — где-то под поверхностью, где-то в чужом углу замка. Она в третий раз перечитала один и тот же абзац и вдруг раздражённо закрыла книгу. Рядом лежал ещё один том, потом другой — но всё казалось вторичным, разрозненным. Кто-то уже прошёлся по этим страницам до неё. И знал, что искать больше нечего. Когда она потянулась за пером, чтобы сделать очередную пометку, её нога коснулась чего-то на полу, внизу, под боком журнального столика. Краем глаза она увидела угол обложки — тёмной, почти чёрной, с серебристым отливом. Не было видно ни названия, ни автора. Только стёртая руна на краю, словно сам материал пытался спрятать, что это. Переплёт из тёмной, почти чёрной кожи, местами потрескавшейся. Гермиона наклонилась, ухватила его за край и осторожно потянула фолиант на себя. Фолиант оказался тяжелее, чем она ожидала, и пах чем-то… древним. Пылью, полированным деревом и — неуловимо — магией. Она взяла его обеими руками, будто он мог выскользнуть, и открыла. Страницы были толстыми, с шероховатой фактурой, как будто их вытягивали вручную из пропитанного в чем-то пергамента. Запах — смесь пыли, сухой крови и старой бумаги. Странное тепло шло от внутреннего разворота, и она несколько раз провела подушечками пальцев по этой части. Гермиона пролистала несколько первых листов и замерла, остановившись на странице с резкими подчёркиваниями чужой руки. Почерк был уверенным, почти резким. »…Родовой артефакт, соединённый с кровью первого носителя, становится не вещью — но продолжением воли рода. Он не жив, но он — не мёртв. Он впитывает волю тех, кто носил его до, и сохраняет след их магии, их страха, их намерений. Магия, заключённая в таком предмете, может как усилить, так и поработить носителя. Всё зависит от того, кто из них крепче — носитель или его род.» Гермиона сглотнула. Перевернула страницу. Ещё один фрагмент — обведён, подчеркнут. Там уже текст был написан словно изнутри ритуала. «Аще связь та, что чрез кровь установлена, в особенности по линии рода прямой, окрепнет и утверждена будет, тогда артефакт, еже создан не плотью, но волею, зрим начнёт отражати носителя своего: чувства его воспроизводя, страхи — вдвое усиливая, а межу дозволенного и запрещённого — стирая межу тонку. Но да ослабеет дух владельца — и образ обращается вспять: не артефакт уже ведом, но ведущий; не человек им владеет, но он — сосудом становится. И если обратное слияние свершится, да ведано будет: оно необратимо, и воля — утрачена. **Да разорвана будет цепь сиего соединения лишь в точке сопряжения, где кровь и магия слились. И путь сей — не лёгок: ибо боль несёт, телесну и духовну, и, быть может, смертельну.»** Стало очень тихо. Тишина была такой полной, что Гермиона не сразу поняла: она больше не дышит. Треск поленьев в камине словно отступил, растворившись в глухом шуме крови в ушах. Комната, казалось, сама затаила дыхание, будто ожидая её следующего движения. Гермиона долго смотрела на эти строки, ощущая, как с каждой строчкой в груди нарастает холодное, щемящее чувство. То, что раньше казалось тайной или упрямым молчанием Теодора, теперь обретало новые очертания — более мрачные, более глубокие. Он увяз во чём-то чужом, тёмном, будто вязкая смола затягивала его медленно, но неотвратимо. И даже теперь, читая его заметки, она не до конца понимала, с чем именно он борется — или ради чего. Но знала одно: ей нужно понять. Вглядеться в эту тьму так же глубоко, как вглядывался он. Прежде чем она заберёт его окончательно. На последней странице главы — ни заголовка, ни заклинания. Только полустёртая, едва различимая руна в самом углу. И единственная строка, написанная от руки. Почерк был неровный, будто выведенный дрожащими пальцами; чернила расплылись на пергаменте, оставляя мутные, чуть рваные линии: «Он перестал говорить со мной голосом отца. Теперь он звучит как я. Начал путать, где кончаются мои мысли, и начинаются чужие. Началось после последнего.» Мурашки пробежали по её спине — не мягко, не украдкой — резко, как будто что-то холодное и невидимое провело когтями вдоль позвоночника, вызывая неконтролируемую дрожь, подпитываемую беспокойством. Словно кто-то стоял за её спиной. И шептал. Этими же словами. Она захлопнула фолиант резче, чем планировала. Секунда. Другая. Тишина в комнате загудела у нее в голове. Становилось сложно отличить, что дрожит сильнее — пламя в камине или её пальцы на фолианте. Только сейчас она заметила, что дыхание вырвалось коротко, срываясь с губ, а ладони прижаты к обложке так, как будто она пыталась удержать книгу от того, чтобы она снова не открылась. Тем временем, пока Гермиона всё ещё сидела в кресле в гостиной старост, сжимая фолиант так, будто могла удержать им собственный пульс, — в другой части замка, в подземной гостиной Слизерина, было не менее напряжённо. Там, за тяжёлой занавесью зелёного бархата, сквозь которую лился неровный свет камина, всё держалось на грани слов. Их было двое. Теодор Нотт и Драко Малфой. Они стояли на узкой, застеклённой веранде, глубоко в недрах подземелий. Каменные плиты под ногами источали сырой холод, от которого даже воздух казался плотнее, тяжелее. За мутным стеклом медленно дышали глубины подводного озера — искажённый свет дрожал, скользил по стенам, будто по ту сторону воды кто-то смотрел на них. Древний. Безликий. Чужой. Драко прислонился к резным перилам, как к последней опоре. В его пальцах тлела сигарета — он держал её небрежно, почти устало, словно дым был частью его самой утомлённой мысли. Ни на кого не смотрел. Только на огонёк, растворяющийся в сыром полумраке. Сегодня он позвал Тео — зная заранее, что тот придёт. В такие вечера, когда страх не гремит, а шепчет — тянет туда, где можно молчать рядом. Где можно не притворяться. Тео устроился на перилах рядом, балансируя на тонкой грани между спокойствием и внутренним напряжением. В его позе было что-то хищное и в то же время обречённое: как у того, кто знает, что проиграл, но ещё держит меч в руке. Сигарета медленно тлела в пальцах. В этой тишине их молчание звучало тяжело, полно смысла. И пока где-то в далёкой башне Гермиона судорожно хваталась за воздух, словно каждое слово, найденное в книге, отнимало у неё по глотку жизни, Тео и Драко здесь обменивались короткими, обострёнными фразами, как бойцы, оттачивающие клинки в темноте. Сухие, острые слова, скользящие между ними без защиты. И только подводное озеро по ту сторону стекла безмолвно следило за ними, укрывая их от мира. — Сова прилетела утром, — нарушил тишину Драко. Его голос был глухой, как будто горло сжимало что-то большее, чем волнение. — Отец сказал, что будет собрание. Скоро. Он не смотрел на Тео. Глаза его были направлены вглубь озера — туда, где ничего нельзя было разглядеть, кроме мутной темноты. — С ним? Малфой кивнул едва заметно. Тео не сразу ответил. — Это было ожидаемо. После того, что случилось в Колчестре. Драко дёрнулся: — Я не просил этого. Отец… он сказал, что я «уже в круге». Понимаешь? Что я не войду туда — я уже там. Как будто всё решено за меня, и спросить забыли. А я — я просто… да блядь, я даже не знаю, каково это. Сигаретный дым стелился в застывшем воздухе. Пахло сыростью, камнем и медленно тлеющим страхом. — Знаешь, что самое забавное? Он сказал это как будто… я блядь уже там, понимаешь? Стою в чертовой маске среди них, на побегушках. Тео затянулся медленно, будто вдыхал яд, и молча выдохнул в потолок. Он не комментировал. Не жалел. Только смотрел на друга, в котором всегда было больше позы, чем реальности — но сейчас вся поза испарилась. Остался только мальчишка с слишком белыми руками, которые скоро уже не отмоются. — Ты боишься, это нормально. — А ты — нет? —голос прозвучал чуть громче, чем планировал Драко. — Ты не знаешь, что это — расти под взглядом Люциуса Малфоя. Там каждый жест — как приговор, каждая тень — как напоминание о твоём долге. Тео сдвинул губы в тусклую, почти незаметную усмешку. — У меня тоже есть отец, — сказал он ровно. — Просто он давно перестал на меня смотреть. Возможно, после последнего собрания он понял: надежды напрасны. Заметили — тебя. Меня — оставили в тени. Драко слабо покачал головой. — Иногда я завидую тебе. Тебя хотя бы не держат на цепи гордости. Тео усмехнулся, сухо, безрадостно: — Меня держат на цепи крови. Мы просто разные звенья одной и той же цепи. Драко долго молчал, сжимая сигарету в пальцах. — Всех нас держат, как и любого из по-настоящему чистокровной семьи. Тео повернулся к нему — глаза в полумраке были тёмными, как вода за стеклом. — Разница только в том, — тихо сказал он, — что я уже принял: я — не их продолжение. Я, может быть, сгорю. Но не стану их оружием. — А если выбора не будет? Тео не ответил. Просто снова поднёс сигарету к губам, вдыхая дым, будто тот мог затушить растущую в нём пустоту. Тишина повисла между ними тяжёлым свинцом. — Ты правда веришь, что можно выйти живым? — горько усмехнулся Драко, отворачиваясь. — Нет. Но я смогу затянуть за собой кого-нибудь ещё. Или открыть дверь для кого-то, у кого хватит духа выйти. Возможно, это не я. Возможно — ты. Или кто-то другой. Неважно. Драко молчал. Его лицо было пустым, выжженным. Он медленно затушил сигарету о перила. Его рука дрожала едва заметно. — Мне пиздец как страшно, — выдохнул он. И в этих словах не было ни позы, ни гордости — только обнажённая до крови правда. Тео кивнул. Спокойно. Без жалости. Без обещаний. — Страх — это нормально, — сказал он. — Только не позволяй ему говорить за тебя. Даже если он единственный, кто шепчет. Драко взглянул на него — долго, хмуро, почти с горечью. И вдруг хрипло усмехнулся: — Когда ты успел стать ебаным философом? Тео бросил окурок в воду. Огонёк вспыхнул на миг — и исчез, без следа, в чёрной глубине. — Когда понял, — тихо сказал он, — что от своей тени не спрячешься. И от самого себя — тоже. Тео бросил последний взгляд на запотевшее стекло веранды. Там, как всегда, отражалась не его тень, а нечто другое — размытое, чужое, будто застывшее по ту сторону стекла задолго до него. Он уже собирался уйти. Если бы ушёл всего на пару секунд раньше — возможно, этот вечер пошёл бы совсем другим путём. Но именно в тот момент, когда он развернулся к выходу, в дверном проёме появилась высокая фигура — походка лениво-уверенная, движения пропитаны лёгкой бравадой, как у человека, которому всё вокруг принадлежит по праву. — Куда так спешим, мрачный всадник? — лениво усмехнулся Забини, распахивая двери с таким видом, будто входил в личную приёмную. Тео чуть вскинул бровь, задержавшись на мгновение. Он выдохнул медленно, почти устало — без раздражения, но и без особого желания ввязываться в новый разговор, после тяжелого послевкусия предыдущего. — Я иду дышать. Это всё ещё не запрещено в школе? — усмешка заиграла на его губах. — Пока не введён указ номер шестьсот сорок три, — протянул он в ответ и его губы растянулись в ухмылке. — Мы соскучились по твоей недовольной роже в нашей гостиной, Нотт. — Тео, будь лапочкой, не уходи, — Пэнси появилась неожиданно, как всегда — в обрамлении звона браслетов и шелестящей ткани дорогой мантии. Дафна следовала за ней тенью, как будто была не рядом, а чуть в стороне — как всегда, чуть холоднее, чуть наблюдательнее. Пэнси тихо подошла к Тео, почти не касаясь пола. На секунду замерла рядом, а потом без лишних слов склонила голову ему на плечо, легко обвив его руку своими пальцами, как будто искала в нём опору — или предлагала её. — В этой гостиной так скучно, когда никто не устраивает маленькую трагедию, — протянула она лениво, улыбнувшись в уголке губ. — То есть — когда я ухожу, — уточнил Тео, усмехаясь и садясь на край дивана, словно вовсе не планировал надолго здесь задерживаться. — Именно, — подтвердил Блейз, не поднимая взгляда от своей сигареты. — Твоё лицо — лучший барометр политической обстановки. Пара колкостей, пара ленивых улыбок — типичный Слизерин: тихая война под обёрткой дружбы. Разговор лениво скользил по поверхности: кто-то подколол кого-то за проваленное заклинание, кто-то пересказал сплетню о шестикурснике, которого Амбридж заставила вручную переписать Устав на семьдесят страниц пергамента. Смеялись негромко, перебрасывались шутками — лёгкое, почти бездумное течение. И вдруг, почти не меняя интонации, но странно сместив воздух в комнате, Пэнси тихо сказала: — Сегодня утром в нашем поместье был устроен завтрак. Частный прием. Она не смотрела ни на кого — только в пламя, словно искала в нём слова. — Люциус Малфой. Эйвери-старший. И ещё пара человек, которых мама даже не узнала. Разговор оборвался. В комнате повисла глухая тишина, даже дым от сигарет словно замер, тяжело крутясь под потолком. Пэнси сделала паузу — долгую, как шаг над бездной. Потом, не отрывая взгляда от огня, добавила: — Мама сказала… отец буквально вытолкнул её из зала. Велел подняться наверх. Только теперь она перевела взгляд — не на Тео. Не на Блейза. На Драко. — Он отгородил хозяйку дома, чтобы провести встречу с мужчинами, которые, как мы все понимаем, не ради пирогов и чая собираются. Губы Пэнси дрогнули — то ли в усмешке, то ли в жесте защиты. Но голос её остался странно ровным: — Мама сказала… на Люциусе лица не было. Драко медленно, почти задумчиво потушил сигарету о край пепельницы, как будто этот жест мог перечеркнуть реальность. Его взгляд скользнул за окно — туда, где начиналась ночь. — Они больше не притворяются, — серьезно сказал он. — Им нечего скрывать перед своими. Перед теми, кто давно продал душу… и так и не получил расписку. Блейз молча провёл ладонью по шее, стискивая пальцы в кулак. Дафна не сказала ни слова — только плотнее закуталась в свою тёмно-зелёную шаль, словно в комнате стало холоднее. И только Тео сидел так же, как прежде: облокотившись на спинку дивана, пальцы рассеянно скользили по подлокотнику. Но в его лице было что-то новое. Меньше тени. Меньше страха. И странное, тяжёлое спокойствие — как у того, кто понял, что дорога давно начертана. И выбора уже нет. Нотт вышел из сырого полумрака гостиной Слизерина с ледяной ясностью в голове. Ясность, которая не приносит облегчения. Туман, что так долго стлался внутри, наконец рассеялся… И то, что осталось — было хуже любого забвения. Он шёл по коридору медленно, неслышно, будто чувствовал: за следующим поворотом ждёт нечто. Не Пэнси — с её плохо скрываемым страхом, завёрнутым в бархат голосов. Не Драко — с его встревоженным молчанием. Он больше не хотел слышать эти голоса. Голоса, за иронией которых всегда прятались приговоры крови. Голоса, в которых он узнавал себя. «Ты — часть рода. Ты — наследие. Ты — должен». Нет. Он хотел тишины. Не той, что разливается по пустым коридорам Хогвартса ночью, а той — настоящей, тяжелой, безмолвной, как камень на груди. Тишины, в которой можно не быть Ноттом. Не быть наследием. Не быть кем-то ещё. Хотя бы на мгновение. Теодор толкнул дверь в гостиную. И замер на пороге. Казалось, само пространство на мгновение сжалось — вдохнуло и не осмелилось выдохнуть. Пламя в камине трепетало, бросая на стены дрожащие тени. За широким диваном колыхалась тяжёлая занавесь — мягко, будто дышала вместе с замком. А в самой сердцевине этой затаённой тишины, как в сердце, готовом разорваться от одного неверного движения, — она. Грейнджер. На краю дивана, склонившись вперёд, ноги подогнуты под себя. Сгорбленная, хрупкая в этом свете, словно могла исчезнуть вместе с последним треском поленьев. Пальцы вцепились в обложку книги — побелевшие, с натянутыми костяшками. И тогда он увидел. Фолиант. Его фолиант. В её руках. Тот самый. С подрезанными краями и иссечённым временем корешком. Открыт на нужной странице. Он понял сразу. По тому, как смотрела на него она. Не как на того, кого хочется понять. А как на того, чью правду… страшно принять. Глаза их встретились. Нет — врезались. Как лезвия. Её дыхание сбилось — почти слышно. Она не прятала вины. Но и не пыталась извиняться. Лишь… держала книгу, словно факт. Будто то, что прочитала, связало её с ним чем-то необратимым. Он на секунду прикрыл глаза в усталом жесте, а потом вошёл в гостиную медленно, будто каждое движение отмерял заранее. Один шаг. Второй. Шорох ткани мантии. Звук его подошвы по камню, приглушенный ковром. Молчание между ними теперь было громче, чем весь шум Большого зала. Он не спрашивал, как она её нашла. Он не спрашивал, зачем она открыла. Он просто смотрел. И когда оказался ближе, голос его прозвучал низко: — Ты её читала. Не вопрос. Приговор. Гермиона кивнула. Почти виновато. Но все же, в этом кивке была не вина — выбор. — Я…да — она запнулась. — Ты подчёркивал те абзацы? Теодор не ответил. Глаза его не отрывались от неё. Он устало опустился в кресло, напротив, не сводя с ее лица глаз. Язычки пламени камина плясали, отбрасывая тени на стены. Гермиона всё ещё держала фолиант на коленях. Открытый. Но ощущение, что его страницы продолжали шептать, не отпускало. Она сжала пальцы. Медленно, осторожно — как будто одно неловкое движение может сорвать заклинание тишины между ними. — То, что ты прятал тогда… — её голос был чуть хриплым от волнения. — В Выручай-комнате. Ты тогда… — Она сглотнула. — …ты сунул это в карман, когда я вошла. Она подняла глаза, и остановила на его пальцах. — Это было оно? — кивок головой на кольцо. Секунда — ничего. Потом — вдох. Медленный, опасный. Тео чуть опустил подбородок, не отводя взгляда. — Ты внимательная, — проговорил он глухо. — Идиотская черта. Особенно сейчас. Он снова замолчал, будто взвешивая — сколько сказать, и чтобы не разорвалось что-то внутри. — Да, — сказал он наконец с выдохом. Просто. Голосом, от которого по её коже снова пробежали мурашки. — Это фамильное кольцо. Он вытянул руку. Сжал пальцы. Повернул запястье, чувствуя его вес даже сейчас. — Родовой артефакт. В роду Ноттов — по мужской линии. Передаётся в момент, когда ты… «достоин». Он усмехнулся, провев большим пальцем по кольцу, которое больше напоминало перстень. Гермионе показалось, что это был горький смешок. — В моём случае — когда мне было пятнадцать. Подарок. На день рождения. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки от мысли о том, что осталось недосказанным и спрятанным за его молчанием. — Ты хочешь избавиться от него? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но всё равно вышло тихо. Почти шёпотом. Он снова встретился с ней взглядом. Без маски. Только он. Таким, каким никто не должен был его видеть. — Хочу? — он усмехнулся, и это была та самая усмешка, в которой прятались выжженные нервы. — А я даже не знаю. Грейнджер. — Теод… — Если я избавлюсь от него —он бросил взгляд на кольцо, что теперь вертел в руке, —я потеряю не только фамилию. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Говорил так буднично, будто рассказывал про потерянную, накануне, тетрадь. — Я потеряю защиту. Потеряю власть. Контроль. Потеряю… всё, что позволяло мне оставаться частью этой системы. — Но ты ненавидишь эту систему… — тихо ответила Гермиона. — О,а ты меня знаешь?— сарказм лился из уст, но она пропустила его, вопрошающе посмотрев на слизеринца. — Да. Но я в ней вырос,— выдохнул он. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Словно пытался вычитать в её глазах ответ, услышать который было бы опаснее, чем промолчать. — Больше никогда не трогай мои вещи без разрешения, Грейнджер, — проговорил он низко, с едва сдерживаемым раздражением. — Я почему-то думал, что хотя бы у тебя хватит мозгов на такую элементарную вещь. Она вскинула подбородок, выдерживая его взгляд с вызывающим спокойствием, хотя прекрасно понимала — она пересекла черту. Тео был прав: она не имела права лезть в его вещи. И сейчас, когда он только начал приоткрывать перед ней дверь, когда между ними наконец завязался какой-то хрупкий, напряжённый диалог, идти на конфликт было не просто глупо — это было безрассудно. — Скоро патрулирование, — спокойно произнесла Гермиона, вставая и демонстративно возвращая фолиант туда, откуда взяла. — Я переоденусь и подойду. Надеюсь, это не требует твоего особого разрешения, Нотт? Не дожидаясь его ответа, она прошла мимо, оставив за собой лишь глухую тишину и его взгляд, который жёг спину ещё долго после того, как она скрылась из комнаты. «Черт. Черт. Черт. Черт. Блядь. Это была ошибка. Ошибка за ошибкой с того момента, как впустил её в ту комнату. Как не отреагировал, когда почувствовал магию, дернувшую пространство из-за долбанного любопытства. Как не спрятал кольцо достаточно быстро. Как позволил ей остаться. Дерьмо. Она видела больше, чем должна была. Она узнавала больше, чем было дозволено. Она читала его фолиант. Его. Мать его, фолиант. Те страницы, которые он никогда не собирался показывать даже себе. Куски сознания, вырванные между сном и голосом в голове, между страхом и злостью, между потом и кровью. И она сидит перед ним, поджав чертовы ноги под себя так невинно, держа ручками, мать его, буквально проводник темной магии. Кровной магии. Говорит так, будто имеет право. Смотрит так, как будто не боится. Не боится его. Не боится темной магии. Не боится, что он сорвётся, потому что он может, мать его, сорваться, имея на это полное право — и она этого не понимает. Или понимает. Но всё равно здесь. Это бесит. До судорог в пальцах, которые хочется скрутить на хер. До боли в челюсти, которую он сжимает так, чтобы не сказать слишком много. Куда больше? Он не должен был показывать ей эту сторону. Грязнокровке. Он сам себе повторял это, мысленно произнося это голосом отца. Грязная. Неправильная. Упрямая. И всегда праведно уверенная в том, что имеет право лезть не в свое дело. Иногда, в такие моменты как этот, он хотел бы накричать на неё. Толкнуть. Заставить уйти. Он смотрел на неё. И понимал: он не может её оттолкнуть. Не сегодня. — повторял он себе каждый раз, когда она переходила грань. Грань? Это уже не просто допущение. Это треснувшая граница. И в эту трещину — просочилась Гермиона Грейнджер.» Спустившись по винтовой лестнице в тишине, Гермиона задержалась у последней ступени. Вечер был холодный — даже в коридорах чувствовался сквозняк, словно сам замок ворочался на костяках своих тайн. На ней были обычные тёмные джинсы, чуть облегающие, простые. Серая водолазка подчеркивала талию и плечи, а сверху — её мантия, накинутая небрежно, как защита. Или маска. На шее — мелкий серебристый кулон. Почти незаметный. Волосы она не собирала — позволила им мягко спадать на плечи. Как и раньше. Тео всё ещё сидел на диване, погружённый в собственные мысли, чуть склонив голову, глядя в трепещущее пламя. Когда она спустилась, он поднял глаза. Повернулся к ней — молча. И не сказал ни слова. Только взгляд его скользнул по ней — неторопливо, почти лениво, без грубости. Будто отметил для себя каждую мелочь: простоту её одежды, лёгкость шагов, волосы, слегка сдвинутые на плечо. И особенно — ту странную, притягательную простоту. Как будто она и не пыталась произвести впечатление. И от этого — производила его сильнее, чем все нарочитые жесты мира. — Ты готова, или тебе нужно ещё время, чтобы порыться в чужих вещах? — наконец бросил он спокойно, как будто и не было их предыдущего разговора. Гермиона поджала губы, накидывая мантию чуть плотнее. — Начнём с третьего этажа? У библиотеки, — произнесла она ровно, демонстративно игнорируя его сарказм. Тео лениво хмыкнул, уголок рта дёрнулся в издевательской усмешке: — Что, снова потянуло в Запретную секцию? Или ты теперь действуешь просто по привычке? Гермиона взглянула на него искоса, чуть приподняв бровь, и прошла мимо чуть ближе, чем следовало бы. Тео медленно обернулся ей вслед, прищурившись, словно пытаясь понять: Словно пытался понять: ты это нарочно, Грейнджер? Или просто настолько невыносима от природы? — Осторожнее, — проговорил он лениво, с напускной заботой. — Некоторые книги могут укусить. Особенно если их владельцы не в духе. Гермиона даже не замедлила шаг, распахивая дверь перед собой. — Особенно если владельцы книг — высокомерные слизеринцы с отвратительным характером, — спокойно бросила она через плечо. Тео усмехнулся — негромко, почти одобрительно. В тусклом свете коридора это прозвучало как признание небольшого поражения. И он последовал за ней — не торопясь, шаг в шаг. Он усмехнулся. Не громко. Не нарочито. Но в тусклом свете коридора это прозвучало как хищная уступка. Они молча свернули в следующий коридор — длинный, тёмный и совершенно бесполезный, если не считать возможности ловить здесь нарушителей. В окнах клубилась вечерняя мгла, идеально подходящая настроению Нотта. Шаги отдавались глухим эхом от холодных стен. Слева на стене мрачно висел герб Поттеров, справа — витражное окно, изображающее знаменитую историю о трёх братьях и их неудачных попытках переиграть смерть. — Знаешь, Грейнджер, — лениво протянул Тео, нарушая молчание, — твоя тишина так громко о чём-то кричит, что у меня уже голова начинает болеть. Гермиона бросила на него косой взгляд, прищурившись: — Это ты так пытаешься начать разговор, Нотт? — Нет, — мгновенно парировал он. — Это была жалоба. Или комплимент, если очень хочется. Сама решай, что тебе больше нравится. Гермиона лишь едва заметно усмехнулась, не успев ответить, как слева за поворотом донёсся глухой металлический стук. Будто кто-то неудачно пытался освоить азы шпионажа и провалился на первой же попытке. Они замерли одновременно, прислушиваясь. Коридор, ведущий к лестнице на четвёртый этаж, почти никогда не освещался, потому что нормальные люди предпочитали ходить другими путями. Именно поэтому Гермиона и включила его в маршрут патрулирования, уверенная, что кто-нибудь обязательно воспользуется такой очевидной лазейкой. — Слышишь? — тихо спросила она, останавливаясь и прислушиваясь. — Нет, Грейнджер, — иронично прошептал Тео в ответ, вытаскивая палочку. — Слышу. И если они делают то, что я думаю — то мне будет… завидно, — добавил он без эмоций. Они свернули за угол — и картина предстала во всей красе: двое студентов — шестикурсники, если память не подводила Гермиону, — были прижаты друг к другу у стены. Рубашка парня была расстёгнута до груди, галстук болтался сбоку, ремень расстегнут а пальцы девушки медленно пробирались к его воротнику. — О, Мерлин, — тихо выдохнула Гермиона, мгновенно покраснев. — Ну, по крайней мере, они не занимаются тёмной магией, — лениво заметил Тео. Он сделал шаг вперёд, громко кашлянув. — Как мило. Рассчитывали, что никто не придёт, раз Амбридж не в замке? А пришли. И хуже того — мы оба. Парочка замерла, как олени под светом палочки. Парень попытался застегнуть рубашку, запутавшись в пуговицах и спешно подтягивал штаны. Девушка схватила галстук, будто он мог как-то вернуть ей репутацию. Теодор веселился, в его глазах играли искорки. — С-староста… Нотт… — начала она, голос дрожал. — Это я, да, — важно кивнул Тео, с самым серьёзным видом, который только мог изобразить. — И ты только что потеряла двадцать баллов своего факультета. Зато не успела потерять дев… кхм, кое-что еще. — добавил он, нарочито прочистив горло вместо того, чтобы договорить. — И с Гриффиндора, — добавила Гермиона, строго, пряча лицо в тени его плеч. — Двадцать пять, — сказал Тео, кивнув в сторону гриффиндорца подбородком. — Он был почти без штанов. Это отягчающее. Парочка, не дожидаясь продолжения, торопливо ретировалась по коридору, натягивая одежду на ходу. Наступила тишина. Тео повернулся к Гермионе, не торопясь, с видом человека, который только что стал свидетелем гротескной сцены и явно не собирался отпускать это просто так. И не пропустил румянец, разлившийся по её щекам. — Поразительно, — протянул он лениво. — Книги без спроса — да легко. Тайные фолианты, заклинания крови, вторжение в чужое пространство — ты даже не моргнёшь. Но стоит кому-то сунуть язык куда-то не в учебник — и ты краснеешь, как первокурсница на балу. — Это не… Я не… — начала Гермиона, но он не дал ей договорить, уже предвкушая. — Скажи честно, — продолжил он с невозмутимым видом. — У тебя, случайно, нет неразрешённого гештальта на тему поцелуев? Я с пониманием отнесусь. Практика решает. Могу помочь. Она сглотнула, прикусила губу и демонстративно посмотрела в сторону, стараясь не встречаться с его глазами — особенно сейчас, когда он звучал чертовски спокойно и абсолютно нагло. — Ты невозможен, — пробормотала она, проходя мимо. — Это правда, — с удовлетворением подтвердил Тео, двинувшись за ней с ленцой, — но, согласись, я вношу разнообразие в твою сверхупорядоченную моральную реальность. Патрулирование шло своим чередом, но между ними явно сменилось напряжение. Если раньше это была верёвка, натянутая до звона, то теперь — искра, перебегающая от плеча к плечу, от взгляда к полу-взгляду. И Тео, конечно, делал вид, что это его совершенно не волнует. Почти успешно. Они прошли уже два этажа — и вдоль, и поперёк. Коридоры вычищались, как поле после битвы: пусто, тихо, разве что где-то вдалеке хлопала дверь очередного класса от сквозняка. На четвёртом этаже, у трофейной комнаты, они снова наткнулись на него. Того же мальчишку, что и неделю назад. Старенькая модель «Чистомёта» в руках, глаза горят. — Ты издеваешься? — спросил Теодор, едва сдержав нервный смешок. — Я просто… подумал, что если выбрать правильный угол захода, полёт… — начал он торопливо. — Здесь низкий потолок и три портрета с натянутыми нервами! — отчитала Гермиона. — Ты хочешь столкнуться с сэром Девереллом в полёте? Он и так проклят! — Мальчик амбициозный, — лениво заметил Тео. — Жаждет покорить небеса… или потолочную лепнину. — Ещё одно нарушение, и я передам твоё имя профессору МакГонагалл, — строго сказала Гермиона. — Бедный ребёнок, — наигранно проговорил Тео, когда мальчишка ретировался с метлой наперевес. — Его тяга к полёту драматична почти как наша тяга к адекватности. Гермиона закатила глаза, но губы дёрнулись. Они свернули в последний на сегодня коридор, уже приближаясь к завершению обхода, когда за одной из гобеленовых ниш послышался тихий смешок. Потом — чьё-то дыхание. Потом — голос. — Лаванда? — Гермиона замерла. Вынырнув из-за угла, она застыла на месте. — О, Мерлин… Браун сидела на подоконнике, прижавшись к какому-то парню, которого Гермиона не сразу опознала. Верхние пуговицы рубашки Лаванды были расстёгнуты, а рука — на чужом плече. — Серьёзно? — выдохнула Гермиона. — Это уже вторая за ночь! Что за день открытых чувств, в конце концов? — Грейнджер, не злись, — сказал Тео, вытягивая палочку и прищурившись. — Это же прекрасно. Любовь. Страсть. Недостаток самоуважения. Идеальный набор. — Лаванда! — уже громче сказала Гермиона. — Сейчас почти отбой. Ты нарушаешь правило по времени и по… всему остальному. — Это не то, что ты думаешь! — воскликнула Браун, поспешно отпрыгивая от своего спутника. — Что, не было планов поцелуев на подоконнике? — вмешался Тео. — Значит, это было упражнение по дыханию. Рабочее, спору нет. — Десять баллов с Гриффиндора, — выдохнула Гермиона. — Предлагаю пятнадцать, — невозмутимо добавил Тео. — Учитывая драму, постановку и перспективу будущей беременности. Надо поддерживать планку. Парочка молча сбежала, оставляя после себя сладковатый шлейф духов, смущения и униженной гордости. Они остались вдвоём. Тео покачал головой, оглядывая коридор, будто проверяя, не выскочит ли из-за угла ещё один любовный дуэт. — День плотный, — подытожил он. — Мы не просто старосты. Мы — крылатые карающие. Стражи морали. Убийцы гормональных надежд. Гермиона фыркнула, наконец позволив себе улыбнуться. Мне нравится такой Тео. Они пошли дальше. И на этот раз — шаг в шаг. Они молча прошли вдоль вытянувшихся в темноте коридоров — старых, холодных, будто впитавших в себя дыхание вечера. У подножия винтовой лестницы, ведущей к Астрономической башне, они остановились. Коридор был пуст. Каменные стены отбрасывали мягкие тени, мозаика под ногами поблёскивала в слабом свете, а тишина тянулась вязко, как заклинание, не требующее слов. Только шелест их мантий нарушал спокойствие — едва уловимый, почти интимный, как дыхание спящего замка. Теодор провёл пальцами по перилам — медленно, будто проверяя, не раскрошится ли на ощупь камень под ладонью. Затем бросил взгляд через плечо — мимо неё, не на неё. Но достаточно близко, чтобы она почувствовала: он всё видел. — Если ты, конечно, не спешишь обратно в свою моральную цитадель, — тихо сказал он, словно в полголоса, — могу предложить вариант: подняться. Посмотреть на звёзды. Или на тьму. Что кому ближе. Он мысленно пнул себя, потому что не заткнулся вовремя, все-таки предложив ей подняться туда с ним. Усложняя все еще сильнее. Гермиона чуть повернулась к нему. На секунду замерла, раздумывая. Откажи. А потом так же тихо, почти незаметно, кивнула. — Всё равно не спится. Голос был тихий, ровный, но в нём прозвучало больше, чем в любом «да». Она злилась на себя из-за этого, но рядом с ним ничего не могла с собой поделать. Его губы дрогнули. Не в улыбке — в почти-улыбке. И он первым шагнул вверх. Без приглашения. Без оглядки. Просто зная, что она идёт следом. Каждая ступень поднимала их выше в прохладу. Воздух становился чище, тоньше, как стекло, в которое нельзя дышать слишком резко, чтобы не разбить. Когда они вышли на вершину, ночь развернулась перед ними полной тишиной. Небо раскинулось, будто чаша, налитая звёздами. Холодный лунный свет стекал по камню башни, очерчивая фигуры, делая их сюрреалистичными, нереальными. Теодор легко взобрался на край парапета, устроившись, как всегда, на своём месте — спиной к холодной колонне, как к чему-то стабильному. Он не смотрел на неё. Просто вытянул из внутреннего кармана сигарету, закурил с тем медленным, выверенным движением, в котором не было нужды — только привычка. Привычка держать что-то в пальцах, когда внутри дрожит то, что держать невозможно. Дым поднимался вверх — рвался, ломался на ветру, словно мысли, которым не позволили оформиться в слова. Он молчал, время от времени затягиваясь. Гермиона встала рядом. Не вплотную — но и не напротив. Между ними осталось пространство — но уже без четких границ. Она оперлась ладонями о камень, ледяной от ночи, глядя куда-то в беспорядок звёзд над головой. Но сама была обернута не к небу — к нему. К его силуэту, затенённому луной, к пальцам, крепко сжавшим сигарету — будто та была не вредной привычкой, а якорем. Продолжением того спокойствия, которое он носил на поверхности, чтобы прятать всё, что копилось под ним. Тишина была не пустой. Она дышала. Наполненная чем-то хрупким, едва уловимым — тем, что ещё не было сказано, но уже существовало. Между ними. Гермиона смотрела не прямо. Только краем глаз, удачно скрываемых прядью кудрявых волос. Но этого было достаточно, чтобы снова заметить: он не носит кольцо. Почти никогда. Она запомнила его — тяжёлое, с гравировкой на черном камне, с тихим, давящим весом древней магии. В его руках, у камина, оно будто дышало. Но не здесь. Он его не надевал. Как будто сам не хотел чувствовать его на себе. Он не отпускает его — но и не подпускает близко. Так же, как и её? В груди нарастало что-то бесформенное — тяжёлое, горячее, слишком живое. Словно чувства, которые так долго прятались между страниц книг и поверхностью правильных решений, теперь искали выход. Сколько ей хотелось спросить. Сказать. Выговорить всё — прямо, точно, по всем правилам логики. Они ведь не могут вечно жить в этой зыбкой неопределённости. Это нелепо. Это… изматывает. Это сводит с ума. "Ты же гладил меня по спине. Там, в 'Трёх метлах'. Не случайно. Не рассеянно. Ты знал, что делаешь. Твои пальцы двигались уверенно — как будто ты имел на это право. И это было не хуже заклинания. Потому что рядом сидел человек, который считал, что может стать мне кем-то большим. И я… я когда-то так думала тоже." Она тихо выдохнула сквозь сдержанную усмешку — колкую, больше на защиту, чем на насмешку. Звук вырвался сам собой. И он, конечно, услышал. "Ты знаешь, что между нами что-то происходит. Ты чувствуешь это — так же, как я. Но каждый раз, когда я пытаюсь назвать это — ты отступаешь. Или бросаешь очередную фразу, которой всё превращаешь в игру, в дым, в сарказм. И снова прячешься. А я… остаюсь." Злость щекотала под рёбрами — на себя, за то, что позволяет это. На него — за то, что продолжает. На весь этот абсурд, в котором чувства живут в полусловах, во взглядах и в молчании, от которого хочется кричать. "Зачем я смотрю на него так часто? Зачем замечаю, как он стряхивает пепел — медленно, точно, будто вымеряет каждый жест? Зачем запоминаю, носит ли он кольцо? Почему мне вообще важно, когда он его снимает?" "Да что с тобой такое?" — пронеслось в голове. — "Ты же умная. Ты всегда разбиралась, что правильно, а что нет." А теперь — она не могла спрятаться ни за принципами, ни за знаниями. Потому что всё стало слишком живым. Слишком настоящим. Но она молчала. Потому что знала: стоит сделать один шаг — и эта тишина, в которой они ещё рядом, разрушится. И на её месте вспыхнет что-то другое. То, что уже невозможно будет остановить. И что они оба, возможно, не смогут объяснить. *В его голове* Она молчит. Типичная Грейнджер. Стоит, будто высчитывает траекторию падения кометы, хотя оба знают —не небо она изучает. Так же, как он делает вид, что увлечён дымом. Будто сигарета — единственное, что заслуживает внимания. Смешно. Жалко. Он чувствует её не кожей — воздухом. Словно между ними натянута тугая струна, и каждый вдох — это попытка не задеть её пальцами. Чёрт. А я же, конечно, известен своим умением держаться на грани. Мастер самообладания. Прямо ебанный образец. Потому что стоит ему посмотреть на неё хоть секунду дольше — всё сорвётся. Опять. Зачем ты здесь, Грейнджер? Он крутит сигарету между пальцами, как бомбу замедленного действия. Просто, чтобы руки были заняты — потому что если не сигарета, то это будет она. А до этого лучше не доводить. Что ты хочешь услышать? Что, блядь, ты хочешь, чтобы я сказал? Почему ты не спросишь? Про тот вечер. Про то, как я водил пальцами по твоей спине. По пояснице. Не случайно. Не мимоходом. Там, в «Трёх метлах», пока твой рыжий благородный приятель глотал слюну с видом обиженного пса пытался зацепить твой взгляд и поймать твое внимание. Смешно. Смешно и жалко. Он мог бы убедить себя, что это был протест. Или слабость. Или желание. Но не скажет. Потому что если скажет — всё станет по-настоящему. А по-настоящему он не умеет. Он умеет — держать. Контроль. Дистанцию. Себя. Оттолкни её, Нотт. Сейчас. Скажи что-нибудь мерзкое. Едкое. Ядовитое. Ты умеешь. Ты всегда умел. Отправь её к чёрту. Пусть уходит. Пусть считает, что ошиблась. Что он — мразь. Это безопаснее. Для него. Для неё. Но он даже не поворачивает головы, просто выдыхает — медленно, будто дым можно использовать как броню. Наклоняет голову чуть в сторону, как будто слушает ветер. Но на самом деле он слушает её дыхание. Замечает, как волосы дрогнули от порыва. Как лунный свет ложится ей на щеку. Как пальцы сжаты в кулак — точно так же, как его, когда он пытается не сорваться. Словно они оба — запертые сосуды, в которых слишком много несказанного. Окурок вылетел из его пальцев, исчез за парапетом, как будто и не существовал вовсе. Искра — миг и пепел. Как всё между ними. Как всё, что не должно было начаться. — Ты ведь знаешь, что это неправильно, — сказал он, тихо, почти без эмоций. Словно говорил не ей, а себе. Констатация факта. Гермиона обернулась. Без удивления, но внутри всё сжалось. Потому что она знала, что будет дальше. — Я знаю, — выдохнула она. Голос был почти ровным. Он резко повернулся к ней, сев полуоборотом к колонне, свесив ноги с парапета. Глаза в глаза. Как будто выстрел. Без прицела. — Тогда почему ты здесь, Грейнджер? Тебе больше нечем заняться? Играешь в спасителя? — Ты сам предложил подняться сюда, — ровно ответила она. — Ты знаешь, о чем я. Она поежилась от порыва ветра, то ли от холода с его стороны. — Потому что, если я уйду, это ничего не изменит. Я всё равно буду думать. — О чем? «О тебе» — Обо всем этом. Он усмехнулся — настолько криво, что усмешку легко было спутать с гримасой, как от боли. — Прелестно, — протянул он, — думать о том, чего не должно быть. Особенно тебе, Грейнджер. Ты же всегда была за правила. За добро, свет и морально одобренные выборы. А теперь вот стоишь здесь, в ночи, на башне, со мной. Великолепное падение. Почти поэтичное. Она молчала. Он явно атаковал ее колкостями, чтобы отдалить. Сразу же, как шагнул сегодня ближе. В его стиле. Потом, тихо, как будто сама не была уверена в праве на эти слова, произнесла: — Иногда… — она оперлась о парапет, чувствуя под ладонями холод, будто сама башня пыталась отгородить её от него, — иногда то, чего не должно быть… это единственное, что по-настоящему живое. Он смотрел на неё. Долго. Без снисхождения. Без пощады. Будто пытался решить — ударить словами или промолчать. Он делал и то, и другое — одинаково болезненно. Спрыгнул с парапета, оттряхнув руки. — Я тебя не звал, Грейнджер. Не просил. Не открывал ни одной, чёрт возьми, двери. Ты сама ввалилась. Сама сунула нос, куда не надо. Сама решила, что у тебя есть право спрашивать, трогать, влезать — как будто всё, что не под замком, можно разобрать по частям. Он шагнул ближе, коротко. Голос стал ниже. — Я тебе не проект. Не ребус. Не твой вечерний моральный квест по спасению сломанных. Поищи кого-нибудь попроще — желательно без багажа, фамильных проклятий и голоса в голове. Твой рыжий вполне подойдет, хотя не ручаюсь за его фамильными проклятиями. — Но ты и не отталкиваешь, — ответила она спокойно. Без вызова. Просто… по-настоящему. Также по-настоящему, как тогда танцевала под маггловскую песенку тут, совершенно одна. Прямо в точку. Он качнул головой — коротко, с хриплой усмешкой, словно сам над собой. Пальцы скользнули в карман мантии, и через секунду в руке оказался серебряный порт-сигар. Движения были ленивыми, почти равнодушными — но в них сквозила привычная точность. Он щёлкнул крышкой. Достал вторую сигарету. Именно в этот момент она не смогла отвести взгляда. Что-то в этом — в лёгком наклоне головы, в том, как тонкие пальцы коснулись серебра, в том, как он не смотрел на неё, но знал, что она смотрит — было опасно красиво. Она даже не заметила, как перестала дышать. Гермиона не любила запах сигарет. Но рядом с Теодором Ноттом, она была не против раствориться в нем. — Не заблуждайся. Я удерживаю себя каждую минуту, от того, чтобы этого не сделать. Движение пальцами — чёткое, почти ленивое. Огонёк на кончике сигареты вспыхнул, озарив его черты на секунду — и погас. — Я уничтожаю всё, что подбирается слишком близко. И ты не будешь исключением. Никаких особых правил для лучшей ученицы. Если ты думаешь, что вытащишь меня за руку из этой ямы — будь готова, что я утоплю тебя первым. Она не знала, что ответить, но ощущая, что с каждым словом он отдаляется от нее, она инстинктивно двинулась ближе. Он не отпрянул. Но напрягся. Словно удерживал что-то зубами. Или когтями под кожей. — Ну, дерзай. Дай мне повод. Полшага — и я скажу всё, что сотрёт из тебя эту твою наивную веру в людей. Я обрушу на тебя всё дерьмо, которое даже себе не озвучиваю. И, если ты сейчас не уйдёшь, я сделаю так, что ты больше никогда не посмотришь в мою сторону. В голосе была угроза, но в глазах надежда. Надежда, обращенная к последнему благоразумию в ней. Как иронично: из всех голосов в голове — только благоразумие молчало. Оно должно было остановить её. Развернуть. Оттащить. Но вместо этого — шаг. К нему. Медленный. Предательски мягкий. Она не слушала его, она лишь смотрела в его глаза, и видела в них больше, чем он мог когда-либо ей сказать. Он усмехнулся — без радости. Без звука. Без надежды. — Раздражаешь, — произнёс он, будто констатацию диагноза. — До скрежета в зубах. До желания стереть твой голос с воздуха. Зачем ты лезешь туда, куда не звали? Считаешь, что всё выдержишь. Что справишься. Что сможешь вытащить меня из той бездны, в которой я, в отличие от тебя, давно чувствую себя как дома. Он затушил сигарету о камень, будто вырезал точку. И выкинул окурок за парапет — небрежно. Почти презрительно. —Не подходи ближе. Если ты сделаешь шаг — я не смогу не поддаться. Я сорвусь. А ты не переживёшь это — оно разобьёт тебя. Она смотрела на него. На этого парня, который играл в ледяное равнодушие, но дрожал изнутри от собственных границ. Это был момент, когда всё внутри неё кричало «не надо, он прав, что гонит. Развернись и уйди». Но губы не слушались. — Это угроза? — спросила она. Тихо. Почти с вызовом, вскинув свой подбородок вверх. — Нет, — выдохнул он. — Это шанс. Последний. Пользуйся, пока можешь встать и уйти отсюда на своих ногах — не на осколках. Молчание нависло над ними, как щит, натянутый между ударами. Он смотрел в лицо, которое не имел права запоминать. И запоминал. Развернулся. — Уходи, Грейнджер, правда. Пока ты — просто чужая. А не та, кого я потом буду выдирать из себя с мясом. И проклинать за то, что не остановил. Он вышел. Не бросив прощальных слов, не оглянувшись. Просто… исчез за дверью, как будто этого разговора не было. Как будто она — не стояла перед ним, не слышала этого «уходи», не вбирала в себя каждый его сдержанный удар, как плеть. Он не дал ей шанса ответить. Ни одной секунды — чтобы сказать что-то, что всё равно уже не имело значения. Видимо боялся, что оставшись на секунду дольше не выдержит. И тишина после него была глухой. Как после взрыва. Словно башня сама на мгновение затаила дыхание. Она осталась одна. На самой верхней точке замка, среди ветра, что трепал её волосы, и камня, промерзшего насквозь. И всё вокруг казалось неправдой — замедленным кадром, в котором она почему-то продолжала дышать, хотя всё остальное уже остановилось. Она подошла к парапету, пальцы чуть дрожали, когда она дотянулась до края камня. Того самого, где он только что сидел — спиной прислонившись к колонне. Теперь там была пустота. Холодная. Осязаемая. Гермиона осторожно забралась на край парапета. Села. Медленно свесила ноги в темноту, раскинувшуюся под башней. Небо над головой было глухим, как свинец. Ветер пронизывал, но она не чувствовала холода. Внутри было хуже. Тишина вернулась. Но теперь она была не звоном — а тупой глухотой. Она смотрела в ночь, но не видела звёзд. Он сказал достаточно. И она услышала. Он предупредил. Она понимала, что между ними ничего не может быть. Ни завтра, ни потом, ни в какой-то альтернативной реальности. Понимала. Но не могла с этим смириться. Она смотрела вперёд — в бесконечную темноту, и чувствовала, как внутри становится тише, как будто что-то важное окончательно замерло. И это было страшнее, чем любой страх. Она выдохнула медленно, пытаясь сглотнуть подступивший к горлу ком. Пальцы чуть сжались на камне парапета, а голова едва заметно качнулась — как будто этим жестом она пыталась стряхнуть с себя то, что невозможно унести. Завтра она снова станет собой. Той самой Гермионой Грейнджер, к которой все привыкли. Лучшей подругой. Надёжной опорой в Отряде Дамблдора. Незаменимой для Хагрида, Внимательной к Гроху. Непоколебимо смелой перед Амбридж. Той, кто знает ответы на все вопросы и всегда идёт до конца. Амбициозной. Правильной. Неуязвимой. Но не сейчас. Сейчас она просто сидела на краю старой астрономической башни, в темноте, где никто не видел её лица, и впервые за долгое время — не притворялась. Сейчас она позволила себе быть — одинокой. Уставшей. И по-настоящему живой. На темные джинсы упала соленая капля.