Часть 18

Гермиона встала до звонка. Без будильника. Сегодня без сна. Просто встала — будто её вытолкнуло на поверхность. На полу аккуратно стояли ботинки, рядом — скомканный носок, который она с раздражением засунула обратно в ящик. Одеяло лежало аккуратно — даже чересчур. Как будто ночью под ним никто и не спал. Пальцы сами по себе потянулись пригладить складку на углу, но передумали. Неважно. Уже поздно что-то выравнивать. Она зевнула, и встала с кровати, забирая с этим движением и последнее тепло. Подойдя к зеркалу, оглядела себя с ног до головы: слишком вымотана. Гермиона выпрямила спину, расправила плечи — будто в невидимом корсете. Вот так. Иллюзия того, что всё под контролем. На краю комода валялась расчёска — с неё соскользнули несколько выбившихся волосков, тонких каштановых волосков. Сегодня она заплела косу. Туго. Аккуратно. Словно пыталась удержать порядок там, где всё остальное давно расползается по швам. Ни одного выбившегося локона, лишь пара тех, что обрамляют овал лица. Каждое движение — будто удар метронома: выверено, без чувства. Как у человека, у которого внутри давно разлился лед. Письменный стол — хаос. Она смотрела на все эти бумаги, как на чужие вещи. Всё это — важные записи, её собственные черновики, аккуратно выведенные схемы собраний Отряда, заметки, которые она делала с вечера, — всё то, что ещё вчера казалось основой, к которой можно прибиться, как к берегу. Сейчас они выглядели пыльными, неестественными, как экспонаты в музее после закрытия. Как будто она видела свою жизнь через стекло, и ничто из этого больше не касалось её по-настоящему. Молча, почти равнодушно, Гермиона протянула руку к первому свитку, свернула его тугим, неровным движением, будто это было рутиной. Потом — второй. Третий. Она не торопилась, но и не тянула. Просто… делала. Сложила всё в аккуратную стопку, подошла к ящику, выдвинула его и, не глядя, спрятала туда свои бумаги, как будто закрывала в нём часть себя, ту, которая ещё вчера хотела быть услышанной. Ящик закрылся с сухим щелчком. Всё. Ни следа. Она застыла на месте, глядя в пустую поверхность стола. И вдруг резко развернулась к окну. Дёрнула занавесь, почти со злостью — как будто она не ткань отдёргивала, а срывала с чего-то маску. С кого-то. В комнату ворвался утренний свет, мутный, серо-розовый, с размытыми краями. Рассвет был тихим, как похоронная церемония: никаких лучей, никаких золотых отблесков. Только бледное, замёрзшее небо, из которого будто вылизывали краски. Мир всё ещё был. Он не сгорел. Не развалился. Не остановился, несмотря ни на что. Она смотрела на него несколько секунд, а потом медленно прикрыла занавес обратно, чуть плотнее, чем прежде — будто хотела, чтобы он не смотрел на неё в ответ. Сегодня не будет ни лишних взглядов. Ни отвлечений. И уж точно — ни мысли о Тео. Ни одной. «Ты справишься» — мысленно сказала она себе, так, как говорила это всем, кто когда-либо нуждался в поддержке. «Это ничего не значит. Просто день. Просто утро. Просто ты.» На завтрак она пришла чуть позже обычного — и всё равно села между Гарри и Роном. Как всегда. Слушала, как Рон, с набитым тостом ртом, жалуется на эссе по зельям, которое «абсолютно невозможно» написать, потому что Снейп требует невозможного. Он фыркнул, уткнувшись в тарелку. В последнее время он почти всегда был таким — раздражённым, недовольным, угловатым в своих словах. Гермиона почувствовала, как где-то под грудиной кольнуло. Нехотя, будто случайно — но точно. Она знала, что тоже приложила к этому руку. Что — словом, взглядом, равнодушием — тоже подталкивала. Гарри ел молча, сосредоточенный, с чуть нахмуренными бровями — он всегда был таким по утрам, когда не высыпался, или когда снились те сны. Она обязательно спросит у него потом, как ему спалось. Гермиона отвечала привычно. Улыбалась, кивала, выдавала советы с той самой интонацией, в которой слышалось: я в порядке, со мной всё хорошо. Но за всё время она ни разу не повернула голову влево — туда, где находился слизеринский стол. Как будто его не было. Как будто и не существовало угла, где кто-то мог смотреть на неё исподтишка, или не смотреть вовсе. Как будто это место она вырезала из реальности, закрасив пустотой, и никто, включая её саму, не должен был туда заглядывать. После уроков она пошла в библиотеку. Не потому что что-то нужно было — скорее, чтобы просто быть где-то. Выбрала с полок три книги, даже не удосужившись прочитать названия. Руки должны быть заняты. Это главное. Когда руки заняты, они не дрожат. Когда заняты — ты не чувствуешь. Гермиона устроилась за привычным дальним столом, разложила книги перед собой. Не открывала. Не листала. Просто держала их перед собой, как щит. Как доказательство того, что она всё ещё Гермиона Грейнджер. Та самая. Умная. Сильная. Собранная. Цельная. Без единой трещины. Без следа поцелуя в запретном лесу, о котором она вспоминала каждую ночь перед сном. Без преследующего повсюду взгляда, на который она не должна была смотреть слишком долго. И всё же в запястье что-то дёрнуло. Лёгкий, еле уловимый импульс — как будто кто-то когда-то дотрагивался до этой точки слишком мягко. Как будто тело помнило. «Это просто реакция. Просто мышечная память», — сказала она себе. Но где-то внутри, под этой бронёй логики, под слоями знаний, дисциплины и упрямства, жил кто-то, кто на долю секунды подумал: а вдруг он сейчас посмотрит… Но, конечно, он не смотрел. Ни разу в течении всего дня. Следующий день не отличался от предыдущего почти ничем. Те же лица, те же шаги по коридорам, те же книги, которые Гермиона доставала с полок уже на автомате. Она не позволяла себе отвлекаться. Даже мыслью. Даже мельком. Всё — по графику, по расписанию, по плану. Завтрак, уроки, библиотека. Обед она пропускала намерено, чтобы было меньше вероятности бросить взгляд на Нотта. В голове — теория заклинаний, руны, чёткие реплики для предстоящего собрания. Всё было строго выстроено, без швов. И всё бы закончилось, как и вчера, если бы не одно: после занятий должен был состояться сбор Отряда. В Выручай-комнате было просторно, воздух отдавал лёгким жаром от множества заклинаний, разлетавшихся во все стороны. Кто-то тренировал «Экспеллиармус», кто-то — уже что-то посерьезнее. Гарри, как всегда, терпеливо поправлял тех, кто сбивался, сам не замечая, как ему верят. Гермиона была рядом — не на главной позиции, но в центре. Следила, помогала, вовремя направляла. Палочка в её руке двигалась чётко, почти хищно — движения отточенные, сдержанные. Точно так же, как и голос. «Нельзя только атаковать, Джастин, защита — это половина победы. Ещё раз.» Тренировка завершилась позже, чем планировалось. Ушли почти все — усталые, сгорбленные, перешёптываясь на ходу. Но Гермиона задержалась. Парвати неудачно приземлилась после одного из заклинаний и ушибла колено. Гермиона нашла целебную мазь, обработала, дождалась, пока та снова встанет на ноги. Когда она, наконец, вышла из Выручай-комнаты, замок был почти беззвучен. Поздний час — тот самый, когда стены кажутся глухими, и каждый шаг отзывается эхом, будто ты здесь один. Когда коридоры удлиняются, становятся не просто коридорами, а снами — в которых можно заблудиться, если не знать, кто ты. Всё стихло, спряталось, будто Хогвартс сам затаил дыхание, выжидая. И именно в этот момент, на повороте лестницы, в тени между двумя факелами, она заметила его. Теодор стоял, чуть откинувшись спиной к стене, как будто, так и простоял всё это время. Свет лишь вскользь касался его профиля — вырывая из темноты только намёки: линия скулы, воротник рубашки, выражение, которое не прочитать. Он казался частью этого места — неподвижный, настороженный, будто врос в полумрак. Он не сделал ни шага. Не сказал ни слова. Но ей не нужно было слышать. Она знала, что он смотрит. И это был не взгляд преследователя, не попытка вмешаться. Он просто… был там. В тени, в тишине, в самой сути коридора. Как будто и не исчезал с тех пор. Как будто всё это время оставался где-то рядом, вне зоны её зрения — но на расстоянии дыхания. И это молчание между ними — оно не давило. Оно не требовало. Оно просто… существовало. Как напоминание. Как незаданный вопрос. Как-то, что никто из них не решился оборвать окончательно, но и не смог продолжить. Она чувствовала на себе его взгляд. Просто… взгляд. Как будто он хотел убедиться, что всё в порядке. Что она есть. Гермиона замерла всего на секунду. В ней что-то дрогнуло, что-то потянулось — к нему, к той части себя, что не умела притворяться. Но она отвернулась. Не бросив слов, не задержав дыхания. Просто пошла. Тихо. Нарочито медленно, будто знала, что это движение слышно. И сзади, спустя пару секунд, когда она уже свернула за угол, раздался знакомый едва уловимый звук: щелчок. Почти беззвучный. Дверь снова растворилась в стене, пропуская его внутрь. Значит, он ждал, пока все уйдут. Пока она уйдёт. Чтобы снова воспользоваться своей Выручай-комнатой. Она не обернулась. Не замедлила шаг. Просто пошла дальше, будто ничего не произошло. Через тёмный коридор, вверх по лестнице, к гостиной Гриффиндора, где уже ждали Гарри, Джинни и Рон, где всё было — как всегда. Но где-то в глубине грудной клетки, там, куда даже слова не доходят, что-то всё ещё щемило. Не от взгляда. От того, что между ними было молчание — отличное от того, каким оно было раньше. Когда Гермиона вошла в гостиную, там было шумно — по-гриффиндорски шумно. Огонь в камине потрескивал, с потолка свисали гирлянды из красных лент — кто-то начал украшать башню к Рождеству, несмотря на настроение в школе. На диване растянулся Дин Томас с шахматной доской на коленях, споря с Симусом о каком-то нелепом правиле. В углу Лаванда хихикала так громко, что профессор МакГонагалл наверняка вздрогнула бы у себя в кабинете. Колин Криви пытался кому-то вручить снимок с собрания любителей квиддича. И всё же в этом беспорядке был уют. Гарри и Рон сидели у привычного столика у окна, склонившись над Картой Мародёров. На вид — сосредоточены, но стоило Гермионе войти, как Рон поднял голову и, с прищуром взглянув на неё, откинулся на спинку стула. — Ты вовремя, — сказал Рон, не отрывая взгляда от карты. — Мы тут как раз гадали, патрулирует он в этот раз или просто ищет повод постоять в коридоре и поиграть в загадочную угрозу. Гермиона едва заметно вздохнула, сбрасывая шарф. — Всё в порядке. Он ничего не сказал, просто поздоровался. Видимо, сегодня его направили патрулировать седьмой этаж, — ответила она спокойно, стараясь не выдать раздражения. Гарри коротко взглянул на неё поверх карты, потом снова опустил глаза. — Инспекционная дружина что-то приуныла, да? Последнюю неделю даже не пытаются застать нас врасплох у Выручай-комнаты. Слишком много домашних заданий или просто сдались? — Или наконец поняли, что выследить нас — не их уровень, — буркнул Рон и ткнул палочкой в карту. — Но всё равно будь осторожна, Гермиона. Мы же не знаем, что у него в голове. Еще бы, — подумала она, но тут же отмахнула мысли. — Герми, — позвала Джинни, появляясь с лестницы и, не дожидаясь реакции, обняла подругу за плечи. — Ты весь день пропадала, я уже начала думать, что тебя увели манускрипты из запретной секции. — Не исключено, — усмехнулась Гермиона, но обняла её в ответ чуть крепче, чем обычно. — Просто много дел. Тренировка, задания, руны… — Да-да, мы в курсе, можешь не перечислять, — вставил Рон, не отрывая глаз от бутылки сливочного пива. Джинни бросила на неё короткий взгляд, в котором промелькнуло чуть больше, чем просто интерес. Она молчала секунду, потом тихо сказала: — Ну ладно. Главное, чтобы всё было в порядке. А то сегодня ты ходишь слишком ровно, слишком идеально, как будто пытаешься этим кого-то убедить. — Всё в порядке, — чуть мягче повторила Гермиона. Джинни как обычно была проницаемой до чертиков. — Хорошо, потому что мы собирались обсудить каникулы. Осталось всего две с половиной недели до Рождества, — произнесла Джинни, поправляя свой свитер с вышитым грифоном и устраиваясь поудобнее на диване. — Надеюсь, ты уже морально готова к переезду на неделю в Нору, Гермиона? Потому что ты едешь с нами, это даже не обсуждается. — Я… — начала было Гермиона, но Джинни подняла бровь с видом человека, который не собирается слушать возражения. — Без «я». Мы уже решили. Мама уже вяжет тебе шарф. Даже два, только я тебе не говорила, — по-заговорщицки произнесла она, и потянулась к конфетам, лежащем на столе. — Ну тогда, видимо, у меня нет шансов отказаться, — усмехнулась Гермиона, положив сумку на пол. — Придётся смириться с твоей гостеприимной диктатурой. — Вот и славно. Потому что нам ещё нужно купить подарки. Всем. Гарри, ты вообще что-то планировал, или снова передаришь Рону набор для ухода за метлой? Гарри пожал плечами, с невозмутимым видом, явно недоговаривая. — Эй! — возмутился Рон. — А я, между прочим, до сих пор помню, как вы мне подарили книгу «100 способов не проиграть в шахматы». Подозрительно персонализированный выбор, между прочим. — Ты сам сказал, что тебе надоело, что тебя всегда обыгрывают, — парировала Гермиона с невинным выражением. — Я имел в виду, что Гарри вечно мешает, когда я думаю, — буркнул Рон, бросив на Гарри укоризненный взгляд. — А не то, что мне нужна терапия в твёрдом переплёте. Он повернулся к Гермионе, чуть прищурившись. — И между прочим, я обычно выигрываю. В его тоне было что-то, что заставило ее поспешно опустить взгляд, будто он говорил не про шахматы вовсе. —Рон снова встал не с той ноги? — прыснула Джинни, наклоняясь к Гермионе. — Кстати, — Гарри повернулся к Гермионе, — Сириус тоже приедет. Он написал, что планирует приехать в Нору накануне, вместе с Римусом и Тонкс. — Тонкс? — оживилась Джинни. — Тогда Рождество точно будет незабываемым. Особенно если она снова попытается стать блондинкой. На прошлое Рождество мама думала, что это Люциус Малфой в женском варианте. Они засмеялись, продолжая общаться и делиться планами. Гермионе было тепло. В один момент Гарри отошел, и Рон подвинулся ближе, но это не напрягало. Сейчас, она была ему благодарна за это, почувствовав себя в своей привычной тарелке. — Главное, чтобы мама не пригласила Грюмма, — пробурчал он, отправляя в рот очередной крекер в форме рыбки. — Нет ничего праздничного в его рассказах о грибках, которые угрожают его вставному глазу. — Зато ты мог бы сравнить с тем, что на твоих, — вставила Джинни с хищной улыбкой. — Грр… — Рон выразительно посмотрел на сестру. — Ты просто завидуешь, потому что у меня, в отличие от некоторых, идеальные ступни. — Да-да, Рон. Вот и подарю тебе на Рождество носки — лучший подарок. — Опять носки? — воскликнул Рон и все рассмеялись. Гермиона улыбалась — по-настоящему. Даже если всё внутри у неё всё ещё гудело от недавнего, даже если кое-что оставалось неразрешённым. Здесь и сейчас — было тепло. Было по-домашнему. И этого хватало. В это же самое время, на другом конце замка, в месте, где стены сами выбирали, впустить ли тебя, царила совсем иная атмосфера. Выручай-комната приняла его без лишних капризов. Как будто знала — у него не было времени на игры. Она открылась в ту же форму, что и всегда: мрачная, прохладная, с каменными сводами, стеллажами, загромождёнными старыми томами, и единственным источником света — колеблющимся пламенем в узких подвесных фонарях. Холод здесь был не физический. Он «лежал» в воздухе. В металле ножей. В звуке пера, чиркающему по пергаменту. Теодор сидел за массивным дубовым столом, чуть сдвинутым от центра комнаты — как будто тот сам со временем уступил месту ритуалу. Он вытянул ноги вперёд, скрестив их в щиколотках, и слегка наклонился, опираясь локтем. Одна рука машинально тёрла переносицу — вяло, почти бессознательно. Он не знал, сколько времени прошло. Сбился со счёта. Зато точно знал, сколько граммов крови понадобилось бы для стабилизации ритуала, если заменить один из компонентов. Перед ним лежал список — исписанный нервным, аккуратным почерком, с перечёркнутыми словами, уточнениями, пометками на полях. Один из фолиантов был открыт на странице с выцветшими символами — старой кровной формулой, которую нельзя было просто перерисовать. Её нужно было почувствовать. И это бесило. Он тихо вздохнул и отложил перо — резко, словно устал от самого его веса. Чернильное пятно тут же расползлось по краю страницы, словно след от незаживающей раны. Он даже не посмотрел на него. «Слишком много неизвестных. Слишком мало времени.» Склонив голову, Тео на секунду прикрыл глаза. Нет — даже не на секунду. Меньше. Просто чтобы сдержать то, что подступало к горлу. Просто чтобы не сдаться. Комната была тёплой, но в этой тишине тепло не касалось его. Пламя в камине потрескивало, отбивая рваный ритм, как будто сама комната дышала с перебоями. Тёплый свет, чужой смех где-то вдалеке, разговоры, ощущение чьего-то взгляда… Всё это — не здесь. Не для него. Не в эту ночь. Ему не нужно было ничего отвлекающего. Ни голосов, ни прикосновений. Ни каштановых волос, что развивались от ветра… «Так, нет.» — с нажимом подумал он, запихивая последнюю мысль глубоко в сознание. Не сейчас. Он резко открыл глаза. Как будто щёлкнул замком внутри. Запер мысль — и выбросил ключ. Перед ним лежало кольцо. Снятое. Он не прикасался к нему уже почти сутки. И всё равно чувствовал его вес на пальце — фантомный, тянущий, как память о чьих-то ожиданиях. Он снова взял перо и, склонившись, вернулся к списку. Ни тепла. Ни шанса на ошибку. Просто — тишина и расчёт. То, что осталось, когда всё лишнее вычищено до костей. Даже если это лишь иллюзия порядка. Прошло около часа. Он медленно отодвинул список. Перо скатилось к краю стола, но он даже не посмотрел — только уставился на кольцо, лежавшее перед ним. Маленький, ничем не примечательный предмет. Серебряный металл, матовая поверхность обсидиана, не блестит — поглощает свет. Как рана, как чёрная точка в центре ладони, которую уже не отмоешь. Он знал наизусть каждую насечку на внутренней стороне. Гравировка, которую можно было рассмотреть только под определённым углом. Её чертили руной магией. Не чернилами, не золотом — кровью. Кольцо не было просто артефактом. Оно было памятью рода, его волей, его якорем. Оно думало. Не словами — импульсами. Оно подталкивало. Подсказывало. Оно вмешивалось в мысли, в жизнь. «Наследие», — так говорил отец. — «Оно будет вести тебя, если ты не будешь вести себя сам». В первый месяц — Тео чувствовал гордость. Силу. Его палочка слушалась быстрее, реже дрожала в дуэлях. Мысли упорядочивались, как будто кто-то выметал лишнее. Он был точнее, холоднее, расчётливее. Во второй — начали появляться сны. Голос отца, но более обволакивающий. Знакомый — но чужой. Приказы, которые он не осознавал, пока не оказывался в их центре. В третий — он начал сомневаться, где его мысли, а где — нет. Сейчас он знал правду. Это было не украшение. Не символ богатства. Это было бремя. Кровное, неразрывное, впаянное в его сущность с момента рождения. Через фамилию. Через силу. Через долбаную традицию. Он протянул к нему руку, медленно, с холодным расчетом. Взял. Взвесил в ладони. Кольцо будто дёрнулось — едва заметно. Он почувствовал лёгкий укол в пальце, на котором он носил его раньше, будто оно прошептало «верни на место». «Нет.» Он прошёлся большим пальцем по гравировке — и положил кольцо обратно на стол. Не бросил. Он не был готов. Но… не надел. Пока не надел. Раньше он думал, что контролирует его. Что может просто не надевать. Просто… положить. Отложить. Но кольцо не нуждалось в коже, чтобы влиять. Оно помнило. И Теодор знал это. «Если я хочу освободиться — я должен знать, как. Разорвать — а не просто снять.» Ему нужно было ещё три ингредиента. Один — труднодоступный. Один — опасный. Один — из него самого. Он сделает это. Пока ещё он — это он. Пока есть время. Он не заметил, как сжал кулак. Пальцы побелели от напряжения. Он наклонился снова над столом и продолжил чертить. Систему, что вытянет яд. И, возможно, вместе с ним — то, что от него останется. Если останется. Кольцо не хотело покоя. Даже сейчас, лёжа на деревянной поверхности, оно будто дышало. Не предмет — орган. Не металл — живая ткань. Связанное с ним не физически, а глубже — через магическую сеть, вплетённую в кровь, в сны, в память. Бывали дни, когда рука, что носила его, всё ещё подрагивала от фантомного веса. Бывали ночи, когда он просыпался с ощущением, что его пальцы уже снова в ободке, и он просто… забыл об этом. Но это было не забывчивостью. Это было вмешательством. Кольцо тянуло обратно. Мягко. Вкрадчиво. Через голос — сначала отцовский. Потом — его собственный. В последние недели он начал замечать другое. Импульсы. Чуждые. Как будто кто-то изнутри подавал команду — и тело реагировало до того, как он успевал осознать. Тео больше не мог точно различать, где заканчивается его воля, и где начинается программа, внедрённая кольцом. Не он. Именно это было самое страшное — не он. Оно не приказывало. Оно редактировало. Правило контекстом. Наклоняло в сторону. Незаметно. Элегантно. Теодор понимал: чтобы избавиться от него, нужно не просто снять. Нужно вырвать. С кровью, с болью, с криком. Потому что кольцо прикидывалось частью. Претендовало на право быть им. Нотт посмотрел на свою руку. Та побелела от напряжения. Пальцы дрожали — почти незаметно, но он чувствовал. Он чувствовал всё. Пока ещё — чувствовал. Снова опустился над бумагами и продолжил чертить. Систему, которая не просто вытянет яд. Систему, которая отрежет ложное от настоящего. И покажет, кто он — на самом деле. Если ещё есть, кого спасать.

***

Гермиона встала ещё до рассвета — не от будильника, не от звуков. Просто… проснулась. И больше не смогла заснуть. Комната была тёмной, только на стенах плясали призрачные тени от лёгкого ветра за окном. В спальне стояла прохлада, от которой хотелось завернуться с головой. Но она откинула одеяло и села. Никаких пауз. Уже через двадцать минут она была готова. Волосы распущены, убраны по бокам. Рубашка — приглаженная у талии, привычная серая юбка, мантия — с аккуратно пришитым гербом. Всё как надо. На столе — расписание, список дел, зачарованные монеты Отряда. Она провела пальцем по краю одной — как будто от этого появится сила. Или уверенность. «Ты всё контролируешь. Ты справишься. Просто ещё один день.» В Большом зале было оживлённо — как всегда. Гул голосов, звон посуды, аромат тыквенного хлеба, яиц с хрустящей корочкой и джема, тягуче стекающего с круассанов. Тепло, уютно. Почти привычная жизнь, как до появления Амбридж. И Тео. Гермиона села рядом с Гарри и Джинни и дежурно улыбнулась. Они общались, разговоры отвлекали от мыслей: вот Джинни подшутила над Роном, вот Гарри рассказывает про план по тренировкам, вот Гермиона ответила на реплику Рона — даже пошутила в ответ. Смех был лёгким, голос — уверенным. Всё как надо. Всё по сценарию. Она разрезала тост, намазала масло, отпила тыквенный сок. И всё же — в какой-то момент взгляд сорвался. Скользнул в сторону. Слизеринский стол. Зелёное, другое, чужое. Она не искала. Не хотела искать. Но взгляд нашёл его сам. Зацепился сразу же. Между двумя друзьями — он. Сидел, как всегда, чуть в стороне. Что-то читал, изредка кивая Блейзу. Или делал вид, что читает. Он не поднял глаз. Не заметил. Всё было — как должно быть. Как было все эти годы. Никаких встреч взглядов. Никаких пауз. Никаких слов. Всё — правильно. Но почему тогда… так? Почему хочется отвернуться — и в то же время остаться в этом ощущении ещё на миг, как в боли, которая стала слишком родной. В груди что-то сжалось. Мелко, резко, будто внутрь попала заноза и начала пульсировать. Она отвернулась. Быстро. Слишком быстро. Как человек, который случайно дотронулся до огня и делает вид, что ничего не почувствовал. Взяла в руки ложку, вернулась к тарелке. Сделала глоток тыквенного сока — холодного, приторного, будто запоздало напоминание о чём-то детском, несерьёзном. Улыбнулась Джинни, которая в этот момент рассказывала что-то про задание по прорицаниям, пересыпая фразы полусмеющимся тоном. Гермиона слушала. Кивала в нужных местах по- умолчанию. Даже смеялась, будто на автомате — всё выглядело естественно, даже безупречно. Ее это бесит, сильно бесило с начала года. Ей казалось, она выглядит фальшиво, двулично, как угодно, но не как раньше. Лицемерно. Иначе не получалось, иначе- она бы себя выдала с потрохами. С самого начала года всё было иначе. Она перестала себе врать, что это не так. Там, где должны были быть мысли, привычно выстраивающиеся в логическую цепочку, бушевал тихий, вязкий хаос. До разговора на астрономической башне, она оборачивала чувства в знакомые конструкции: в «всё хорошо», в «ты преувеличиваешь», в «ничего не происходит». Закутывала в слои контроля — один за другим, как старые, но ещё надёжные заклинания. Тепло. Спокойно. Рационально. Но под этими слоями всё равно что-то дёргалось. Словно клубок нервов, который она не успела спрятать до конца. Словно мысль, которая не желала уходить. Всё хорошо. Снова. Всё хорошо. Но она перестала себе врать. Перестала делать вид, что все нормально и ей кажется, оставаясь наедине с собой. Вчера, сидя ночью на астрономической башне, она приняла все то, что отказывалась принимать несколько месяцев. Губы на мгновение дрогнули — так, что никто, кроме неё самой, не заметил. И мир вокруг продолжал жить: свет пробивался сквозь окна, в воздухе витал запах поджаренного хлеба, кто-то зевнул, кто-то рассмеялся. И только она — молчала в этом движущемся мире. Как человек, который не должен оступиться. Не сейчас. Не при всех. Не при нём — даже если он не смотрит. А потом — ложка дрогнула в пальцах. Едва. Но достаточно, чтобы Джинни на секунду замолчала. Гермиона быстро подхватила ложку. Улыбнулась. — Просто задумалась. И в этой фразе был выдох. Небольшая трещина. Слабина, которую она не собиралась себе позволять. Но она случилась. Они сидели немного в стороне, полукругом. Забини был как всегда расслаблен, бросал реплики, нарочито растянутые, с этой своей ленивой вальяжностью, но… тон был другой. В нём было что-то настороженное. Напряжённое, хоть и замаскированное под насмешку. — Судя по твоей мине, ты стал спать ещё меньше, чем обычно, — сказал он Тео, когда друзья отвлеклись на разговоры. — А это достижение, учитывая, что я и так считал тебя полуживым. Тео сидел с чашкой в руках, опершись локтями о стол. Он не смотрел на Забини, только рассеянно следил за тем, как в кружке поднимается пар. — Просто работаю. — Ага. И работаешь ты, конечно же, для Министерства магии, — хмыкнул Блейз. — Не для себя. Не с рунами. Не ночами. — Блейз, завали, ладно? — Что? Я просто волнуюсь. У тебя под глазами синяки, как у привидения с дипломом по некромантии. Тео повернулся к нему, и на секунду в его лице мелькнуло что-то острое — слишком настоящее. — Я в порядке, — отрезал он. Ровно. Почти вежливо. — Ты не в порядке, — продолжил Забини, отхлебнув кофе и слегка поморщившись. — Ты стал молчать даже в тех моментах, где обычно язвишь. А это уже… пугает. — Просто ты стал шумнее. Вот и молчу, чтобы уравновесить. — Ха-ха. — Блейз сделал еще один короткий глоток, и отложил чашку кофе на стол, положив локоть на край стола он приблизился так, чтобы его тихий голос мог слышать только Тео. — Может вывалишь все на меня и облегчишь ношу? В голосе Блейза звучало волнение — редкое, ощутимое. Он беспокоился. По-настоящему. И Тео это знал. Знал, потому что Блейз никогда не суетился, не говорил зря и не делал лишних движений. Если он что-то произносил, особенно с таким тоном, то это значило одно: он чувствовал, что грань близка. Что Тео вот-вот ее переступит. А Блейз… да он был против с самого начала. С того самого дня, когда Тео впервые озвучил идею. Забини не кричал, не доказывал, не суетился. Он просто сказал: «Это слишком даже для тебя. Ты не сможешь этого контролировать. Рунная магия, завязанная на кровь, всегда требует больше, чем ты готов отдать.» Он говорил спокойно, но в его голосе было то, что редко прорывалось наружу: страх. Не за себя — за Тео. Потому что, он уже знал: Теодор не остановится. Никогда не останавливался. Даже когда рушилось всё. Особенно — тогда. И теперь он просто смотрел. Наблюдал, как кто-то, кого подпустили встать на краю рядом, пока друг не прыгнет. Зная, что не остановит. Зная, что единственный способ быть рядом — остаться на этом краю, даже если исход от него не зависит. Теодор считал Забини лучшим другом, может даже единственным. Но сейчас его беспокойство только раздражало. Слишком много взглядов, слишком много «Ты в порядке?», слишком много «Что ты вообще творишь, Тео?» — Да с чего ты взял, что я не в порядке? — раздраженно проворчал Тео, все же решив сделать глоток чая. Блейз пожал плечами и потянулся за клубникой, когда резко вскинул голову и произнес тихо, но удивленно: — Нифига себе, Уизли сосется с Грейнджер уже настолько открыто? — Что блядь? — Теодор резко вскинул голову, тут же осознав, что Забини одурачил его. А он повелся как долбаёб, выдав себя за секунду. — Твою мать, Забини! — прорычал Теодор, ударив друга кулаком в плечо, привлекая к ним взгляды. Гермиона подняла голову, на секунду встретившись взглядом с Ноттом, который тут же перевел взгляд на друга. Гермиона отвела взгляд. Руки сжались на чашке с какао, которая явно не справлялась с задачей согреть ледяные пальцы. — Вот с этого, друг мой. С этого я и взял, что с тобой не все, блядь, в порядке, — отчеканил Блейз, смотря на друга в упор. Теодор выдохнул — коротко, устало, как будто из него вытянули воздух. Затем медленно опустил голову, уткнувшись лбом в прохладную поверхность стола. Не сильно — просто чтобы почувствовать, что стол твёрдый, что он есть, в отличие от всего остального, что расплывается в тумане последних дней. Один глухой стук. Как точка. На другом конце зала Гермиона старалась не слушать. Не слышать. Не реагировать. Но всё внутри — внимание, тело, каждая клетка — было обернуто в ту сторону. Как бы тихо ни говорили, как бы ни гремела вокруг посуда, — она ловила каждое движение, каждый поворот головы. Только слов не было. Они утопали в гуле большого зала. А сердце — стучало в такт чужому молчанию. Теодор сегодня не смотрел в её сторону. Не поднимал глаз. Молчал. И это молчание, каким бы сдержанным оно ни было, звучало громче любого слова. Уроки пролетели, словно за мутным стеклом. Всё было будто на месте: голоса преподавателей, шорох пергамента, редкие смешки на задней парте, — но ни один звук не зацепил по-настоящему. Гермиона сидела ровно, записывала, кивала, даже задавала вопросы. Но каждый раз, когда профессор поворачивался к доске, нить рассуждений ускользала. Мысли расплывались, как чернила в воде. «Что он только что объяснял?» — возникал вопрос, и она машинально строчила цифры, формулы, слова, которые, возможно, разберёт потом. А может и нет. После последнего урока она пошла туда, куда шла всегда, чтобы почувствовать себя в своей тарелке — в библиотеку. Это было её укрытие. Или, скорее, попытка имитировать порядок. Она проследовала к привычному столу у окна, как обычно. Села. Раскрыла книги, что взяла с собой. Чернила ложились на пергамент с привычной лёгкостью, страницы шелестели ровно, голосов вокруг почти не было слышно. Холодный свет из-за стекла ложился на страницы ровными полосами, и всё выглядело… правильно. Почти. Но глаза скользили по тексту, не вникая. Мысли снова ускользали — и с каждым мгновением становилось труднее вернуть их на место. «Соберись.» — сказала она себе. Внутренним голосом, строгим, как всегда. Тон, от которого раньше поднималась с постели в три утра ради подготовки к экзамену. Но в этот раз он звучал пусто. Потому что на противоположной стороне зала, за столом у стены, лежала книга. На первый взгляд — самая обычная. Только вот она лежала на том столе. На его столе. Нет, она никогда не говорила об этом вслух. Даже себе. Это просто… глупо. Сентиментально. И всё же — ни разу, ни в один день этого года, за тем столом не сидел кто-либо другой. Только он, Теодор. И что хуже — она это замечала. Точно так же, как когда-то не замечала его самого. Просто ещё одного слизеринца, с резкими скулами и слишком тихим голосом. Но однажды взгляд задержался дольше обычного — и всё изменилось. Словно свет пролился в угол, который всегда был в тени. И теперь невозможно было пройти мимо, не обернувшись. Перо дрогнуло в её пальцах, и чернила с тонким хлюпающим звуком брызнули на край страницы. Расплывчатое пятно — чёрное, злое, как её настроение — растеклось по полям, но она даже не моргнула. Не среагировала. Не вытерла. Не перечеркнула. Просто… хватит. Раздражение вспыхнуло без предупреждения — резким, жгучим приливом, от которого внутри будто кольнуло. На себя. На него. На книгу, на слова, на страницы, на этот вечный вкус пыли и старых знаний, в которых невозможно найти ответы на то, что не имеет названия. Она резко захлопнула том — глухо, со звуком, будто ставила точку. Сунула в сумку, даже не взглянув, не проверив, не заботясь, загнулась ли страница. Плевать. Остальные книги последовали туда же — почти наощупь, как если бы руки действовали быстрее, чем разум успевал их догнать. Она встала. Резко. От этого сдвинулась скамья, с легким скрипом поскользнувшись по полу. Собрала вещи, выпрямилась, втянула в себя воздух — так глубоко, что заболело под рёбрами. Плечи — выше. Спина — прямая. Лицо — спокойное, как зеркало замёрзшего озера. И шаг. Один. Второй. Ровный, выверенный, будто она шла не по библиотеке, а по сцене. И вышла. Не сбежала — нет. Но двигалась так, словно каждый её шаг был попыткой оторваться от чего-то невидимого. Как будто за ней что-то шло — мягкое, липкое, безымянное, что-то, от чего не скрыться. Что-то, чему она ещё даже не придумала имя в подсознании. И потому не знала, как с этим бороться. Но знала одно: оставаться — было нельзя. Не хотела оставаться в этих стенах, где каждая щель будто знала, что у неё внутри. Где взгляд в отражение напоминал — ты уже не та. Она не хотела думать. Не сейчас. Не одна. Вечер приближался. Снег за окнами всё усиливался, ложился на карнизы, свешивался с башен. Воздух снаружи обещал быть холодным и резким — до боли в лёгких. Но именно в этом была отдушина. Там, за пределами Хогвартса, среди деревьев и покачивающихся сосен, она могла — хоть чуть-чуть — дышать. Гермиона нашла Гарри и Рона в гостиной. Они сидели у камина, склонившись над волшебной доской — фигуры снова спорили. Король отмахивался от пешки, ладья громко возмущалась. — Гроха давно никто не навещал, — сказала она прямо, остановившись напротив них. Голос звучал чётко, почти отрывисто. — Мы обещали Хагриду. Пойдём? Рон, не отрывая взгляда от доски, лениво приподнял бровь: — То есть ты предлагаешь пойти в лес. Где холодно. Скользко. Где на каждом шагу можно встретить то, что нас либо убьёт, либо попытается съесть? — Именно, — отрезала она, даже не моргнув. — Прогулка. Свежий воздух. Движение. А ещё — обещание. Помнишь такое слово? Грох обрадуется. А вы, возможно, на пару часов перестанете ссориться с оживлённой ладьёй. Гарри поднял взгляд. Он ничего не сказал — просто встал. Его молчание всегда означало больше, чем слова. Рон тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла, будто обсуждение проиграно: — Вот бы однажды прожить день без шанса потерять палец или столкнуться с очередным «почти безобидным» существом Хагрида, — пробормотал он, натягивая шапку пониже. — Но ладно. Они вышли из башни и замок остался позади — величественный, тёплый, но будто пропитанный тревогой. На улице снег хрустел под ботинками, воздух жал кожу, а дыхание вырывалось паром. Гермиона шагала немного быстрее, чем нужно. Ей нужно было сбросить напряжение. И, впервые за целый день, она вдохнула чуть глубже. Не потому что стало легче. А потому что внутри — хоть и щемило — снаружи, наконец, было тише. И на сегодня этого было достаточно. На улице было зябко — тот особый, промозглый холод, который пробирается под мантию, как бы плотно её ни запахивал. Снега не было, но небо — низкое, серое, без единого просвета — нависало над деревьями, как каменный потолок, готовый обрушиться в любой момент. Они шли молча. Быстро, целеустремлённо, будто в спешке хотели закончить эту прогулку, но не признавались себе, почему. Даже Рон не шутил. Лишь Гарри пару раз что-то пробормотал — о том, как скользко, и как здорово было бы сейчас оказаться в тепле, с кружкой какао в руках, в кресле, где пахнет хвоей и мёдом. Гермиона молчала. Не потому, что ей нечего было сказать. Потому что всё, что рвалось наружу, казалось неуместным. Шла рядом. Но не здесь. Порывы ветра били в лицо, задували под мантию, пронзали тонкие перчатки. Дорожка, ведущая к опушке леса, была заледеневшей, скользкой — и при каждом шаге у неё будто перехватывало дыхание. Не от холода. Это была другая дрожь. Тихая. Глубинная. Та, что не слышна, но отзывается в ребрах и пальцах. Та, что рождается не снаружи — внутри. Слова разбивались о стекло — невидимое, но плотное, выросшее между ней и всем остальным. Мир будто ушёл под воду. Всё, кроме одного. Потому что Грох — снова держал его. Велосипедный руль. Старый, облезлый, с покорёженным ободом. Такой нелепый в огромной ладони великана. Почти игрушечный. Но в этот момент он был всем. Гермиона остановилась. Просто — замерла. Не в теле — в мыслях. В самой себе. «Дзыыынь.» Звук — едва уловимый, как царапина по стеклу, как короткий звон металла о лёд. И этого хватило. Всё вернулось. Как вспышка памяти, от которой сжимаются лёгкие. Всё. Ночь. Лес. И тишина. Та самая тишина, в которой он коснулся её подбородка. Медленно — с той почти нежной опасностью, как будто проверял: можно ли. Как будто сам себе не доверял, но всё же позволил. И наклонился. Запах — древесный, вперемешку с мятой, с чем-то горьким, острым. Слишком настоящим. Его губы. На её губах. Его губы. На её губах. Не по правилам. Не по плану. А так, как будто он хотел забрать у неё воздух. И она — отдала. Воспоминание обрушилось на неё как удар — не вспышкой, а лавиной. Цепной реакцией. Мурашки пробежали по спине, по рукам, по шее. Пальцы на мгновение сжались в ладонь — будто от холода. Сердце ударилось о рёбра. Она облизнула губы. Почти неосознанно. Как будто могла этим движением вернуть то, о чём пообещала себе забыть. Но память — не выполняет чужих обещаний. Особенно таких. Чёрт. Мерлин, как же она ненавидела себя за эту слабость. За то, что воспоминание сидит внутри неё, как заноза, которую нельзя вытащить — не порвав что-то важное. За то, что позволила этому сохраниться в ней. Что тело помнило то, что разум запрещал вспоминать. Сердце сжалось. От того самого «дзынь» — не внешнего, внутреннего, которое обрушилось на нее таким отчетливым воспоминанием. Как будто внутри неё дёрнулась ниточка, за которую никто не имел права тянуть. Кроме него. Обратный путь до замка она прошла так, будто шла во сне. Снег скрипел под ногами. Шаг. Ещё шаг. Но каждый шаг был не про дорогу. Не про зиму. Не про холод. Он был про то, как отдалиться. От чего — Гермиона знала слишком хорошо. От самой себя. От той части, что всё ещё вспоминала прикосновение. Звук. Взгляд. Вкус. Который не должен был значить ничего. Но значил всё. Она почти не говорила. Только кивала, если к ней обращались. Шла позади, будто несколько лишних шагов между ней и остальными могли что-то изменить. Как будто это было расстоянием до старой себя. До нормальной. До простой. Рон обернулся. Сказал что-то. Наверное, пошутил. Обычно она отвечала. Или хотя бы улыбалась. Сейчас — нет. Она посмотрела на него. На его лицо, знакомое до мелочей. До веснушек. До изгиба бровей, когда он сомневается в чем-то. В который раз пыталась проанализировать, что не так. Почему все по-другому. Он был хорошим. Он всегда был рядом. Он защищал. Он злился. Он спорил с ней — по делу и без. Он беспокоился. Наверное, даже по-своему любил. Но почему в его взгляде не было того, что било по ней током? Как когда смотрел Тео. Почему даже в моменты, когда они были ближе всего с Роном, она не чувствовала того, что ощущала при одном «дзынь»? Почему одно прикосновение, одна вспышка памяти — могли расшатать всё, что она годами в себе выстраивала? Она не знала, как с этим быть. Не умела. Гермиона отвернулась. Потуже затянула шарф на шее. И позволила ветру ударить в лицо. Пускай холод будет напоминанием: она всё ещё здесь. Не в той ночи. Не в его взгляде. Не в себе, которую она почти не узнаёт. Просто в дороге. Просто сейчас. Когда Гермиона вошла в гостиную старост, в голове всё ещё звучал тот дрожащий «дзынь», она была уверена, что комната пуста. Пока не услышала: — Двадцать две минуты, — произнёс он, ровно, без приветствия. Сухо, как выстрел по стеклу. — Не волнуйся, я прекрасно провёл время, любуясь кирпичной кладкой. Он сидел в кресле у камина, слегка развалившись, но в этом «лениво» чувствовалась та самая выученная жёсткость — натянутая струна под кожей. В пальцах — перо, которое он медленно крутил, будто взвешивая, стоит ли добавить ещё пару язвительных замечаний. Гермиона замерла в дверях, прижавшись плечом к косяку. Горло перехватило не от страха — от раздражения, вины и чего-то, что даже не имело названия. — Я… — выдохнула она, — забыла оставить тебе записку. Я хотела предложить патрулировать отдельно… просто не успела… Тео даже не посмотрел на неё. Просто перелистнул страницу в тетради. Пауза. Щелчок пера по краю. — Отдельно, — повторил он так, словно пытался распробовать неизвестное слово на вкус. Так, как будто слово было из чужого языка. Буднично, без вопроса. — Интересно. — Ты сам хотел дистанции, — бросила она, сжав пальцы в кулак за спиной. — Или ты забыл? Он поднял на неё взгляд. Медленно. Ровно настолько, чтобы ощутить, как с каждым сантиметром в нём накапливалась холодная отрешённость. — Я не забываю. Особенно то, чего сам требовал. Он встал. Тихо. Спокойно. Почти бесшумно. — Но откуда у тебя уверенность, что я позволю тебе шастать ночью по замку одной? — Ты не мой… — начала она раздраженно, но он перебил: — Нет, не твой. Но ты не пойдёшь в обход одна. Говори — что хочешь, думай как хочешь — мне плевать. Но я не собираюсь выслушивать потом, как ты оказалась не в том месте, не в то время, только потому что решила, будто можешь всё сама. Он взял свою мантию с подлокотника кресла, накинул на плечи и направился к двери, проходя мимо неё без единого касания. — Через пять минут будь здесь, нужно хотя бы засветиться на патрулировании. Дверь закрылась за ним мягко. Как щелчок. Гермиона осталась стоять в пустой комнате, чувствуя, как напряжение оседает в воздухе. Даже когда дверь уже закрылась, её плечи оставались приподнятыми — будто всё ещё ждала словесного удара. Она провела рукой по виску, медленно выдохнула. — Невыносимый, — прошептала, не то себе, не то стенам. И, как назло, в этой злости не было ни одной настоящей эмоции, кроме разочарования. В нём, в себе, в том, как они каждый раз отступают именно в тот момент, когда могут приблизиться. Пять минут. Просто ещё одна ночь. Просто ещё один обход. Только вот шаг её ускорился сам по себе. Патрулирование прошло в молчании. Не тишине — именно молчании. Тяжёлом, натянутом, как ткань, которая вот-вот треснет по шву. Они шагали по пустым коридорам, освещённым лишь бликами от люмоса и тусклым светом факелов. На третьем этаже задержались у зала истории магии — оттуда послышался сдавленный смешок. За гобеленом, как обычно, — парочка. Шестикурсники, один из Когтеврана, вторая, если Гермиона не ошибалась, — из Пуффендуя. Нотт, не произнося ни слова, осветил их бледным свечением кончика палочки. — Десять баллов с каждого, — отрезал он, даже не удостоив их взглядом. — И в следующий раз найдите себе местечко получше. Парень мямлил оправдания. Девушка краснела. Гермиона только молча кивнула, и они двинулись дальше. Остаток обхода прошёл без происшествий. И без слов. Они дошли до лестницы, которая вела к коридору, где их пути расходились. Обычно в этом месте звучала какая-нибудь саркастичная фраза или колкость — не прощание, но что-то, что хотя бы рождало движение воздуха между ними. Но в этот раз — ничего. Ни взгляда, ни вздоха. Только звук шагов, удаляющихся в разные стороны. Последующие дни прошли так же. Серо. Безлико. Как будто мир потерял насыщенность. Гермиона продолжала тренировки с Отрядом, всё так же чётко, слаженно, уверенно. Делала вид, что всё в порядке. Иногда даже улыбалась. Но внутри было ощущение, будто она под водой. Каждое утро — попытка дышать сквозь стекло. Каждый вечер — возвращение в тишину, в которой уже не звучало «дзынь». И так продолжалось ровно до следующего патрулирования.

***

Вторник. Вечер. Они встретились у лестницы на четвёртый этаж — в условленном месте, как всегда. Он кивнул. Ее кивок. Словно обменялись паролем, не нужным никому, кроме них двоих. Они шли рядом, но будто на расстоянии. Стена между ними — не из камня. Из чего-то тоньше, но крепче. Пара пойманных — всё как обычно. Замечание. Потеря баллов. Теодор не смотрел на неё. Она не пыталась говорить. После — они вернулись в гостиную старост. Гермиона молча поднялась по лестнице. А Теодор, устроившись на диване, раскинул перед собой фолианты. Открыл один. Провёл пальцами по краю страницы. Зрение скользило по строчкам, но ничего не фиксировало. Сознание вяло сопротивлялось. Прошло минут десять — не больше. Он уже собирался встать и сделать себе чай, когда услышал щелчок двери. Поднял глаза. Она. Полностью одетая. Куртка накинута поверх серой, мягкой с виду, водолазки. Волосы аккуратно лежат на плечах, в руке — бордовые вязаные перчатки. И всё в её облике кричало не о прогулке по коридорам замка. А о намерении выйти. Уйти. Куда — он не знал. Но слишком хорошо понимал это выражение лица. Он посмотрел на нее открыто. А потом медленно закрыл фолиант — не с раздражением, не со злостью. Словно с пониманием того, что в этот вечер книга уже ничего не даст. — Ты собираешься покинуть замок? — спросил он наконец. Голос был низкий, удивленный. Но без угрозы. Скорее — как факт. Или как вызов. И она остановилась. В тусклом свете камина его лицо выглядело резче, чем обычно. Жёстче. Как будто и он, и эта ночь давно устали прикидываться спокойными. Гермиона стояла у двери, обмотав вязанный шарф поверх куртки. — Мне не спится, — ответила она. Ровно. Без фальши и без попытки оправдаться. Тео приподнял бровь. Медленно. — Серьезно? Пол-одиннадцатого вечера, Грейнджер, — заметил он лениво, но с привычным колючим оттенком. — Ты сейчас в открытую говоришь старосте Слизерина, что выходишь после отбоя…погулять? Она не ответила сразу. Лишь затянула шарф потуже — как будто ткань могла укрыть не только горло, но и всё, что застряло внутри. Из кармана, чуть замешкавшись, вытащила наушники. Щёлк. Один — в ухо. Второй остался висеть, как недосказанное «если что — я ещё здесь». — Мне всё равно, сними двадцать баллов, если так нужно, — произнесла она. Тихо, почти шёпотом. Но достаточно, чтобы он услышал. Не оглянувшись, она толкнула дверь. Скрип петель вспорол звенящую тишину. Вслед за ней в коридор рванул поток тёплого воздуха из гостиной — будто последняя волна гнева и боли, вырвавшаяся прежде, чем она успела спрятать её глубже. И исчезла, как не было. В гостиной он остался один. Фолиант под его руками чуть сдвинулся, когда дрогнули пальцы. Но Тео не пошевелился. Не сказал ни слова. Только брови опустились — как штормовая тень на и без того мрачном лице. — Блядь, — выдохнул он, прикрывая глаза, стараясь успокоить внутреннее раздражение. Фолиант приземлился на диван с резким хлопком, не столько из-за силы, сколько от раздражения, хлестнувшего по венам холодным током. Он сразу же поднялся, почти механически, не давая себе времени на эмоции. Пальто — будто почувствовав настрой — само сорвалось с вешалки и мягко легло на плечи, пока он уже пересекал комнату. Он не знал, зачем идёт за ней. Он знал только, что не может не идти. Щелчок замка, скрип пола под ногами — и он вышел в полутьму. В коридоре было тихо, как бывает только в Хогвартсе глубокой ночью, когда даже стены, кажется, затаили дыхание. Из открытого окна на повороте веяло декабрём — ветер рвал занавески и тянул в темноту, как зов. А вдали — шаги. Ровные. Упрямо спокойные. Её. Он двинулся за ней — быстро, но беззвучно, как тень. Злился на неё. На себя. На это желание догнать, которое впивалось в рёбра с каждым шагом. Ночь. Декабрь. Одна в коридоре с чертовыми маглловскими наушниками. Гениально, Грейнджер. Просто блистательно. Он не позвал. Не окликнул. Не ускорил шаг. Но был там, всего в нескольких метрах позади. Как напоминание. Как то, от чего он тысячу раз клялся держаться подальше — и каждый раз шёл следом. Она почувствовала его раньше, чем услышала. Может, это был холод, сменившийся странным, почти осязаемым теплом. Может — его шаги, слишком лёгкие, чтобы назвать их шагами, но слишком знакомые, чтобы не узнать. Наушники в ушах, но музыка больше не звучала. Она выключила её ещё в гостиной — просто чтобы не слышать, как внутри что-то трещит под звуки любимых песен. Она шла, не ускоряя шаг. Даже не оглянулась. Но пальцы в кармане сжались. И где-то глубоко внутри — сердце стукнуло иначе. Чуть сильнее. Чуть громче. Он держался чуть поодаль. Не ближе, чем нужно, но и недостаточно далеко, чтобы потерять её из виду. За окнами ветер гнал снег, мягко хлопающий в стекло, и замок вздыхал сквозняками в коридорах. Словно всё вокруг понимало: тишина — единственное, что между ними осталось. Она свернула к выходу на внутренний двор, не сбавляя шага. Он пошёл за ней, выругавшись про себя. Он следовал за ней без звука, без слов. Без права на присутствие — но всё же рядом. Как тень. Как тот, кто неоднократно повторял «не подходи» — и теперь сам не мог уйти. Когда она распахнула дверь, ветер ударил в лицо ледяной волной. Он хлестнул по коже, закрутил полы мантии и рванулся вглубь коридора, будто хотел вытянуть за собой всё, что так старательно пряталось. Гермиона шагнула в снег. Тёмный двор встретил её безмолвием: редкие хлопья падали с неба, освещённые луной, будто пепел звёзд. Она не оборачивалась, ведь и так знала: он там, следует за ней. Теодор не ждал взгляда, не требовал от нее объяснений. Он просто следовал за ней. Нотт отстал на пару шагов, чтобы застегнуть пальто, чтобы ветер не пробирался под ворот. Но на самом деле — просто чтобы взглянуть на неё со спины, выиграть несколько секунд чтобы рассмотреть. Чтобы убедиться, что она всё ещё идёт. Он не хотел понимать её этой ночью. Не хотел читать по выражению лица, угадывать по изгибу плеч, расшифровывать по дыханию. Он знал, что всё это будет слишком. Слишком близко. Слишком больно. Слишком правдиво. Понимание — обязывает. А он не мог ничего дать. Ничего предложить. Кроме себя. Но и это — не сейчас. Не ей. Этой ночью он не искал истины, не хотел копаться ни в себе, ни в ней. Просто не мог оставить ее одну. Именно так он себе преподносил это действие, с момента как сорвался резким движением с кресла, как только она вышла. Сейчас, идя позади и невольно анализируя, Тео замечал эту нить между ней и той бездной, что копалась в нем самом. Слишком узнаваемо. Слишком знакомо по себе. Он прекрасно понимал опасность, исходящую от этой бездны. И если нужно — он будет этой чёртовой тенью, что идёт чуть позади. Без слов. Без вопросов. Только бы она шла. Только бы не остановилась. Не растворилась в своих мыслях. Не исчезла так же, как в нём когда-то исчезло что-то важное, необратимое, настоящее. Он застегнул пальто до конца. И пошёл следом. Также молча. Как тот, кто не спасает — но не позволяет упасть. Пока она идёт — он рядом. И этого, возможно, достаточно. Для них обоих. Озеро было чёрным, как тушь, разлитая по пергаменту. Гладкая поверхность не отражала луны — будто сама ночь легла на воду, и дышала с ней в такт. Гермиона подошла ближе. На берегу стоял плоский камень, уже припорошенный снегом. Она провела по нему перчаткой — один взмах, второй. Белое слетело, оставив влажный серый след. Села. Поджала ноги, колени к груди. Щёки обжигает холодом. Почти отрезвляюще. Рука в кармане сжимает плеер, нащупав нужную кнопку по-привычке. Музыка зазвучала в ушах тихо, едва уловимо. Её собственный кокон из звука. Только не от мира, а от себя. «Только не думай. Не вспоминай. Не чувствуй.» Очередной порыв ветра ударил сбоку, в шею. Гермиона поёжилась, приподняв плечи, но не сдвинулась с места. Так даже лучше. Пускай продрогнет до костей. Может, вытряхнет всю эту чушь из головы. А потом — ещё один порыв. Уже сильнее. Словно сам декабрь решил испытать её. Она вздрогнула. Плечи сжались в бессознательной защите, руки глубже ушли в карманы. И вдруг — — …что за… По коже пробежало тепло. Лёгкое, обволакивающее. Словно кто-то накрыл её невидимым пледом. Она резко сняла один наушник. Обернулась, будто точно знала где именно он остановился. Нотт стоял в тени дерева, метрах в десяти от камня, на котором она сидела. Плечом — к стволу, руки в карманах, лицо в тени капюшона. Словно часть леса: тёмный, угрюмый, чужой. Он смотрел прямо на неё. Не мимо, не случайно, не скользко — в неё. Как будто видел. По-настоящему. Слишком долго для простого взгляда и слишком коротко, чтобы насытиться. Она приоткрыла рот — чтобы что-то сказать, или спросить, или просто нарушить ту тишину, что вдруг уплотнилась между ними до состояния воздуха перед грозой. Но он уже отвернулся. Просто занёс палочку обратно за спину. Он не держал её взгляд дольше, чем позволено. Как будто всё, что произошло, — её фантазия. Иллюзия. Сон наяву. Но тепло от его заклинания осталось. Гермиона опустила взгляд и осторожно прижала ладони к коленям — неуверенным, почти машинальным жестом, словно таким простым прикосновением пыталась вернуть себе границы, напомнить телу, где заканчивается тревога и начинается она сама, настоящая, зашитая под слоями утреннего самоконтроля. Она убедила себя, что всё в порядке, что дрожь осталась где-то в прошлой неделе, что внутри — только ровное, выстроенное по полочкам спокойствие, как она и привыкла. Она решилась бросить на него взгляд — короткий, осторожный, почти извиняющийся, но в этой секундной оборачиваемости всё равно проскользнуло нечто большее, чем просто наблюдение: взгляд выдал жадность, которую она не позволяла себе признать, но которая проросла между пауз и полу-сказанных слов, и теперь рвалась наружу, как живое. Теодор всё ещё стоял на том же месте, не приблизился, не сделал ни малейшего шага вперёд, не задал вопроса, на который у неё не было бы ответа, и не ушёл, как мог бы, оставив её наедине с тишиной, которую, казалось, понимал не хуже слов. Он просто стоял — рядом, неподвижно, почти растворившись в темноте — молчал, и этим молчанием говорил о большем, чем можно было бы выразить фразой. И этого, как оказалось, было достаточно. Достаточно, чтобы она — впервые за весь день — позволила себе вдохнуть чуть глубже, не резко, не демонстративно, а почти незаметно, но уже без усилия, без привычного сжима под рёбрами, без этого невидимого обруча тревоги, который всё утро не давал разогнуться. Как будто его молчание — простое, твёрдое, вкрадчивое — дало ей то самое право, которое бывает важнее любых слов: право остаться. Остаться на месте, остаться собой, остаться в этом пространстве, без нужды что-то объяснять, без защиты, без привычного щита из фраз, уверенности и масок. Просто быть. Здесь. С ним. И, может быть, именно это ей и было нужно. Ну конечно. Конечно она пошла к озеру. В декабре. Ночью. В одиннадцать, мать его, вечера. Одна. Он шёл за ней не потому что хотел. Не потому что не спалось, не потому что скучал. Он просто не мог не идти. Шаги — тихие, ровные, как у призрака. Как у кого-то, кто не должен быть замечен, но всё равно оказывается рядом. Когда она свернула к озеру, он знал, что дальше будет. Какой-то старый, чёртовый камень. И она. Со своими мыслями, которые обязательно разрушат всё, что она выстраивает внутри. Тео остановился у дерева. Прислонился плечом. Холод входил в пальцы, но это было даже хорошо. Холод был знакомым. Подчинённым. Она села. На долбаный мокрый камень. На промёрзший, мокрый камень, будто назло себе, будто в этом холоде было какое-то упрямое оправдание. Поджала ноги под себя, спрятала руки в рукавах, и замерла, глядя в воду, в её мрачную, вязкую чёрноту, где не отражалось ни небо, ни она сама. Маленькая. Слишком маленькая фигура, нелепо потерянная посреди этой ледяной пустоты. Слишком одинокая. Он молча наблюдал. Вглядывался, как будто мог силой взгляда вытащить её обратно, заставить встать, отойти от воды, от этого серого края. Почти не дышал, пока она не вздрогнула. Раз. Ветер полоснул по ней, словно хотел доказать: «Зря пришла». Второй. Её снова качнуло. Плечи сжались. Пальцы в перчатках дрогнули. — Умнейшая ведьма своего времени, — прошипел он сквозь зубы. Как же его бесила её манера забывать, что она маг, именно в самые неподходящие, самые блядские моменты. Пошарил за спиной, пальцами нащупав палочку. Одно движение — почти машинально, без мысли. Никакой бравады. Только импульс. Он не думал. Он просто не мог не сделать. Тепло обняло её плечи — заклинание окутало тонким светом. Ещё один взмах — и тёплый слой накрыл и его самого, будто между ними всегда была связующая ткань, не магия даже, — привычка слышать её дрожь, даже когда она молчит. Она резко обернулась. Словно почувствовала. Конечно почувствовала. Глупая. Упрямая. Бессовестно честная. Та, что приходит к озеру ночью — одна. Та, от которой он не может уйти, даже если хочет. Он отвёл взгляд также резко. Засунул палочку обратно. Ни звука. Никаких объяснений. Делал вид, будто его привлекло что-то вдали по ту сторону озера. «Зачем ты здесь, Грейнджер?» «Зачем ты делаешь всё, чтобы я снова… чувствовал?» Он остался стоять в тени. Пока еще мог просто стоять. Пока это не станет слишком. Он смотрел, как она, не отводя взгляда от озера, всё-таки немного расслабилась. Чуть-чуть. Совсем. Но он видел. И это бесило. Не потому, что она позволила себе почувствовать. А потому что он так ее чувствовал. Но тут, странное движение её фигуры выдернуло его из мыслей, как щелчок по нерву. Она… дрожит? Рука поднимается к лицу. Плечи опущены, дыхание рваное. Он видел это раньше — у других. Но не у неё. Не у Грейнджер. Это слово — «плачет» — просто не стыковалось с её образом в его голове. Слишком крепкая. Слишком собранная. Слишком та, кто всегда знает ответ. И именно поэтому… Именно поэтому он резко отвернулся. Как будто это могла быть её слабость. А не его вина. Сука. Он сжал пальцы. Разжал. Снова сжал, не зная, как вообще реагировать на такое. Делай вид, что тебе плевать. Это же просто…блядь, Теодор соберись! Просто чужая девчонка. Просто ее девчачьи проблемы, просто холод, просто декабрь. Тебя это не ебет! Он стойко продержался с десяток секунд, всеми силами убеждая себя, что ему нет дела до нее. И снова взглянул. Она по-прежнему сидела на том же камне, поджав ноги. По-прежнему — упрямо одна. Но дрожала сильнее. Рука… что-то достала из кармана (платок?) и опять поднялась к лицу. Сука. Сука. Сука! Он выдохнул сквозь зубы и, почти не колеблясь, подлетел к ней — мгновенно, прямо к берегу. Её фигура вздрогнула от звуков шагов на снегу. А потом, прежде чем она успела понять, что происходит — он уже стоял перед ней. Одним резким движением он поднял её лицо за подбородок. Пальцы — чуть прохладные, уверенные. Контакт — короткий. Почти грубый. Она вздрогнула, но не отстранилась. И… глаза. Глаза смотрели прямо в него. Грустные. Уставшие. Но сухие. Ни слезинки. Он разозлился на себя за облегчение. Взгляд скользнул чуть ниже. На её губы. Слегка вытянутые, будто она… Что ты делаешь? — пронеслось у него в голове. Но в следующее мгновение, будто заметив его недоумение, отчетливое проступившее на лице, она — медленно потянулась вниз, без слов — достала из кармана куртки две мелкие обёртки. Кислячки. Она протянула ему их — тихо, без слов, без объяснений и, что самое удивительное, без той привычной, приглаженной улыбки, которой обычно сопровождала любые жесты доброй воли. Просто раскрыла ладонь. Просто подала. Как будто всегда так делала. Как будто не было между ними ничего, что нужно было пересиливать, проглатывать или забывать. Тео моргнул. Один раз. Второй. Болван. Какой же я, чёрт возьми, болван. Он взял конфету — молча, без театра, без благодарности, будто неуверенный, что вправе принимать. Но принял. И именно в этот момент — не раньше и не позже — их взгляды встретились. Без лишнего. Без слов. Без защиты. И сначала в этом взгляде не было ничего. Пустота. Или, точнее, выжидание. Миг, когда тишина весит больше, чем крик. А потом — дрожание. Не в голосе. Не в теле. В губах. В уголках. Тонкое, едва различимое движение, похожее на то, когда кто-то пытается не заплакать… или не засмеяться. Полуулыбка. Неловкая. Чуть неуверенная. И — совершенно невыносимо искренняя. И он — сдался. Нет, не капитулировал. Не рухнул. Просто позволил себе один, самый маленький процент слабости. Один. Он улыбнулся в ответ. Не как друг. Не как враг. И не как тот, с кем у неё по графику совпадает маршрут вечернего патруля. Он улыбнулся как человек, который только что — впервые за долгое, чёртово долгое время — понял: она не разрушение. Не угроза. Не ошибка, за которую придётся платить. Она — точка. Фиксированная. Твёрдая. Живая. Точка, где всё внутри него — разрозненное, острое, слишком долго глухое — вдруг на секунду собирается во что-то цельное. И прямо там, на границе ночи, озера и тишины, показалось — всё остальное может подождать. Теодор выдохнул — не в пространство, а как будто изнутри вытащил что-то тяжёлое, давно застрявшее между рёбер. Воздух вышел из него так, будто он устал не идти… а быть. Одно короткое движение палочкой — и снег на камне рядом с Гермионой исчез. Камень высох за секунду. Он не посмотрел в её сторону, не спросил разрешения. Просто сел. Рядом. Достаточно близко, чтобы она почти чувствовала его предплечье. Но достаточно далеко, чтобы не возникло ни одного случайного касания. Он ничего не сказал. Просто медленно, почти лениво достал сигарету, щёлкнул пальцами у кончика, и пламя спичечного заклинания вспыхнуло в его руке мягким, тёплым огнём. На секунду его лицо подсветилось снизу, как на старых портретах — скулы, тень под глазами, напряжённая линия губ. Всё в нём в этот момент выглядело незащищённо красиво. Тео затянулся — медленно, сдержанно, как будто тишина была частью ритуала. Дым вырвался наружу, закружился между ними, и тут же растворился в холодном воздухе, будто с облегчением, что ему позволено исчезнуть. Тео смотрел на озеро. На его гладкую, почти зеркальную поверхность, где не отражалось ничего, кроме темноты. Вода стояла, как граница между мирами. Будто ждала. Будто знала. Он медленно наклонился и нащупал в снегу плоский, промёрзший камень. Покрутил его в пальцах, проверяя вес, баланс, форму, словно это было что-то важное. Как будто готовился не бросить — а оставить след. Взмах. Тело едва дрогнуло. Выброс. Камень сорвался с пальцев и полетел — быстро, низко, красиво. Раз. Два. Три. Четыре. Четыре прыжка по глади. И исчез. Где-то в глубине озера этот звук — последнее касание — растаял. Второй — тоже самое. Ровно четыре. И третий. Четвёртый. Его руки двигались с почти болезненной точностью, как будто он не бросал — избавлялся. Гермиона не шевелилась. Голова покоилась на коленях. Взгляд — вбок, в его профиль. Он был неподвижен, как статуя из льда. Но от него исходила какая-то почти невыносимая вибрация. Как будто если коснуться — обожжёт. Четвертый бросок. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Он не сказал ни слова. Просто смотрел вперёд, будто не ждал от озера ничего, кроме этого. Гермиона осторожно сняла один наушник, не глядя на него, взвешивая стоит ли говорить. Голос был тихий, почти рассеянный: — У меня никогда не получалось больше одного. Камень сразу шёл ко дну. Он хмыкнул. Не насмешливо, а как человек, который точно знает причину. — Значит, неправильно держала ладонь. И выбрала не тот камень. Он снова покопался в снегу — и вытащил идеальный, оттряхнув его от снега. Гладкий. Плоский. Надёжный. Протянул ей. Гермиона посмотрела на него, потом — на камень. Нерешительно взяла. Вдохнула, медленно поворачиваясь корпусом к озеру. Прицелилась, чуть дольше чем было нужно, и метнула. Камень плюхнулся и исчез, не сделав ни единого отскока. Как и всегда. Он вздохнул, почти с жалостью. Но не к ней — к тому, скорее к тому, что засело внутри. Поднял еще один камень. — Встань, — сказал он тихо, но так, что невозможно было ослушаться. Теодор поднялся первым. Подошёл к самой кромке воды. Обернулся, будто приглашая ее подойти. Она медлила. Очень. Но всё же — встала и направилась к нему. Гермиона не ожидала, что придется встать так близко, когда он оказался за её спиной. Тепло его пальто коснулось её лопаток. А потом — его рука. Ладонь на её ладони. Пальцы скользнули по ее перчатке — точно и мягко — обвили её запястье, направляя. Он будто перепроверил — правильно ли Гермиона держит камень. — Вот так, — прошептал он, слишком близко к уху. Кажется, щека его касалась ее волос, от чего пробежали мурашки. У обоих. — Не сжимай. Просто… держи. Чуть легче. Её сердце било по рёбрам. Он был так близко. Вся его сдержанность трещала — в этих движениях. Он замахнулся вместе с ней, все еще направляя ее запястье. И они бросили. Вместе. Камень — пролетел над водой проделав несколько отскоков по глади озера. Раз. Два. Три — считала Гермиона про себя, не зная, что Теодор. Стоявший за спиной так близко, проделал тоже самое у себя в голове. Тихий стук по воде. Гладкий, как звук стекла. Они оба замерли, будто не верили. Камень исчез, как и эта минутная близость. Он отпустил её руку, но она всё ещё чувствовала его ладонь — даже когда он отошёл на шаг. И снова — тишина. Но уже другая. Как будто воздух между ними тоже ждал, когда кто-то из них всё-таки сорвётся. Теодор отступил — будто только сейчас понял, насколько близко к ней он оказался. И всё же не спешил уйти обратно к камню. Просто стоял. Рядом. Молча. Смотрел на воду, в которой только что исчез их камень. Как будто надеялся, что он всплывёт, принеся с собой ответы. Гермиона осталась стоять, не двигаясь. Рука, которую он держал секундой назад, казалась не принадлежала ей. Будто его пальцы всё ещё были там, мягко сжимая ее запястье. Согревая кожу. И в голове не укладывалось: почему это было так просто. Так правильно. И так невозможно. Она повернулась, бросив взгляд в его сторону — словно хотела убедиться, что он тоже это почувствовал. Что это не сон. Не игра. Он посмотрел на неё — прямо, не скрываясь за привычной маской безразличия. На полсекунды. А потом — снова отвернулся. Слишком резко. — Пора возвращаться, — сказал он устало. Ей показалась его интонация странной, ведь голос дрогнул на последнем слове. Гермиона лишь кивнула, хотя он не смотрел. И когда они двинулись обратно, шаг в шаг, в полной тишине — мир вокруг будто замер, вслушиваясь в тишину, что разливалась между ними. Она не видела, как он сжимал кулак в кармане пальто, впиваясь пальцами в ладонь, будто сдерживал нечто, что могло бы вырваться наружу. А он не видел, как она прижала ладонь к губам, словно пыталась сохранить вкус чего-то… чего не было. И что уже невозможно забыть. — Не хочу возвращаться... — раздался ее тихий голос, заставивший его сердце пропустить удар. — Это не имеет значения, — произнёс он ровно, без нажима. — Никто из нас не хочет. Но возвращаются все. Пауза. Её дыхание — слышно. Его — почти нет. — Потому что если остаться — будет хуже. Он наконец посмотрел на неё. Усталый, мрачный взгляд. Как будто через неё заглядывал в себя. — Пошли, Грейнджер. Пока ещё можно идти. Он вышел из библиотеки, как обычно: зевая, медленно и чуть небрежно, будто ему весь этот замок давно надоел. Ноги сами привели к входу, где в свете факелов он заметил знакомую фигуру у арки. И вторую. Блейз замер на секунду. Полуоборот головы. Оценивающий взгляд. Брови приподнялись едва заметно. — Поздновато для патрулирования, не находишь, Нотт? — голос его был ленивым, тягучим. Но с характерным акцентом на последнем слове — словно он говорил не только о патруле. Теодор тихо выругался. — Подожди у арки, Грейнджер,— буркнул через плечо, не оборачиваясь. Шаг — вперёд, лицо — тень. Он двинулся к Блейзу без спешки, но взгляд потемнел — как небо перед бурей. — Ты всегда как из-под земли, Забини. У тебя портал в ад вместо маршрута? — А ты всё чаще не один, — парировал тот с невозмутимым хмыканьем, скрестив руки. — Уже начинаю волноваться. Непривычное зрелище. Смотри, так и привыкну. — Привыкай к тишине. В следующий раз проходи мимо. — В следующий раз вы, может, уже будете держаться за руки, — невозмутимо продолжил Блейз. — Это будет уже не просто зрелище. Это будет скандал. Тео остановился. Наклонил голову вбок, как ястреб, решающий — напасть или оставить живым. — Если ты пытаешься быть забавным, ты провалился. — А если ты правда думаешь, что всё это не видно, — голос Блейза стал ниже, когда он кивнул в сторону Грейнджер, — то мне жаль твой здравый смысл. Ты же понимаешь, Тео. Ты не просто ломаешь правила. Ты тасуешь свою колоду так, будто хочешь проиграть. Челюсть Тео напряглась, желваки на скуле заходили, будто внутри всё удерживалось на одной тонкой нитке. — Я не играю. — Тем хуже, — мягко, почти с сочувствием сказал Забини. Повисло молчание. Холод вокруг казался физическим, как будто даже стены решили не вмешиваться. — Я думал, ты умнее, — бросил Тео резко, отворачиваясь. — Я и сам так думал про тебя, — усмехнулся Блейз, отступая назад в тень. — Но ты как всегда… ломаешь не по инструкции. Учти, в следующий раз на моём месте может оказаться кто-то менее молчаливый. Теодор понимал, что друг прав. Прав полностью и во всем. И это лишь сильнее заставляло его злиться на свою слабость. — Минус десять очков Слизерину, за прогулки после отбоя, — к бросил он в спину и усмехнулся. Резко. Грязно. По-своему. И на губах его заиграла усмешка. Они разошлись, как всегда. Без точек. Без согласия. Но с пониманием, которое не нуждалось в словах. Гермиона стояла у арки, не двигаясь, будто заклинание обездвижило её, только не внешне — внутри. Снег оседал на плечи, белыми, мягкими крошками, тающими в складках мантии, но Гермиона не чувствовала ни холода, ни времени. Всё вокруг словно затихло, как в тот самый момент, когда перед боем сознание отказывается от мысли и остаётся только пульс — частый, тяжёлый, навязчивый. Почти как в первый раз, когда она держала палочку перед Пожирателем, пытаясь не дрожать. Только сейчас всё иначе. Сейчас враг не снаружи. Сейчас — враг внутри. И этот враг не Нотт. Не Забини. Не кто-то, чья маска прикрыта капюшоном. Это — она сама. Она слышала их голоса — приглушённые, неразборчивые. Но интонации… О, она прекрасно знала, как звучит голос Тео, когда он раздражён. И теперь знала, как звучит Забини, когда он всё понял. Гермиона даже не обернулась. Не нужно было смотреть, чтобы знать: Блейз смотрит и на неё тоже. Словно судит. Словно уже давно решил, кто здесь будет проигравшим. Снег, лежавший на ее волнистых волосах уже растаял, оставив их влажно лежать на плечах. Её пальцы — сжаты в карманах. Плечи напряжены. Она делала всё, чтобы не выдать себя. «Уйти. Сейчас. Просто уйти.» Но она осталась. И когда шаги вынырнули из тени — тяжёлые, резкие, почти грубые — её сердце сделало то предательское движение, то жалкое сокращение, которое она ненавидела в себе сильнее всего. Теодор подходил к ней, не глядя. Просто прошёл мимо нее, чуть сбавив шаг, будто оставляя за собой невидимую тропу. — Идём, — сказал он. Сухо. Буднично. Как будто всё это — ничего не значит. И она пошла. Не спрашивая. Не споря. Шаг в шаг. В той же тишине, в которой слова были бы слишком громкими. До самой башни старост они не произнесли ни звука. Но между ними, в этой тишине, звучало всё: и натянутое опасение, и доверие, и безумное, необъяснимое притяжение, и что-то ещё. Глубже. Темнее. Что-то, чему ещё не придумано имя. И когда дверь закрылась за их спинами — воздух всё ещё дрожал. Как будто мир затаил дыхание. И ещё не решил, чем всё это закончится.