Часть 19

Сон держался на ней, как тонкая ткань после дождя — прилипал к коже, не давая забыться, не отпуская в настоящую тьму. Даже с закрытыми глазами она чувствовала: дрожь всё ещё внутри. Не от холода. От памяти. Он касался её. Тонко, точно, как будто на грани дозволенного. Вчера вечером, у озера — его пальцы на её запястье, снова. Горячее дыхание, опаляющее волосы на макушке, тело, будто невесомо, близко… слишком близко. Ни слова, ни мысли. Только камень в руке — и его голос за спиной. Тихий. Глухой, направляющий. «Не бросай от плеча. Вот так…» Он не обнимал её. Но всё в этом жесте было ближе, чем объятия. Как будто он на секунду впустил её в ту часть себя, которую сам боится тронуть. Он был как тлеющий уголёк под ногами — наступи не туда, и сгоришь. Гермиона лежала, не двигаясь, и вспоминала — тело помнило его взгляд. Не глаза даже. Взгляд. Теодор не просто смотрел — казалось, он просвечивал её до хребта, до самого хрупкого, что она о себе прятала. И смотрел так, как будто выбирал — что в ней можно обломать, а что — унести с собой. Медленно приподнялась, села на край кровати, не отводя взгляда от окна. Одеяло скользнуло вниз, обнажая плечи, и по коже сразу прошла дрожь — не только от утренней прохлады, но от воспоминания, которое обрушилось, как лёгкий укол в грудной клетке. Гермиона понимала, что это глупо — прокручивать в голове раз за разом произошедшее вчера, словно заевшую пластинку. Но иначе не получалось. Она старалась запомнить каждую секунду, запечатать ее в памяти и спрятать глубоко там, где никто не будет искать. Выдох. Озеро. Лёд под ногами и холод в воздухе — такой, что казалось, дышишь иглами. И вдруг — тёплая волна, прокатившаяся по телу, будто её окутали невидимым пледом. Она тогда резко сняла наушник, обернулась — и он стоял в тени дерева, он был там с самого начала. Плечом прислонён к стволу, руки в карманах, лицо в полутени. Без комментариев. Без жеста. Без намёка на внимание. Как будто он ни при чём. Как будто это вовсе не он бросил заклинание, будто она сама вдруг перестала мёрзнуть. Фальшь. Гермиона задумалась, не заметив, как медленно водила пальцем по запястью там, где вчера был Теодор. Смешно. Ещё год назад она бы в жизни не подумала, что будет вот так сидеть и думать… не об учебе. Она сравнивала, из раза в раз сравнивала их. До пятого курса, все её «романтические» мысли так или иначе крутились только вокруг Рона. Но то было не влюблённость. Скорее — привычка. Привязанность, прошедшая через годы — с постоянными ссорами, насмешками, с его вечно нелепыми шутками и глупой ревностью. Да и заметила она это только на Святочном балу, в прошлом году. Гермиону тогда очень сильно задело то, что Рональд не пригласил ее пойти на бал всерьез. Отшутился, отмахнулся, а потом предъявлял что-то из-за Виктора, будто имел право. Вот тогда, наверное, впервые у неё щелкнуло. Других она и вовсе не замечала, всегда погруженная в мысли о учебе, всегда помогающая друзьям. Виктор был… вежлив и очень мил. Чуткий. Сильный. Но всё это было как сквозь стекло. Словно разговор велся на разной скорости. Он — неторопливо, простыми словами. А она — мыслями вперёд, вбок, в глубину. С ним было спокойно. И потому — предсказуемо. И всё равно тогда, в прошлом году, она пыталась. Хоть немного. Хоть для себя. Но теперь… Теперь всё иначе. Не просто иначе — необъяснимо. — Как же было хорошо, когда мысли были заняты учебой, — пробормотала она себе под нос, с тихой обречённостью, и вздохнула. Покосилась на запястье, рассматривая то, чего там не было. Так странно. Одно и то же заклинание, наложенное разными людьми — а на теле, на коже, внутри — ощущается по-разному. Не мягкая — как у Рона. Не такая душевная. А точная. Как защита, брошенная молча, на автомате, будто на войне. И всё же — она её согрела. Она задумалась, вспоминая ощущения от магии обоих парней, проводя параллели. И всё же — от этого хотелось не отстраниться. А встать ближе. Он жёг. Рон согревал — как камин в доме. А Тео — как пламя в ночи, к которому тянешься, даже если знаешь: обожжёт. Вода в умывальнике была ледяной, но это помогало проснуться. Гермиона не стала ждать, пока она станет тёплой. В этом было что-то правильное. Холод смывал остатки сна, лишние мысли, вчерашние взгляды, которые всё ещё держались за неё, как прилипшие тени. Она наклонилась, ополоснула лицо и долго смотрела в зеркало. Гермиона вытерла лицо полотенцем, бросив быстрый взгляд на своё отражение — и вдруг повернулась к двери, что вела в комнату Тео. На секунду задержала дыхание, прислушиваясь. Тишина. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни шелеста. Как будто за этой дверью — вакуум, замерший между днями. Она не знала, что именно надеялась услышать, но вслушивалась пару секунд. Она вышла из ванной, ступая мягкими голубыми тапочками по прохладному полу, и, проходя мимо окна, остановилась. Ткань штор была плотной, сдерживающей, будто не хотела впускать утро и Гермиона медленно распахнула их, и в комнату ворвался свет. Зимний, чистый, обманчиво тёплый. Он заскользил по полу, по кровати, по открытому блоку пергаментов на столе. Всё стало чётче, живее — как будто день теперь действительно начинался. Она вдохнула поглубже, на секунду прикрыв глаза. И только потом повернулась — к шкафу с одеждой и достала форму. Сегодня, впервые за долгое время, Гермиона не заплела привычную ровную косу. Руки сами тянулись к обычному порядку — пробор, затылок, плотное плетение — но она вдруг остановилась. С минуту смотрела на свои пальцы, потом расчесала волосы снова — и начала иначе. Две тонкие косички по бокам от лица. Неуверенно, будто заново училась. Заплетала медленно, напевая себе под нос мелодию, что всё ещё вертелась в голове с прошлого вечера. Мелодия заполняла тишину комнаты, и странным образом — успокаивала. Косы получились почти одинаковыми. Она аккуратно заколола их сзади, чтобы не лезли в лицо, а оставшиеся волосы — оставила распущенными. Так было мягче. Гермиона собрала учебники в сумку, повесив ее на плечо и взгляд задержался у окна: серое небо растекалось над крышами Хогвартса, как промокшая пергаментная лента, и свет едва пробивался сквозь облака. Она смотрела туда, где всё ещё лежала тень от его слов. «Пошли, пока ещё можно идти.» Он не просил. Он предупреждал. Что-то в ней тихо, почти незаметно, менялось. Как будто внутренняя ось, которая всегда удерживала её прямо, — пошатнулась. И страшнее всего было то, что она не контролировала это. Шум ударил волной, стоило лишь распахнуть тяжёлые, дубовые двери. Большой зал жил своей особенной, праздничной жизнью. Он не просто был наполнен голосами — он бурлил, гудел, переливался всеми оттенками предновогодней суеты, и никакая Амбридж, даже со своими бесконечными указами и пристрастием к диктатуре, не могла задушить эту рождественскую атмосферу. Всё было почти как всегда — только ярче, теплее, словно сама школа старалась напомнить: праздник уже близко, и радость всё ещё существует, несмотря ни на что. Под зачарованным потолком, укрытым тяжёлыми облаками и сверкающими хлопьями снега, плавали сотни свечей, мерцая мягким золотистым светом. Их огонь отражался в сиянии отполированных домовиками тарелок, в блеске украшенных золотом и серебром гирлянд, и даже в глазах первокурсников, оживлённых, взволнованных, полных ожидания чуда. Ученики привычно сидели плечом к плечу за длинными столами своих факультетов, переговаривались, шумно смеялись, делились последними новостями и дольками спелых мандаринов, передавая их прямо из рук в руки. Первокурсники с восторгом размахивали новыми шерстяными варежками в цветах своих факультетов, а кто-то постарше хвастался полученными с утра посылками и письмами, написанными знакомым, родным почерком. И запахи… они особенно завораживали в это время года. Тёплый, тягучий аромат мёда, пряные, только что испечённые булочки с корицей, терпкие нотки цитрусовых и, конечно же, свежий хлеб — тот самый, домашний, уютный, запах которого возвращал в детство и напоминал, как мама бережно доставала его из печи. Сегодня Хогвартс был таким, каким и должен быть всегда — живым, радостным, полным надежды. Гермиона глубоко вдохнула — запах свежей выпечки, тёплый, сладкий и домашний, наполнил грудь, согревая изнутри, и она остановилась на мгновение в дверном проёме, будто пытаясь продлить это ощущение. Она окинула взглядом Большой зал через широко распахнутые двери, мгновенно различая в разноцветной толпе яркие рыжие макушки, знакомые и любимые, характерные для каждого из семьи Уизли. Рон, размахивая руками и смеясь, выкрикивал что-то Гарри с дальнего конца стола; чуть дальше Фред и Джордж с азартом и увлечением что-то доказывали Анжелике, активно жестикулируя и наперебой перебивая друг друга. Всё это было таким привычным, таким тёплым и настоящим, но почему-то сейчас казалось отдалённым, словно отделённым от неё тонкой стенкой стекла, через которую нельзя пройти. Гермиона повернулась, заметив Джинни на лестнице — та весело болтала с Луной, и Гермиона уже готова была поднять руку и махнуть ей, привлекая внимание, как вдруг взгляд наткнулся на небольшую доску объявлений, расположенную прямо у дверей. Простой пергамент, ровный и гладкий, без излишних украшений и вычурных завитков, был аккуратно закреплён двумя маленькими гвоздями. На нём — кратко и сухо, чётко, словно кто-то специально не хотел привлекать лишнего внимания, были перечислены фамилии учеников, остающихся в замке на рождественские каникулы. «Ученики, остающиеся в Хогвартсе на рождественские каникулы» — гласила надпись на объявлении. Фамилии шли столбиком. Короткие. Ровные. Не больше дюжины. Гермиона не искала его имя намеренно. Но оно само нашло её, приковав взгляд, притягивая сильнее, чем хотелось признать: «Нотт, Т.» Два слова, написанные ровно и чётко. Но от них мурашки пробежали по её спине, резко и неумолимо, как будто кто-то провёл пальцами по её позвоночнику. В груди что-то щёлкнуло, едва слышно, но отчётливо, словно всю жизнь внутри неё был замок, а сейчас кто-то, даже не спросив, повернул ключ. Он остаётся. Не уезжает домой, не отправляется в фамильное поместье — по своей воле или вынужденно, Гермиона не знала. Но знала другое, отчего сердце почему-то сжалось особенно больно: Теодор не должен был остаться один. Не сейчас. Сознание подкинуло картинку мгновенно, живо и слишком чётко — как он, уставший, израненный, сидит на полу Выручай-комнаты, окружённый той самой тёмной магией, с которой пытался бороться и которую всё ещё не мог победить. И отчаянное осознание, глупое и беспомощное: возможно, он даже не понимает, как сильно рискует собой. Так она убеждала себя. Так было правильнее, проще. Но Гермиона знала и другую правду — ту, которую она не произносила даже в мыслях, от которой сжималось сердце и путались мысли: Её тянуло. К нему. Любопытство незаметно переросло в странную привычку — думать о нём, о его магии, о его руках, о тихом голосе. Привычка, в свою очередь, стала чем-то большим, глубоким и сильным, чему уже нельзя было дать простого названия — но от чего непременно учащалось дыхание и влажнели ладони. Она стояла перед доской слишком долго, не замечая, как поток учеников осторожно обходил её стороной. Пальцы почти инстинктивно поднялись, едва-едва коснувшись края пергамента — не касаясь самой бумаги, будто боялась, что от одного прикосновения фамилия исчезнет, рассеется, уйдёт в небытие. Но Гермиона всё равно провела рукой по воздуху, как будто могла зафиксировать его имя, удержать в сознании, прошептать без слов. Она не сказала этого вслух. Даже самой себе — не призналась. Но понимание уже прочно укоренилось в ней, разрастаясь, пуская корни, наполняя теплом и тревогой одновременно: Если он остаётся здесь… значит, остаётся и она. С ним. Сама себе она сказала иначе: «Я просто присмотрю за ним, не позволю ему навредить себе. Только поэтому». Но сердце уже знало правду. И эта правда звучала иначе. — Ты что как статуя, — раздалось сбоку. Голос Джинни был лёгким, но в нём сквозила внимательность. —Ещё пару минут — и тебя внесут в инвентарь замка. Гермиона вздрогнула, словно очнулась из глубокого сна. — Что? А… нет, просто… задумалась. — Очередной список? — спросила Джинни, останавливаясь рядом и пренебрежительно окинув взглядом доску объявлений. — А, это те несчастные, кому предстоит остаться на каникулы в школе? — потянула она с сочувствием в голосе. Гермиона только кивнула. Джинни скрестила руки на груди, глядя на пергамент. — Брр, не завидую им, — тихо бросила она. — Рождество под бдительным оком Розовой Жабы. Какой уютный кошмар… — Она качнула головой. Младшая Уизли, казалось, заинтересовалась списком и, прикусив губу, принялась разглядывать фамилии. — Хотя, если подумать, тут в основном те, кому особо и некуда ехать. Или… — Джинни, — перебила Гермиона слишком быстро, чуть резче, чем собиралась. — Я сейчас официально умру от голода. Если ты не пойдёшь со мной завтракать — будешь виновата в падении моего бездыханного тела. Джинни вскинула бровь, улыбаясь. — Ну всё, всё. Пошли. Она развернулась и добавила, уже через плечо: — О, а вот и твой конкурент, кто уплетет все блины до того, как мы дойдем, — намекая на Рона и покачивая головой. Шаги Джинни уже отдавались по каменной плитке вместе с шагами Гермионы, и она, невольно отсчитывала их, размышляя о том, что теперь — нужно найти слова. Причину. Весомую. Звучащую. Убедительную. «Что сказать Гарри и Рону? Что я еду к родителям? Что просто устала и не хочу ехать в Нору?» Ни одна из фраз не звучала честно. Даже сама мысль — признаться, что остаюсь из-за него — была слишком хрупкой, чтобы к ней прикасаться вслух. Но мысль не исчезла. Она просто замерла, как письмо, которое ты ещё не решился открыть. И каждый шаг по направлению к столу друзей теперь был шагом в сторону от самой себя — и одновременно к тому, кем она начинала становиться. Гарри первым заметил их с Джинни и, как обычно, кивнул, отодвигаясь ближе к Рону, уступая место. — Опоздавшие, — сказал он с притворной строгостью. — Я уже начал подозревать саботаж. — На это я пока не способна, — ответила Грейнджер, стараясь, чтобы голос звучал легко. Рон протянул ей тарелку: — Блины? Пока Джинни не сожрала всё, что осталось? — Говоришь так, будто не ты съел половину сам! — громко парировала та, оскорбленная его заявлением, усаживаясь. — Кстати, видели объявление? Ярмарка всё-таки будет в Хогсмиде — в следующую пятницу! — Да, — кивнула Гермиона, наливая себе чай. — Я так хочу погрузиться в рождественскую атмосферу. — Мама будет в восторге, — вздохнул Рон, пережевывая очередной блин с вареньем. — Она уже шлёт сов по три раза на день. С огромным списком того, что ей привезти из Хогсмида. Только вот про деньги никто и не думал, — буркнул Рон, намазывая на следующий блин сметану. Гарри рассмеялся, потянувшись за чашкой чая. — Не смешно, Поттер, я откладывал на перчатки вратаря. — Очень смешно, — бросила Джинни и повернулась к Гарри, что-то бросив ему про Рона и они засмеялись, ярко, искренне. «Как я им скажу? Как объяснить, что я… остаюсь? Что не поеду с ними, как всегда?» Гермиона напряженно прокручивала варианты в голове: «Сказать, что родители позвали? Что дома дела? Что письмо пришло только сегодня утром?..» Ни одна мысль не казалась правдоподобной. И что она скажет, если Джинни спросит в лоб? Она чувствовала такие моменты и было очень сложно что-либо скрыть от нее. «Я остаюсь, потому что… в Хогвартсе один человек, которому нужна моя помощь»? Звучит глупо. Сама идея остаться — глупая. Ради кого. Признайся она, что остаётся здесь ради слизеринца, того самого, чью фамилию Рон в принципе не выговаривает без раздражения… Она даже не могла представить себе реакцию. И последствия. Какими будут взгляды. Какая будет тишина. Какими будут слова Джинни. Какими будут мысли Гарри, которые он вежливо не выскажет, но взгляд будет красноречив. И всё это — ради него? Эта мысль вызвала у неё… Нервный смешок. Тихий, почти выдох. Даже сама идея — остаться в Хогвартсе не ради учёбы. Остаться здесь не ради учёбы. Не ради друзей. Не потому что «так правильно». А потому что сердце ведёт туда, где нельзя быть. Где не должно. Где больно. Но было всё равно. Уже решила. — Кстати, — протянула Джинни, ставя чашку на стол с тем звуком, который мог бы означать только «всё, хватит отмалчиваться, — Кто-нибудь уже придумал, что дарить на Рождество, или мы опять ждём вдохновения? — Это был вопрос или завуалированный допрос? — прищурился Рон, не отрываясь от круассана. — Пытаешься выудить намёки, чтобы скорректировать список своих хотелок? — Это была, Рональд, чистейшая паника, — вздохнул Гарри, потянувшись за тыквенным соком. — Я даже не начал думать. Вообще. — Вот каждый год одно и то же, — фыркнула Гермиона. — «Ничего не дарите», «я не из-за подарков» — а потом: «О, опять носки…» Они рассмеялись, взглянув на покрасневшего Рона. — Гарри, помнишь, ты как-то раз запечатал мой подарок заклинанием? — добавила Джинни, бросив на него лукавый взгляд. — Я потом полвечера его открывала. В итоге порезалась. Бумагой. С магической защитой. — Джинни, вот клянусь, я провозился с подарочной бумагой весь вечер, это была безысходность — сказал он таким тоном, будто все еще занимался упаковкой ее подарка. — К тому же… я хотел, чтобы ты почувствовала магию момента! — усмехнулся он и пригнул голову, когда Джинни замахнулась на него салфеткой. — Я почувствовала, — фыркнула она. — Кончиком указательного пальца. — Слушай, но это всё равно лучше, чем когда Фред и Джордж подарили тебе взрывающийся гель для душа, — вставил Рон. — После него твои волосы были похожи на крону рождественской ёлки. Они засмеялись. — То была диверсия, а не подарок! — возмутилась Джинни, поперхнувшись чаем. — Я всю ночь чесалась! Каждый хранил свой секрет, но вопрос повис в воздухе — тёплый, щекочущий, почти домашний: — Так что, вы уже знаете, что будете дарить друг другу? — спросила Гермиона, не удержавшись. — Я — да, — кивнул Рон, хитро блеснув глазами. — Но вы от меня ничего не вытянете. — Ну надо же, какой скрытный, — прокомментировала Джинни. — Прямо агент министерства. — Может, я и есть агент, — ответил он, отпивая сок. — А ты? — Тоже не скажу, — отрезала она, показав ему язык. — Но поверь— будет огонь. — Все-таки мстишь за тот год? — усмехнулся Гарри, и девушка рассмеялась, беззаботно вовлекая друзей в обсуждение события из прошлого года. Гермиона смотрела на них и кивала, улыбаясь им и этому моменту. Все было хорошо, было так тепло. И лишь руки, сжимающие чашку с чаем, выдавали ее внутреннюю борьбу. В голове — уже затаилась одна мысль, которая трелью бурила себе место через остальные. Что ты подаришь ему, Гермиона? Подаришь ли вообще? И если подаришь — куда он это спрячет, чтобы никто не узнал? Секреты были у каждого. Некоторые — в карманах мантии, другие — в скомканных письмах под подушкой или в недосказанных взглядах за ужином. Но её… Её секрет был тише всех. Глубже. И, пожалуй, самым тяжёлым. И пока они смеялись и спорили о подарках, она мысленно делала выбор, о котором никто — ни Гарри, ни Рон, ни Джинни — ещё не догадывался. Подарок, о котором не скажешь вслух. Своё присутствие. В Хогвартсе. Рядом с ним. Они всё ещё общались — Гарри вспоминал, как однажды подарил Рону книгу о квиддиче, которую сам же у него потом и отобрал, и Джинни делала вид, что ведёт счёт каждому его неловкому моменту. Гермиона смеялась вместе с ними — по инерции, не позволяя себе выпасть из ритма. Но внутри уже искала момент, когда можно будет уйти. Когда Рон потянулся за последним тостом на тарелке и Гарри встал, чтобы долить соку, она откинулась чуть назад, делая вид, что поправляет шарф. Ждала. Когда они все поднимутся. И тут ее внимание привлек голос. — Ты серьёзно? Даже у неё хватило ума не идти на вечеринку! Надменный смех. Малфой. Интонация, как всегда, надменная, скользкая, слегка насмешливая. Гермиона чуть наклонилась в сторону, будто бы просто осматривала зал. Но взгляд — высматривал кое-что другое. Где же он? Но за столом Слизерина Нотта не было. Ни знакомого силуэта, ни движения, ни даже намёка на его присутствие. Гермиона слегка вздрогнула, когда напоролась на взгляд. Чужие чёрные глаза встретились с её, взгляд прямой, даже наглый, с ленивой издёвкой. Блейз Забини. Он сидел чуть откинувшись назад, ладонь небрежно лежит на стакане, подбородок чуть приподнят. Но главное — его бровь была изогнута с таким беззастенчивым сарказмом, что в этом взгляде вопрос звучал громче не озвученных слов: «Что-то» потеряла, Грейнджер? Гермиона нахмурилась, взгляд стал холоднее. Отвела глаза. И, не дожидаясь конца разговора, встала. Она шла быстро, почти не глядя по сторонам. Коридоры были ещё полны утреннего солнца, но ей казалось, что тени на стенах двигались чуть иначе, будто замок чувствовал её колебание. Каждый шаг, отдающийся эхом по камню, звучал слишком громко. Слишком решительно. Ты ещё можешь передумать. Сейчас повернёшь налево — и просто вернёшься в библиотеку. Или пойдешь сразу на урок, повторишь задание. Всё как всегда. Ра-ци-о-наль-но. Гермиона сглотнула. Тело знало маршрут, но разум… разум до сих пор искал обходной путь. Хоть какой-то. «Зачем ты это делаешь? Гермиона. Ты не бросаешь друзей ради чужаков. Тем более — в праздник.» — проносилось в голове, будто глас рассудка пытался достучаться до нее. Но она лишь неслась вперед, ноги сами вели. Пальцы сжаты в кулак. Медленное дыхание, как будто от этого зависит её способность не свернуть назад. Это просто… Ты не хочешь, чтобы он натворил глупости, нужно присмотреть за ним, вот и всё. Ты бы сделала это ради любого другого. Правда? Правда…? Нет. Она знала: это не про «любого». Правда была в том, что она не могла уйти, зная, что он останется здесь — наедине с собой. С магией, которая уже вырывается из-под контроля. С кольцом, которое едва не обожгло его до кости. С разрушительным самоуничтожением, о котором она прочла в его фолианте. Он делает вид, что всё под контролем. Но она видела — по глазам, по рукам, по голосу, срывающемуся на вдохах — что это не так. Он может сорваться. Может зайти слишком далеко. И если рядом никого не будет… А если он не справится? А если однажды — не вернётся из своей комнаты? Она не могла позволить себе уехать. Не потому что должна. А потому что, если она уедет — он может исчезнуть. Медленно. Тихо. И никто не заметит. Кроме неё. Дверь кабинета профессора МакГонагалл уже была перед ней. Высокая, строгая, выточенная из тёмного, как ночь, дерева. Медь на ручке потускнела от времени, но всё ещё хранила ту самую властную чёткость, которой славилась и её хозяйка. Откуда-то изнутри тянуло лёгким запахом — пергамента, чернил и дисциплины. Гермиона остановилась перед дверью. Шаг за шагом внутри поднималось ощущение, будто она стоит на краю чего-то — не страшного, но необратимого. Она подняла руку. И замерла. Тонкие пальцы зависли над металлом, а внутри — всё гудело от напряжения. Это ошибка. Но разве ты не устала прятаться за правилами? Она медленно втянула воздух. Носом. Глубоко. Пожалуйста… пусть это будет правильным решением. Пусть чувства, хоть на этот раз, не ошибаются. Пусть это не обернётся чем-то, что разрушит… Пальцы коснулись ручки. И только тогда, не отводя взгляда от двери, она уверено постучала. В кабинете пахло чернилами, чайными листьями и чем-то тёплым, немного пряным — как будто МакГонагалл действительно варила рождественское настроение из дисциплины и терпения. — Мисс Грейнджер? — голос прозвучал ровно, с лёгкой ноткой удивления. — Проходите. Гермиона вошла, прижав к себе сумку, чтобы не выдать своей нервозности. Привычный строгий интерьер, часы с маятником, аккуратные стопки свитков — всё было на месте. И всё казалось чуть далеким, как будто она смотрит на это сквозь воду. МакГонагалл отложила перо, подняв на неё внимательный взгляд поверх очков. — Что-то срочное? — Я… — Гермиона выпрямилась. — Хотела бы остаться в Хогвартсе на каникулы. Пауза была недолгой — но ощутимой. — Так внезапно? — сдержанно переспросила профессор. — Насколько мне известно, вас ожидали в «Норе». Молли Уизли была вполне конкретна в письме. Даже просила напомнить вам про варенье, которое вы забыли привезти в прошлом году. Гермиона чуть улыбнулась от нахлынувшего воспоминания из прошлого. — Да, я помню. Просто… — она перевела дыхание. — В последнее время я не совсем довольна своей успеваемостью. Особенно в части подготовки к СОВ. Мне кажется, каникулы — это возможность немного подтянуть те области, где я чувствую неуверенность. МакГонагалл приподняла бровь. — Вы — неуверенны? В ее вопросе слышалось легкое недоумение, а во взгляде читалось сомнение. — Только в себе, — парировала Гермиона, стараясь не дрожать голосом. — Хм, — профессор посмотрела на неё чуть пристальнее. — Это решение вы приняли самостоятельно? — Да, — кивнула она. — Абсолютно. МакГонагалл сделала пометку в списке, тихо покачала головой. — Ну что ж. Это, безусловно, похвально. Хотя, смею надеяться, вы не забыли, что отдых тоже часть продуктивности, мисс Грейнджер. — Я это учту, — мягко ответила Гермиона. Профессор МакГонагалл взглянула на неё поверх очков — пристально, с едва уловимым оттенком удивления. Лучшая ученица Хогвартса, неуверенная в собственных силах? Та, что выбирает библиотеку вместо компании друзей и домашнего уюта? В её взгляде смешались подозрение и… лёгкая тревога. Но она ничего не сказала. Лишь медленно, выдохнув, кивнула: — Что ж. Если вы так решили, мисс Грейнджер… Я внесу изменения. Вы остаётесь в замке. Она уже собиралась закончить, но задержала взгляд на Гермионе чуть дольше. — Есть ещё один момент. Обычно во время каникул, когда дежурный персонал ограничен, а общая бдительность падает, — мы предпочитаем размещать учеников в пределах своих факультетов. Особенно, если остаются и представители других… скажем так, домов и… — профессор сделала паузу, пристально посмотреть в глаза Гермионе и добавила — полов. Гермиона чуть напряглась, но кивнула, резче чем планировала. — Разумеется, профессор. МакГонагалл приподняла бровь — не строго, а почти задумчиво. — Учитывая, что в замке остаётся также мистер Нотт… — начала профессор МакГонагалл с той самой интонацией, в которой всегда прятались намёки, способные выбить из равновесия даже самых стойких, — вы, возможно, предпочтёте перебраться в башню Гриффиндора. В обычную комнату для девочек. Сердце Гермионы дернулось — точно кто-то незаметно дёрнул за тонкую, натянутую нить внутри. Но МакГонагалл лишь выдержала паузу, а потом — чуть мягче, чем обычно, но всё так же пристально — добавила: — Хотя, зная вас, мисс Грейнджер, я уверена: проблем не возникнет. Если ваше соседство с мистером Ноттом не доставляет вам неудобств… Вы можете остаться в вашей нынешней комнате. Слово «соседство» прозвучало подчеркнуто сухо. Но за ним — читалось больше, чем хотелось бы объяснять. Гермиона смотрела прямо, стараясь скрыть свое волнение и колотящееся сердце, готовое выпрыгнуть из груди в любую секунду. — Затруднений не предвижу, профессор, — сказала она ровно, сдержанно, будто это был просто формальный вопрос. МакГонагалл кивнула, переводя взгляд к свитку: — В таком случае… с наступающим, мисс Грейнджер. — И вас, профессор, — мягко ответила Гермиона и, развернувшись, вышла с той самой хрупкой грацией, которая держится только на силе воли и дрожащем дыхании. Коридор за дверью кабинета по трансфигурации встретил её тишиной. Такой, которую редко слышишь в Хогвартсе — особенно днём. Тишиной, в которой каждое движение внутри тебя становится громче, чем шаги по каменному полу. Гермиона остановилась, не сразу пошла дальше. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. На секунду. И в этой секунде — пришло осознание. Она не поедет в «Нору». Не сядет рядом с Роном за семейным столом. Не услышит, как миссис Уизли кричит из кухни: «Фред, сними эти ботинки! В них дома не ходят, они для гномов в саду!» Не будет секретничать с Джинни в ее комнате, не заснёт под одеялом с запахом хвои и карамели. Не будет рядом. С ними. И не потому, что не хочет. А потому, что кто-то другой — нужен ей больше. Кто-то, кто даже не просил. Всё это было… непохоже на неё. Совершенно. Гермиона всегда знала, что правильно, а что нет. А сейчас? Сейчас она выбрала остаться. Сама. Против логики. Против дружбы. Против себя. Впервые — сознательно решила солгать друзьям. Не ради миссии. Не ради общего дела. А потому, что в груди поселилось нечто неясное, тяжёлое, что-то, что приковывало её к этому замку, к этой зиме, к его имени в списке. «Я просто хочу подготовиться к СОВ, Профессор МакГонагалл даст мне маховик времени, чтобы я занималась продуктивнее, за эту неделю я успею сделать материал за месяц», — скажет она Рону с Гарри. И они возможно поверят. Потому что она — Гермиона Грейнджер. Потому что никто не подумает, что она остаётся… ради Слизеринца. Никто, кроме Джинни… Она выпрямилась. Сделала шаг. Гермиона шла по пустому коридору — и чувствовала, как за каждым её шагом остаётся маленькая, незаметная трещина в привычной Гермионе, которая раньше всегда знала, что делает.

***

Пусто. Тихо. И слишком отчётливо слышно собственное дыхание. Теодор стоял у окна, спиной к лестнице. Кольцо снова сжимало палец — холодное, тугое, словно оковы, которые он никак не мог сбросить. Обычно он избегал надевать его. Но сегодня выбора не было. — Нотт. Голос за спиной — резкий, чуть раздражённый. Он не повернулся. — Наши прибыли, — бросил Малфой, шагнув ближе. — Отец. Твой тоже. Они ждут в северном крыле, возле кабинета Амбридж. Тео медленно повернулся. Драко пытался выглядеть спокойным, но подбородок был напряжён, и взгляд метался, выдавая беспокойство. — Сейчас, — тихо ответил Тео. Засунув руки в карманы, он оттолкнулся от стены и пошёл следом. Воздух в комнате был тяжёлым, ледяным — стерильным, будто в склепе, где каждое слово звучит как эхо. Двое мужчин стояли у окна, одинаково суровые и тёмные в своих мантиях с чёрными меховыми воротниками. Свет падал острыми лучами, обостряя черты лиц. Люциус Малфой и Аргус Нотт. Драко замедлил шаг, коротко кивнул. Теодор остановился рядом, не двигаясь, не опуская глаз. — Аргус, — произнёс Люциус холодно, — оставлю вас. Мне нужно переговорить с сыном. — Мы ненадолго, — голос старшего Нотта был равнодушным, даже не повернулся к собеседнику. Драко задержался у двери. Взгляд, брошенный на Тео, говорил ясно: «Береги себя. И хорошо, что сейчас не я.» Щелчок двери. Они остались вдвоём. — Снимай, — произнёс Аргус. — Что? — Кольцо. Тео медленно, не отрывая взгляда от отца, снял кольцо и подал отцу. Тот взвесил его на ладони, будто проверял не вес, а впечатление. Потом — медленно надел себе на палец. Как клеймо. Как напоминание. — Символ без действия — пустое место, — холодно сказал Аргус, надевая кольцо на свой палец. — Ты носишь его как безделушку, а должен как знак силы. Отец шагнул ближе. Тео остался на месте, напряжённый, но непоколебимый. — После Рождества пройдёт собрание, — голос Аргуса звучал тихо, но каждое слово резало воздух, — ты знаешь, какое. Тёмный Лорд — не смотрит дважды. Если он заметит — ты получишь своё первое поручение. Если нет… ты останешься никем. Позором рода. Пауза повисла тяжёлой нитью. — Я не подарю тебе имя. Ты должен его заслужить. Докажи, что достоин. Аргус Нотт вернул кольцо, и металл обжёг пальцы Тео, словно неся в себе чужую, ледяную волю. — У тебя есть неделя, чтобы подумать о том, как впечатлить Лорда. Хотя бы попасть в его поле зрения, как младший Малфой. Слова не были угрозой. Они были приговором, если не справиться. — Не очерни мою фамилию, сын — добавил Аргус так холодно, как мог только он, уже направляясь к двери. Он на миг остановился, словно собираясь добавить что-то ещё, но молчание осталось повисшим в воздухе. Дверь закрылась, отсекая последние отголоски. Тишина была невыносимой, душила, давила на грудь. Тео остался стоять один, держа проклятое кольцо в кулаке, с эхом отцовских слов, разрывающим голову. Внутри рвалась единственная, отчаянная мысль: «Пошли все на хер.» Ворвавшись в Выручай-комнату, Тео резко ударил кулаком по стене. Кости отозвались болью, но это было не важно — боль помогала не сорваться в бездну. Перед глазами мелькали воспоминания — тяжёлые, душные, острые. Отец, всегда стоящий в дверях кабинета в родовом поместье с презрением на лице, бросающий холодные слова, режущие острее ножа. Детские руки, дрожащие от усилий удержать палочку прямо. Взгляд отца — разочарованный, жестокий, словно смотрящий сквозь него. Горечь, страх, злость — всё это смешалось, хлынув потоком. Тео прислонился лбом к холодной стене, закрыв глаза, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. «Не очерни мою фамилию.» Он улыбнулся горько, со злостью. Больше не было страха. Только гнев и решимость: если и гореть, то забрать их всех с собой.

***

Гостиная Гриффиндора. Вечер. Камин трещал мягко, будто рассказывал старую сказку. Огонь отражался в стекле окон, на мозаике пола, в глазах друзей, сидящих у очага. Гермиона устроилась в кресле у стены, поджав ноги, укутавшись в плед с гербом ее родного факультета. В руках — кружка с имбирным чаем, уже остывшим. — Я всё ещё не знаю, что подарить Биллу, — ворчал Рон, растягиваясь на ковре перед диваном. — Он каждый год говорит, что ему ничего не нужно. А потом всё равно дарит мне что-то дико крутое. — Может, в этом и суть старшего брата? — отозвался Гарри, разглядывая деревянную фигурку на подоконнике. — Он ставит тебя в неловкое положение. Так, братская месть. — Спасибо, Поттер. Прекрасная поддержка. — Рон хмыкнул и потянулся к столику, на котором лежал пакет со сладостями из «Сладкого Королевства». — Я реалист. Джинни растянулась на диване, закинула ноги на подлокотник и, лениво закручивая прядь волос на палец, бросила в воздух: — Завтра на ярмарке будут лавки с одеждой. Говорят, даже что-то из Франции притащили. Слыхали? — Главное — чтобы мёд был, — откликнулся Рон, не отрываясь от своего пирога. — Из Пропойной тыквы, липкий, который стекает по банке и пахнет так, будто в него уронили Рождество. — Ну конечно, — протянула Джинни. — Тема еды объявляется открытой. — А что? Это стратегически важная информация, — Рон сделал серьёзное лицо. — А ещё я слышал, что будут жареные орешки. В карамели. — Ты туда точно из-за еды идёшь, — хмыкнул Гарри. — Хотя, может, ещё из-за того, что Гермиона тебя не забудет в списке подарков? Рон уставился на Гермиону поверх кружки: — Кстати, Гермиона. Признавайся. Ты уже всё спланировала, да? Маршрут, бюджет, какая лавка, что купить, во сколько вернуться. И я готов поспорить, у тебя уже где-то припрятана упаковочная бумага с золотыми звёздочками. Гермиона, не отрываясь от книжки, которую только что подобрала с подлокотника, подняла брови: — Во-первых, не с золотыми, а с серебряными. Под цвет этикеток. Во-вторых — я ещё ничего не упаковала. Пауза. — То есть всё уже куплено, — перевёл Гарри, усмехаясь. — Просто ты даёшь нам шанс догнать. — Я не планирую всё до мелочей, — возразила Гермиона, но уголки губ выдали её. — Эй! — хором отозвались Рон и Гарри, и все трое рассмеялись. — Я реально подумал, что ты уже всё подготовила! — потянул Рон, явно успокаиваясь. Она улыбнулась в ответ, прикрыв книгу. — Не всё. Почти. — Это значит, что всё, — заметил Гарри, — просто она не хочет нас расстраивать. — Я не расстраиваю. Я систематизирую, — парировала Гермиона, и они рассмеялись, продолжая обсуждать предстоящую ярмарку. Рон потянулся вперёд, будто хотел что-то сказать, но в последний момент просто подвинул ей подушку. — Ты сегодня… какая-то уставшая, — пробормотал он тише. — Небось весь день провела в библиотеке? — спросил он тоном, в котором читалась забота. Никакого упрека. — Я правда устала, — ответила она мягко. — День был насыщенный. Джинни между тем уже подскочила: — Завтра — Хогсмид. Мы сначала к лавкам с украшениями, потом к съедобному, потом за рождественскими сувенирами. — А потом — на площадь, — добавил Гарри. — На ярмарку. Там обещали музыку и фейерверки. Гермиона кивала, слушала, ловила каждую деталь. И всё равно — внутри что-то не складывалось. Слова крутились на языке: «Я не поеду в Нору.» «Я остаюсь в замке.» «Не из-за учёбы. Не из-за родителей. Просто… так надо.» Но как сказать это сейчас, когда лица друзей светятся от предвкушения, когда Джинни прижимает к щеке носки с оленями, которые она привезла еще осенью чтобы надеть на Рождество, а Рон выбирает момент, чтобы «случайно» коснуться её пальцев? Она выдохнула. Не сейчас. Завтра. — Встречаемся у башенных часов утром? — спросил Гарри, уже отвлекаясь на Джинни. Она не ответила. Только улыбнулась. Потому что в этом вечере, в этой комнате — всё было почти идеальным. Ночь уже давно наступила, и Хогвартс дышал иначе. Тише. Глубже. Снег за окнами был густым, как молоко, и медленно оседал на подоконнике, накрывая всё иллюзорной тишиной и спокойствием. Гермиона сидела на кровати в комнате старост. Тепло, почти уютно. В теплой пижаме с длинными рукавами и шортами из того-же мягкого материала. Укутанная пледом, с чашкой остывшего травяного чая на тумбочке. Огонь в печи потрескивал, но не пытался отвлекать. Он просто был, на фоне. На коленях у неё лежал небольшой лист пергамента — с неровным краем, как будто вырван из блокнота. Гермиона склонилась над ним, вытащила перо и начала писать список. Почерк, как всегда, аккуратный, буквы уверенно выведены. Гарри — новое перо, зачарованное на автоматическое очищение, как он хотел. Джинни, — Гермиона задумалась, кончик пера щекотал ее подбородок, — перчатки для квиддича, тёплые, с усилением захвата. Рядом вопросительный знак — она еще не решила. Рон — книга по стратегиям в квиддиче. Или… может что-то домашнее. Ежевичное варенье? Шарф? Она вычеркнула шарф. Наверняка миссис Уизли свяжет его. Гермиона задумалась, и пробежавшись глазами по последней строчке, приподняла бровь. Рон… Невозможно просто подарить что-то «полезное». Это должно быть… тепло. Она дописала маленькое сердечко рядом с именем, будто стараясь вернуть что-то из прошлого, и тут же перечеркнула, едва заметно нахмурившись. С минуту сидела молча. Потом медленно, будто не желая торопиться, потянулась к ящику стола и достала небольшой пузырёк с невидимыми чернилами. Теми самыми — зачарованными. «Слова, написанные ими, не видны другим. Иногда — даже себе.» так гласила надпись на обороте. Она повернула крышечку и обмакнула перо. Задержала дыхание, наблюдая за переливающимися чернилами. И медленно опустив кончик пера на пергамент вывела два слова: «Теодор Нотт — » Рядом оставила место, задумавшись. «Шарф? Нет. Он бы никогда не стал его носить. Книга? Если да, то какая? Он ведь читает те, что большинство людей даже не замечают на полках. Можно, конечно, поискать в «Боргин и Бёркс», но вряд ли у меня хватит денег на что-то такое. Перо? Нет. Обычное — слишком просто, зачарованное — слишком … не знаю, не то.» Гермиона тихо вздохнула, откладывая перо. Пальцы скользнули по краю пергамента. Он был для неё — загадкой. Не просто другим. А настолько другим, что любой подарок казался неуместным. Лишним. Нелепым. Она не знала, что он любит. Чёрный чай или крепкий кофе? Зиму или осень? Смеётся ли он когда-нибудь по-настоящему — или только ухмыляется, как привык? Казалось, будто о нём вообще никто ничего не знал. И всё же… он был в её мыслях чаще, чем те, кого она знала всю жизнь. Гермиона уставилась на строчку, на эти два слова, написанные её собственным почерком. Но это было бы слишком. Он не ждал. Он бы, может, и не принял. Может быть, даже отверг бы — молча, без жестокости, но с той стеной в глазах, которую он так мастерски поднимает. А если и принял — хранил бы в ящике, как что-то ненужное. Но всё равно… ей хотелось. Не из долга. А просто — чтобы, может быть, хоть на миг коснуться его мира. Не в лоб. Не навязчиво. А осторожно. Как будто бы случайно. Почувствовать, как это — подарить что-то человеку, которого не знаешь, но который стал той тенью в голове, от которой не спрятаться. Она вздохнула. Еще раз посмотрела на строку. На имя. И, чуть поколебавшись, аккуратно вычеркнула имя. Просто провела по буквам чернилами — и они потекли, размываясь, будто исчезая. Просто растворили имя в воздухе. И всё же — ей казалось, оно всё ещё там. Скрытое. Как чувства, о которых Гермиона не говорила даже себе. И, может быть, не собиралась говорить вовсе.

***

Свет пробивался в комнату тонко, почти робко — как будто сам утренний холод не хотел нарушать тишину. Гермиона проснулась до рассвета — не от будильника, а от ощущения, что внутри что-то вот-вот должно случиться. Гермиона сидела на краю кровати, босыми ногами касаясь ковра. За окном медленно шёл снег — крупными хлопьями, лениво и красиво. Воздух был свежий, чуть колючий. Настоящее зимнее утро. Она не спешила. Сначала — горячий душ. Гермиона вошла в ванную, не спеша. Когда-то всё было иначе: она заходила почти бегом, торопливо — как будто сама тишина этого места могла столкнуть её с тем, с кем не хотелось пересекаться. Тогда она старалась не задерживаться, делала всё быстро: завязывала волосы в тугой узел, мылась по минутам, не позволяла себе даже подумать, что может встретить его. Но теперь… теперь что-то изменилось. Пар заволок зеркало, как туман — мысли. Гермиона встала под струю воды, позволив ей стекать по плечам, по спине, смывать остатки сна, вчерашние тревоги. Она оперлась ладонями о прохладную плитку стены и вдруг поймала себя на странной, почти абсурдной мысли. Что, если он зайдёт сюда? Прямо сейчас. Мир будто на мгновение качнулся. Не для сцены, не для разговора — просто… появится. Остановится на пороге. Ничего не скажет, или наоборот — подбросит что-то колкое, как он умеет, с кривым углом бровей, с ленивой насмешкой. Или сделает вид, что и вовсе её не заметил. Или бросит взгляд. Один. Достаточный. Она сглотнула. Не от страха — от неожиданности собственных мыслей. Когда-то она боялась этой встречи. Делала всё, чтобы избежать. А сейчас — стояла под тёплой водой и не никуда торопилась. Не из страха, не из желания — а как будто в ней что-то ждало. Не его — нет. Не самого появления. А самой возможности. Она даже усмехнулась про себя. Почти с иронией. Глупость. Глупость, конечно. Он бы не зашёл. Он не такой. Это было бы нелепо, неправильно, абсолютно за гранью. Но эта мысль… уже осталась внутри. И в этой тишине, под шумом воды, в её голове она звучала слишком ясно. Гриффиндорка всё ещё стояла, вода касалась ключиц, стекала по рукам. И в этой простоте — в том, как она больше не торопилась — было признание. Маленькое. Молчаливое. Опасное. Но реальное. После душа комната показалась особенно тихой. Воздух был свежим, с лёгкой прохладой, от которой по коже пробежали мурашки. Пар всё ещё висел на волосах, и, пока она вытиралась, в зеркале осталась только едва угадываемая тень. Гермиона подошла к кровати, аккуратно — будто церемониально — разложила одежду. Ничего случайного. Свитер, мягкий и светлый, с чуть заниженной линией плеч — уютный, как объятие. Она провела рукой по ткани — словно проверяя не тепло, а уверенность. Потом надела его, медленно просовывая руки в рукава, давая телу привыкнуть к мягкости. Юбку выбрала ту самую — немного короче, чем обычно. Когда-то она бы постеснялась. Не решилась бы ее надеть. Сейчас — просто посмотрела на отражение и подвернула пояс, чуть укоротив длину. Ей было интересно. До чертиков интересно, заметит ли он снова? Бросит ли взгляд? Пусть будет так. Сегодня — можно. Колготки — тёплые, плотные. Темно-коричневые. Сапоги — кожаные, практичные, но с узкой щиколоткой, красиво подчеркивающие ноги. На шею — тёплый шарф. Пальцы скользнули к волосам. Она не стала заплетать обычную косу. Сделала по бокам две тонкие косички и заколола их сзади, оставив остальные волосы распущенными. Пряди мягко ложились на плечи, касались шеи. Она посмотрела на себя в зеркало и… не сразу поняла, кого видит. Было ощущение, что она собирается не просто в Хогсмид. А в нечто большее. Каждый поход в Хогсмид был маленькой неожиданностью: никогда не знаешь, чем может закончится посиделки с друзьями в трех метлах, может он снова будет рисовать узоры на ее спине, кто знает? На последок — серьги. Маленькие гвоздики, почти незаметные фианиты, которые подарил ей папа на последний день рождения. И последний штрих — духи. Тонкие, с запахом чайного дерева, цитрусов и ванили. Она застегнула сумку, ещё раз посмотрела на себя. В глазах было отражение утра — и чего-то другого, более хрупкого. Сегодня она будет смеяться с друзьями, выбирать подарки, обсуждать ярмарку. И всё это будет правдой. Но под свитером, под слоем шарфа, внутри — будет другая она. Та, что не поедет в Нору с друзьями. Та, что остается в Хогвартсе на каникулы. На столе — небольшой кожаный кошель. Небольшой, потёртый, но надёжный. Она взяла его, раскрыла, пересчитав на монеты. Внутри — вся сумма, что дали родители ещё осенью, вначале учебного года. Этого должно было хватить до весны. На книги, на перекусы в Хогсмиде по выходным, на зелья и ингредиенты, если не хватит школьных. Рука повисла в нерешительности. Она могла взять немного. Только на подарки. Только на ярмарку. Только на сегодня. Но вместо этого — взяла всё. Медленно, не глядя на себя в этот момент. Сложила в сумку. — Просто на всякий случай, — пробормотала она себе. Словно бы в этом было хоть капля логики. Просто… на случай, если она захочет купить что-то… чего не планировала. Или — для того, о ком запрещала себе думать. Коридоры уже наполнялись дневным шумом, заглушая ее легкие шаги. Гермиона шла не спеша, пряча руки в карманах пальто, чувствуя, как тёплый воздух из-под шарфа слегка обжигает кожу под губами. Шарф впитал в себя запах имбиря и корицы, так как она всегда клала пакетик любимого чая в ящик с шарфами, как учила мама. Гермиона миновала лестничный пролёт, повернула за угол — и привычно оказалась перед той самой стеной, которую прикрывали Указания Амбридж. Черные рамки, обрамляющие пергаменты с указаниями, аккуратные, строгие, подтвержденные гербом Министерства. «Пункт 26. Запрещается собрание учащихся более трёх человек без разрешения…» «Пункт 31. Все формы учащихся должны быть приведены к образцу…» «Пункт 37. Проявление неподконтрольной магии вне уроков…» Когда-то при виде этих свитков в ней всё вскипало. Гнев, желание сжечь, сорвать, заменить. А сегодня — ничего. Ни злости. Ни отвращения. Просто взгляд, скользнувший мимо. Как будто это не её борьба. Сегодня не ее. Сегодня был другой фронт. Другой бой. Она прошла дальше, не сбавляя шага, не отвлекаясь и толкнула дверь. Холодный воздух хлестнул в лицо, и она прищурилась, выходя на улицу. Во внутреннем дворике уже собирались ученики. Воздух был прозрачным до звона — мороз щипал за нос, дыхание таяло в воздухе белыми облачками, а снег под ногами скрипел, будто предупреждая о каждом шаге. У башенных часов, в хрупком свете зимнего утра, всё выглядело словно нарочно — почти как сцена, поставленная кем-то за кулисами. Гермиона остановилась в проёме арки. Ещё не подошла. Но взгляд зацепился за группку учеников. Слизеринцы. Малфой говорил с особым нажимом, как всегда — почти не жестикулировал, лицо его было напряжённым, почти раздражённым. Он то и дело бросал взгляд на часы, на окружающих, снова на часы. Блейз стоял рядом, чуть откинувшись назад, словно всё происходящее было для него не более чем утреннее представление — с ухмылкой, с ленивой грацией, с привычным скепсисом. А между ними — Теодор. Он слушал Малфоя, головой вроде бы кивал, даже что-то отвечал. Но было видно — ему неинтересно. От слова совсем. Он был в разговоре, но не внутри него. Как будто поддерживал его лишь из вежливости или по необходимости. Плечи расслаблены. Голос — ровный, сдержанный. Глаза — отстранённые, чуть расфокусированные. Мысли — где-то совсем в другом месте. Она задержала взгляд. Нечаянно. На миг дольше, чем следовало. И вдруг — он будто почувствовал. Взгляды встретились, но лишь на секунду. — Гермиона! Мы здесь! — позвал Рон, подняв руку. Её взгляд сорвался. Резко. Будто вспышка света ударила в глаза. И вот — перед ней уже их лица. Гарри, стоящий у самой башни, в любимой куртке и с нахмуренными бровями. Джинни — улыбающаяся, энергичная, в варежках цвета спелой вишни. И Рон. Чуть ближе остальных. Чуть теплее. Смотрящий прямо на неё, будто пытался поймать её внимание раньше, чем кто-то другой. Гермиона вздохнула, собрала шарф плотнее у горла — и пошла к ним. Снег приятно хрустел под сапогами, а за спиной всё ещё ощущался взгляд — или его тень. Они шли в Хогсмид большой толпой — шумной, разноцветной, живой, которая тянулась по заснеженной дороге, рассыпаясь на отдельные островки друзей, шепчущихся пар, смеха и поддразниваний. Каждый шаг сопровождался звонким хрустом свежего снега, каждый голос — лёгким паром в холодном воздухе. Было в этом дне что-то до боли знакомое и потому… почти вечное. Тот самый зимний воздух, в который возвращаются в воспоминаниях. Гермиона между двумя друзьями — не выделяясь, но чувствуя, как каждый её шаг наполняется чем-то большим, чем просто путь к лавкам и витринам. Потому что этот день, возможно, был последним, где она всё ещё была «с ними». И первый — в котором уже начала уходить. — Так, внимание, — начала Джинни, бойко переступая через сугроб, — предлагаю разделиться. Иначе мы будем мешать друг-другу выбирать подарки, и сюрпризы коту под хвост. Она повернулась к Гермионе: — Мы с тобой сначала идём в лавку с украшениями, потом глянем одежду и что-нибудь для девчонок из спальни. Потом — к сладостям. А в четыре встречаемся на площади, у ярмарки. Договорились? — Эм… — Рон озадаченно вскинул брови. — Простите, а обед в вашем графике, когда? Или это ты тоже планируешь оставить на потом? — Учитывая, сколько ты успел съесть за утро, я бы удивилась, если бы ты вообще вспомнил про еду, — фыркнула Джинни. — Это был второй завтрак, — с непоколебимым достоинством пояснил он. — Первый не в счёт. Он был… разогревочный. — Ага, тренировочный заплыв в каше, — похлопал по спине друга Гарри, скосив на него взгляд. — Ясно, вы просто завидуете моей системе, — Рон важно кивнул, поправляя шарф. Гермиона тихо рассмеялась — не из вежливости, а от того, как по-настоящему своими они были. Никаких тайн, никаких заклятий, никаких вычеркнутых имён. Только друзья, сугробы и запах пирогов из ближайшей лавки. И в этот момент ей показалось, что всё действительно… почти идеально. — Кстати, — сказал Гарри, сбавив шаг, — мне пришло письмо от Сириуса. — И?.. — хором откликнулись Джинни и Рон. — Он прилетит в «Нору». Через два дня, уже точно. И написал, что Дамблдор посчитал это, цитирую, «полезным для моральной обстановки в Ордене». Было видно, что Гарри старался говорить спокойно — ровно, как будто не придаёт значения. Но это было не так, интонация выдавала. А еще было заметно в том, как глаза за очками вспыхнули светлее. В том, как плечи расправились чуть сильнее, будто невидимый груз стал легче. Это был Сириус. Единственный, кто оставался от семьи — не по крови, но родной. Крестный. Дом, запах сигар, смех, который звучал хрипло, но по-настоящему. Гарри не сказал ничего большего, но было видно: он ждал. Очень ждал. И теперь внутри у него что-то дрогнуло — будто затаённая радость всё-таки позволила себе вспыхнуть. — Он прилетит на Клювокрыле? — оживилась Гермиона. — Возможно. Хотя в письме намекнул, что у Ордена появился какой-то новый маршрут. Они теперь летают не напрямую, а через какую-то промежуточную точку. Так безопаснее, и маршрут не отслеживается министерством. Гарри немного помолчал, потом понизил голос, машинально оглядываясь: — И ещё… Он написал, что Хагрид возвращается. Завтра вечером. — Правда?! — Гермиона резко обернулась. — Это точно? Я как раз собиралась подарить ему чай на рождество. — Точно, — усмехнулся Гарри, не скрывая, как его греет эта фраза. Улыбка тронула губы, тёплая, настоящая — и в этот момент он заметил взгляд Джинни. Она смотрела прямо на него. Резко, почти испуганно, Джинни отвела глаза — как будто не ожидала, что их взгляды пересекутся. Щёки её едва заметно порозовели, и, стараясь сгладить неловкость, она быстро вклинилась в разговор: — Интересно, как всё прошло… Надеюсь, в этот раз он в порядке, — нахмурилась она, будто вслух продолжала обрывок своей собственной тревоги. Гарри кивнул, спрятав руки в карманы куртки. — Я спросил. — кивнул Гарри в ответ. — «Почти как обычно», его слова, — сдержанно усмехнулся Гарри. — Не знаю, чего именно от этого ждать. — Надеюсь, он не притащит в школу кого-нибудь с щупальцами, — пробурчал Рон. — Или когтями, — добавила Джинни. — И назовет «Пупусик Обыкновенный». — Или «Лапулечка броненосная». Они рассмеялись — легко, по-настоящему. Друзья почти дошли до Хогсмида. Разговоры не прекращались ни на минуту — текли легко, будто между ними гулял невидимый поток слов, смеха и поддразниваний. Холод не ощущался: не было ни ветра, ни пронизывающей сырости — только лёгкий морозец, который придавал лицам румянец и превращал дыхание в лёгкий пар. Снег падал мягко, будто небеса кто-то медленно просеивал сквозь вуаль. Он уже скрыл верхушки деревьев и взобрался на крыши домов вдалеке — Хогсмид будто утопал в сахарной пудре. Дорога под ногами была хрустящей, блестящей, как лёд на морозных витражах. — А насчёт Отряда… — начал Гарри, скосив взгляд на Гермиону. Он говорил вполголоса, но не таясь. — Думаю, после каникул стоит попробовать что-то новое. Что-нибудь посложнее. — Думаешь, они справятся? — спросила Гермиона, сбивая снег с перчатки. — Большинство — да. Невилл точно подтянулся, Ханна стала смелее. А Луна… — он усмехнулся, — Луна вообще творит чудеса. — И Колин, — вставила Джинни. — У него мотивации — на десятерых. — Зато вчера он чуть не выбил себе зуб заклинанием, — заметил Рон. — Я рядом стоял. Было громко, ярко и очень… вот черт, нужно было сфотографировать на его же фотоаппарат! — Главное — чтобы не теряли желание учиться, — сказала Гермиона уже мягче. — После праздников можно продолжить с защитных заклинаний. Кстати, я думала сделать новую систему — небольшие отметки после каждой тренировки — по цвету и форме можно будет понять, насколько хорошо усвоен материал и какой уровень сложности у задания. — Разумеется, ты уже всё продумала, — покачала головой Джинни с улыбкой. — Ещё не всё, — усмехнулась она, поддев подругу локтем. Гермиона поймала на себе взгляд Рона. Он будто засмотрелся, или был в своих мыслях. Он смотрел на неё с тем тоном, в котором не было ни шутки, ни заискивания. Только… тепло. Такое, каким бывает давняя привязанность, слишком глубокая, чтобы её объяснять. Она ему улыбнулась, и он будто пришел в себя, улыбнувшись в ответ, и повернулся к Гарри, продолжив разговор. Они свернули за угол — и перед ними развернулась деревушка. Хогсмид встретил их звоном колокольчиков над дверями лавок, резными гирляндами, протянутыми над улицами, фонарями, в которых свет прыгал, как живой. На крышах домов — пушистые сугробы, на перилах — хвойные венки с алыми лентами, а в окнах — витражи, расцвеченные свечами и золотом. Город жил. Люди спешили, толкались, смеялись, несли пакеты, кричали через улицу друзьям. В воздухе пахло корицей, мёдом и горячим шоколадом. Магазины распахивали двери, выпуская наружу тепло и волшебство. Ярмарка была впереди — на главной площади. Пока они её не видели, но звуки доносились уже отсюда: музыка, возгласы, взрывы конфетти, щелчки новогодних хлопушек. Гермиона на секунду отстала. Снег коснулся ресниц. Свет отражался в её глазах, в ткани шарфа, в сердце. Она задержала дыхание и подумала, что хочет — хотя бы сегодня — просто побыть здесь. Ничего не решать. Не говорить. Просто побыть рядом. С ними. В этой рождественской атмосфере. — В четыре на площади, не забудьте! — напомнила Джинни, отступая на шаг от парней. — Если вы не потеряетесь в толпе свитеров и венков, — фыркнул Рон, уже поворачиваясь к Гарри. — Потеряйся сам, — отозвалась Джинни с самой невинной улыбкой, а затем подмигнула Гермионе. — Ну что, Грейнджер? Пошли? И они разошлись. Хогсмид перед Рождеством был волшебен. Не «в смысле магии», а в смысле — волшебно атмосферный. Из лавок тянуло пряным запахом и девушками стоило огромного труда пройти мимо. Гермиона и Джинни двигались быстро — но слаженно. Не мешая друг другу, но и не отпуская слишком далеко. Каждая из них ловко отвлекалась в нужный момент, чтобы тайком свернуть к витрине или подойти к прилавку, если видела что-то подходящее для кого-то из «своих». А потом возвращалась с пакетами, невинно улыбаясь. — Для Фреда и Джорджа я взяла те наборы с остротами-заклинаниями, — сообщила Джинни, держа пакет в руках. — Не уверена, что они безопасны, но у нас ведь дома и так всё взрывается. — Бедная Молли, — усмехнулась Гермиона. — Гарри я купила новые защитные очки для ловцов, он будет в восторге! — А мне, можно узнать, что ты выбрала для меня? — с прищуром спросила Гермиона. — Ни за что. — отчеканила Джинни. — Даже с «Веритасерумом»? — Даже с Империо. Гермиона рассмеялась — звонко, почти по-детски — и юркнула в соседнюю лавку, укрывшись от снежинок и от глаз друзей. Внутри пахло пергаментом и печатной краской. Книги теснились на полках, шептались корешками, перелистывали страницы сами. Она сразу заметила нужную — та самая, про квиддичные стратегии, о которой Рон как-то обмолвился в разговоре с Гарри. Он даже не заметил, как она украдкой записала название в конец тетради, между формулами по трансфигурации. Следующей была лавка с травами. Гермиона выбрала баночку тёмного липового мёда, обвязанную золотым шнурком. Для Хагрида — в чай, от кашля, да и просто, чтобы согревал. К баночке прилагался маленький мешочек душицы и зверобоя. Солнечные травы — ему подойдут. Для Гарри — зачарованное перо, тонкое, с серебристым оперением. Оно не оставляло клякс, как бы быстро ты ни писал. А Гарри вечно жаловался на свои заметки по Защите — будто перо всегда было против него. И, конечно, для миссис Уизли — разделочная доска из орехового дерева с гравировкой в форме бегущих огоньков. Если коснуться палочкой особой точки, доска начинала тихо подсказывать рецепты: голосом тёплым, будто самой Молли. К ней Гермиона относилась как к второй маме — и подарок должен был быть соответствующим. — А Джинни? — тихо спросила Гермиона сама себя, оглядываясь. Выбор дался не сразу. Они с Джинни обошли уже три лавки, и в каждой Гермиона то приценивалась к перчаткам, то рассматривала заколки, то почти купила кожаный дневник с защитными заклинаниями. Но всё казалось… не тем. Слишком серьёзно. Слишком просто. Слишком не Джинни. И только в четвёртой лавке — небольшой, с полками от пола до потолка, где пахло еловыми шишками и восточными специями — она увидела его. Небольшой флакон с тонким стеклом, изнутри будто слегка мерцающим. «Аромат по настроению. Раскрывает то, что ты чувствуешь — даже если ты не готова это признать.» А на обратной стороне: «Парфюм настроения. Лёгкий цветочный при радости. Пряный и терпкий при злости. Глубокий древесный — когда ты по-настоящему собой.» Гермиона взяла его в руки — и на секунду замерла. Запах был… переменчивый. Сначала пряный, как гвоздика и тёплый чай. Потом — чуть терпкий, как лес после дождя. А затем — свежий, чуть дерзкий, как морозный воздух под метлой. Идеально. Джинни не любила стандартные решения. Не любила одно и то же. Она была разной — от фейерверка до стали. Этот аромат будет говорить за неё, когда слов не хватит. Подарок был недешёвый, но и не чрезмерный. Он ничего не требовал. Не кричал. Но был точным. Таким, каким должна быть настоящая вещь, если она подарена по-настоящему. Гермиона завернула флакон в плотную ткань, оплатила покупку и спрятала его в сумку. Они снова сошлись у входа в очередной магазин и переглянулись. — Всё? — спросила Джинни. — Почти. Я подумала… когда будем на ярмарке — нужно не забыть взять упаковочную бумагу. С лентами. И, может быть, пару рождественских открыток. — Ты хочешь, чтобы подарки были идеальными. — Я хочу, чтобы они были… тёплыми. — Знаешь, это почти одно и то же, — усмехнулась Джинни. — Пошли? И они пошли дальше. Мимо фонарей. Мимо витрин. С шагами, которые не торопились. Потому что день ещё был их. — Ой, я сейчас! — воскликнула Джинни и, не дожидаясь ответа, юркнула в очередную лавку, звякнув дверным колокольчиком. Гермиона только кивнула, улыбнувшись — и осталась ждать, укутавшись поплотнее в шарф. Она скользила взглядом по лавкам, витринам, фонарям, не особо вглядываясь — просто позволяя глазам цепляться за то, что блестит, шевелится, пахнет корицей. Снег медленно оседал на плечи, и время будто шло легче, чем обычно. В витрине через улицу мелькнула Джинни. Та, судя по всему, рассматривала полосатый свитер, прижимала его к себе, сверяла в зеркале цвет. Гермиона улыбнулась — и сделала шаг в сторону. Просто чуть дальше. Просто… немного отойти. И тут взгляд зацепился за вывеску. «Borgin & Burkes.» Тёмные буквы на тёмном фоне. Никаких гирлянд. Никакого тепла. Ни единого намёка на праздник. Лавка выглядела так, будто осталась вне времени. Как будто снег обходил её стороной, а фонари — гасли, не дотянувшись до двери. Гермиона на секунду замерла. А потом — подошла. Она не заходила сюда ни разу за все пять лет. И, по правде, всегда отворачивалась от этого места — как от чего-то запретного, чужого. Но теперь… ей нужно было понять. Себя. Его. Что-то ещё. Она сама не знала, что именно искала — но знала, что ищет. Колокольчик над дверью звякнул иначе — тише, словно приглушённо. Воздух внутри был… другим. Плотнее. Тяжелее. Запах старого дерева, пыли, ещё чего-то — металлического, как кровь, и едва уловимого. Витрины были плотно заставлены: зеркала, в которых не отражаешься полностью. Амулеты. Кольца. Письма, перетянутые чёрной лентой. Механизмы, похожие на застывшие сердца. На прилавке — книги без названий, предметы с табличками «не трогать» и ощущение, что некоторые вещи в комнате смотрят в ответ. Продавца за стойкой не было. И Гермиона облегчённо выдохнула. Словно только с этим выдохом позволила себе расслабить плечи. Она медленно прошла вдоль витрин. Пальцы не касались стекла, но были близко. Взгляд скользил. Останавливался. Снова уходил дальше. Она не знала, что ищет. Но знала — здесь можно найти то, чего нигде больше нет. То, что опасно знать, но невозможно не узнать. Как Тео. Гермиона продолжала медленно обходить витрины, чувствуя, как каждый предмет будто смотрит ей в спину. Она не знала, зачем осталась. Не знала, что ищет. Просто… искала. Именно в этот момент — внезапный, едва слышный звук. Щелчок. Скрип. Вздох дерева? — Что-то определённое? — раздался голос странный, шершавый, не старый — но звучащий, как если бы пережил слишком много чужих историй. Гермиона вздрогнула. Резко, будто очнулась. Позади нее стоял хозяин лавки. Бледный. Высокий. В чёрной водолазке, которая, казалось, врослась в него. — Я… нет, — выдохнула она. — Я просто… зашла. Посмотреть. — М-м. Конечно, — кивнул он, неотрывно глядя на неё. — Все так говорят. В первый раз. Она уже почти отвернулась, когда вдруг — слова сами сорвались с губ: — А… у вас есть что-то из драконьей кожи? Продавец выпрямился. На секунду замер. Потом его брови чуть приподнялись. — Выбираете подарок? — не дожидаясь ответа, он развернулся. — Пройдёмте. Он провёл её вдоль витрин — глубже, туда, где свет уже не доходил полностью. За стеклом — ряд предметов. Все они были выполнены из драконьей кожи: чёрной, серой, бордовой, будто впитавшей дым. — Дуэльные перчатки, — указал он на первую пару, отворяя замок стеклянной витрины ключом. — Особая выделка. Устойчивы к ожогам, усиливают захват, хорошо ложатся на палочку. Гермиона медленно взяла одну из них. Мягкая, увесистая. Облегает почти как кожа на ладони. Чёрная, с элегантно выштампованным тиснением вдоль запястья. Эти перчатки были оружием. Только молчаливым. — Какова цена? — спросила она, уже зная, что боится услышать ответ. Он назвал её. И Гермиона — почти сразу, положила перчатку обратно. Чуть более резко чем хотела — Красивые, но… не подойдёт. — Тогда, быть может… это, — он легко повернулся и открыл другую витрину. Оттуда, словно ждал своего часа, появился блокнот. Он был массивный, но не громоздкий. Обложка — из чёрной драконьей кожи, чуть шероховатая на ощупь, с серебристым ободом по краю. Без рисунков, без надписей. Только тонкий рельеф, почти незаметный, как если бы сама структура кожи запомнила движение когтя. Внутри — плотные страницы цвета слоновой кости, слегка шершавые, с запахом старого пергамента и магии. — Прочный. Заклинания на впитывание, огнеупорность. Перевязывается шнуром, — пояснил продавец, указывая на шнурок, свисающий сбоку. — Стильный. Дисциплинированный. И… чуть менее кусачий по цене. Гермиона взяла его в руки. Он оказался тяжёлым, но не давящим. Приятно тёплым — будто в нём уже были чьи-то мысли. Пальцы скользнули по обложке. Она не думала, она чувствовала. Это про него. Холодный. Элегантный. Никаких излишеств. Но всё внутри — горит. Нотт бы не стал писать туда что-то простое. И, может быть, никогда не признается, что пишет. Но он его не выбросит, не передарит. Но будет носить. Будет думать. Будет помнить. — Он берёт мысли всерьёз, — прошептала она почти себе. — Простите? — продавец чуть наклонил голову. — Я беру. — Она крепче сжала блокнот и кивнула. — Заверните, пожалуйста. Гермиона аккуратно выложила семнадцать галлеонов на тёмную деревянную поверхность прилавка. Монеты с тихим звоном скатились в небольшую кучку, а кошелёк в её руках заметно полегчал. А мысли же — наоборот. Утяжелились. Словно вместе с покупкой она заплатила не только золотом. — Благодарю, — произнесла она, почти шёпотом, — и, не дожидаясь ответа, шагнула к выходу. Колокольчик над дверью снова звякнул — глухо, как отзвуком. А взгляд продавца — остался на ней. Холодный. Преследующий. Будто цепочка, зацепившаяся за плечо. Она чувствовала его даже снаружи — как будто он был не глазами, а следом, оставленным на коже. На ходу Гермиона спрятала свёрток с блокнотом внутрь второго пакета — тщательно, без суеты. Этот подарок не должен был вызвать вопросов. Ни у кого. К счастью, Джинни всё ещё не вышла. Гермиона обвела взглядом улицу — огни, смех, снег — и, чтобы не мёрзнуть и не думать слишком долго, решительно направилась к лавке, где её подруга примеряла полосатый свитер. Назад — в свет, в шум, в нормальность. Хотя часть её ещё оставалась там. С блокнотом. С выбором. С кем-то, кто никогда не просил, но всё равно получит. Ярмарка раскинулась на перекрёстке улиц, где дома почти сходились крышами, а уличные фонари обвивали гирлянды из золотых колокольчиков и веточек омелы. Снег всё ещё падал — лёгкий, пушистый, словно кто-то сверху аккуратно встряхивал небесную подушку. Он ложился на плечи, на волосы, на фонари — и казалось, будто сам воздух искрится. Запахи плыли в воздухе слоями: горячие орехи, карамель, хвоя, глинтвейн, обожжённый сахар. Где-то сбоку — смешки, музыка, кто-то, смеясь, пытался поймать в ладонь светящийся снежок от зачарованной витрины. Стенды тянулись вдоль улицы в две линии, как заколдованные лавки в шеренге: — один — с движущимися рождественскими открытками: гномы, танцующие с метёлками, миниатюрные кареты, пролетающие сквозь бумагу; — второй — с домашним декором: венки, шары, украшения для каминов и зачарованные подсвечники, от которых пахло имбирём; — третий — с ёлочными игрушками, каждая из которых хранила крошечную сцену из чьей-то памяти. — Вот она! — воскликнула Джинни, заметив прилавок с упаковочной бумагой. — Смотри, какая прелесть! Гермиона подошла ближе. Всё пестрело, искрилось, переливалось. Она выбрала два свёртка бумаги с милыми золотистыми сердечками на мягком сливочном фоне. И ещё шесть — с еловыми ветками, домиками и танцующими пряниками. — Думаешь, хватит? — спросила она, примеряясь к размеру оберточной бумаги. — Думаю, если ты не решила подарить Рону весь библиотечный фонд, то да, — хмыкнула Джинни. Из-за гама ярмарки она не сразу услышала голос: — Гермиона! Эй, Гермиона! Она резко обернулась на знакомый голос — сквозь людской поток к ней пробирался Рон, держа перед собой свёрток из пергамента, от которого поднимался пар и запах масла вперемешку с солью. — Лёгок на помине, — с ехидцей заметила Джинни и хитро улыбнувшись, мгновенно растворилась в толпе, оставив их вдвоём. — Это что… картошка? — Гермиона прищурилась, вглядываясь в бумагу. — Почти, — радостно ответил Рон, протягивая ей свёрток. — Запечённые каштаны, только что с углей. Попробуй, они… ммм, вот просто попробуй. Из-за громкого смеха и гомона ярмарки она не сразу услышала его слова и сделала шаг навстречу, чуть наклонившись к свёртку. И в этот самый миг её плеча коснулся кто-то проходящий мимо. Коснулся мимолётно, едва ощутимо, но Гермиона замерла, чувствуя, как в венах вдруг застыла кровь. От этого краткого прикосновения по спине пробежали мурашки — знакомое, сухое тепло, будто вспышка магии, которую она узнавала сразу и безошибочно. Она резко обернулась, сердце ударило в грудь, оглушая её. И успела заметить. Высокий, тёмный силуэт, растворяющийся среди прохожих. Поворот головы, линия напряжённых плеч, узнаваемый контур подбородка. Она не видела его лица, но и не нужно было видеть. Каждая клетка её тела знала, кто это был. Он не оглянулся, не остановился — просто шёл вперёд, спокойно и уверенно, будто ничего не случилось, растворяясь среди чужих лиц и голосов. — Гермиона? — позвал Рон, чуть обеспокоенно. — Ты в порядке? Она не сразу ответила, взгляд всё ещё выискивал в толпе знакомый силуэт, но тщетно. — Да… да, всё хорошо, — выдохнула она, пытаясь вернуть дыханию ровность. Но всё было не так. Она чувствовала. Знала. Он был здесь. Не подошёл, не сказал ни слова. Но дал понять, что видит её. И этого взгляда оказалось достаточно, чтобы в груди что-то опасно вздрогнуло — будто струна, натянутая до предела, готовая вот-вот лопнуть.