Часть 20

Снег за окнами казался мягким и несерьёзным — таким, каким бывает в детстве, когда всё ещё можно поверить, что мир не опасен. Он ложился на выступы каменных арок, цеплялся за узкие края подоконников, будто надеясь — задержаться. Внутри замка было тепло. Слишком тепло, чтобы зябко кутаясь, думать о важных решениях. И слишком тепло, чтобы легко сказать правду. Прошло уже три дня с ярмарки. А Гермиона так и не сказала. Каждый вечер она подходила к этому как к экзамену: подготовка, слова, выждать момент. «Всё просто. Скажи: я решила остаться. Хочу позаниматься. Устала. Вот и всё.» Но каждый раз, когда Гарри начинал рассказывать о Сириусе, о том, как здорово будет вновь его видеть — когда Джинни с горящими глазами обсуждала наряды, подарки, мамину рождественскую скатерть, а Рон с шутливым возмущением спорил, кто займёт кресло у камина, что-то внутри неё сжималось. И она просто… не говорила, оттягивая этот момент, это разочарование в глазах друзей. Она кивала, смеялась, слушала их, и делала вид, что все как обычно. А потом — уходила спать, так и не решившись, не сказав ни слова. Когда Гермиона вернулась в спальню после ярмарки, первая мысль была — куда бы спрятать блокнот. Спрятать, несмотря на то, что в ее комнату никто и никогда не подумал бы заглянуть без проса. Но всё равно: аккуратно, между свитером и полотенцем — туда, где он не попадётся на глаза. Не потому что она боялась, что его найдут. А потому что пока не была готова его видеть. Эти дни текли… как по расписанию. И всё же — чуть мимо неё. Уроки шли своим чередом. Защита от тёмных искусств — унылая, как и сама Амбридж, которая, казалось бы, поубавила свой пыл, добившись полной вседозволенности министерства в школе. На истории магии все привычно дремали, за исключением Гермионы, которая делала вид, что слушает. Трансфигурация, Зелья, Древние Руны — всё привычно, ровно, знакомо. Ученики сидели за партами, палочки поднимались в воздух, формулы шептались — но в голове всё равно крутилось другое. Контрольный экзамен по предмету Амбридж они сдали еще во вторник — и это была почти передышка. У Гермионы, как всегда, было всё идеально. Перо не дрогнуло ни разу, ни одной кляксы, ни одного сомнительного аргумента. Она вышла из класса, заведомо зная, что будет «выше ожидаемого». Но ощущение победы? Оно отсутствовало. Хотя, облегчение от недели без Амбридж уже ощущалось. Гермиона продолжала делать всё, как всегда. Вставала рано утром, чтобы не столкнуться «ни с кем» во время утреннего душа. Заплетала волосы аккуратными движениями, отточенными за годы. На уроках сидела прямо, конспекты писала идеально ровным почерком, где даже завитки букв были одинаковыми. Отвечала по поднятой руке. Проверяла факты трижды, даже когда была уверена. Сдавала экзамены на высокий балл, перечитывала главы заранее, подчеркивая нужные формулировки. Она держала форму. Безукоризненно. Но внутри… внутри была трещина. Не явная. Скорее — тонкий сдвиг, как будто ось её внутреннего мира повернулась на пару градусов. «Идеальность» больше не спасала. Дело было не в бессонных ночах. Не в череде заданий, не в молчаливых патрулях и даже не в ворохе книг, которые Гермиона носила с собой повсюду, будто в них можно было спрятаться от собственных мыслей. Просто что-то сдвинулось. Глубже, чем она готова была признать. Что-то стало важным. Слишком важным. И опасным по-своему — не из учебника, не из статьи в «Пророке». А такое, что не поддаётся правилам, не укладывается в разум. Не лечится логикой. И Рон это чувствовал. Он, казалось, никуда не торопился. Не лез с расспросами. Просто однажды, когда они возвращались от библиотеки и холод шёл по коридорам раньше них, снова спросил: — Всё нормально? Голос у него был спокойный. Ненавязчивый. Почти будничный, как будто спрашивал, не забыла ли она шарф. — Конечно, — ответила она, и слова прозвучали слишком резко. Слишком выучено. Он ничего не сказал в ответ. Только кивнул и шёл рядом, чуть ближе, чем обычно. Молча. Тихо. Словно понимал: если ей когда-нибудь захочется — она скажет. Но пока не хотелось. Пока — нет. В спальне было тихо. Гермиона сидела у себя на кровати. Пол под её ногами был устлан мягким ковром, на котором были обрезки бумаг и клейкой ленты. Комната была полутемной, подсвеченной лишь тёплым светом настольной лампы, от которой отблески играли на стекле, книгах, её волосах. Перед ней лежали аккуратные свёртки. Подарки были упакованы. Для Гарри — зачарованное перо, способное записывать даже шёпот лекций, с подписью, которая стирается только по желанию владельца. Для Рона —издание с аннотациями квиддичные стратегии, которое он так хотел, о котором восхищенно рассказывал Гарри. Для Джинни — флакон духов, чары которого менялись в зависимости от настроения. С лёгкой перчинкой в плохой день, с цветочным шлейфом в моменты счастья. Маленькое волшебство, как сама Джинни. Для Хагрида — сбор редких лесных трав для вечернего чая и мешочек сушёной душицы с золотистыми веточками зверобоя. Тепло, которое пахло лесом и чем-то очень родным. Для миссис Уизли — зачарованная кухонная доска, которай распевала рождественские рецепты. Один за другим она заворачивала каждый подарок. Шуршание бумаги, шелест лент, запах свечи с ароматом корицы, аккуратно перевязанные ленты с бантом — всё это действовало на неё почти медитативно. Пальцы двигались уверенно, будто раскладывали не подарки, а спокойствие. Контроль. Уют. Привычное. На столе осталась одна лента. Узкая, тёмная, как вечер перед метелью. В комнате стало заметно тише, хотя никто и не входил. Потому что остался последний. Подарок, о котором она не вспоминала с того дня, как спрятала его — словно сам факт его существования был… слишком личным. Блокнот лежал в шкафу. Между полотенцем и старым свитером, который пах дождём. Будто она опасалась, что кто-то его найдёт. Или — что она сама не выдержит и достанет раньше времени. Но дело было не в других. А в ней. «Как будто, если я не вижу его — значит, его и нет», — мысленно фыркнула Гермиона, закатила глаза на собственную драму и всё же поднялась. Она закатила глаза на собственные мысли, поднялась, медленно подошла к шкафу, открыла створку. И — на секунду замерла. Тонкий свёрток крафтовой бумаги, под которой чёрная обложка. Кожа, тёплая на ощупь, будто запомнила чьи-то касания. Блокнот стильный, сдержанный, элегантный — как и тот, кому он предназначался. Она провела пальцами по рельефу, задержалась на закруглённом углу, на мягком изгибе корешка. Что он подумает? Что это слишком? Что она намекает? Что это — признание? Нет. Конечно нет. Это просто блокнот. Просто подарок. Просто… Он ведь ее «коллега», что тут такого? Тогда почему ты не даришь блокноты из драконьей кожи двум другим старостам? Ответа у нее, конечно, не нашлось. Гермиона взяла его в руки, обернулась к столу и замерла, едва не выронив его из рук. На столе остался один единственный лист обёрточной бумаги. Тонкий, почти полу-прозрачный. Цвета растаявшего сливочного мороженого. И по нему — золотистые сердечки. Они мерцали в свете свечи. Живые. Насмешливые. Сердечки. Гермиона уставилась на них, будто это был чей-то злой розыгрыш. Она вцепилась в неё, будто могла стереть узор одним взглядом. — Серьёзно? — прошипела она себе под нос. — Бумага с сердечками? Гермиона метнулась к свёртку Рона, в нем была книга, поэтому он идеально подошел бы по размеру. Аккуратный, безупречно заклеенный зелёной лентой — ну конечно, идеально заклеенный, как назло. — Прости, Рон, — прошептала она, уже поддевая край ногтем. Может, лента ещё не успела схватиться. Может, бумага не порвётся. Трррррресь. Но та предательски треснула. Ещё попытка — и снова рвётся. Сквозь зубы она процедила что-то нецензурное и бросила взгляд на дверь. — Да чтоб тебя… — Мерлин, — выдохнула она сквозь зубы, и на этот раз неприличное слово было громче, чем следовало бы. Она бросила взгляд на дверь — пуста. Слава богам. Ты же ведьма, Гермиона. ВЕДЬМА. Забыла? Логика запоздало постучалась в череп. Одно простейшее заклинание — и упаковка снялась бы как шелест. Трансфигурация? Иллюзия? Маскировка? Ты же сдала СОВ с «превосходно», чтоб тебя. Сердечки можно было бы заменить снежинками. Или конфетками. Но нет. Нет! Потому что в голове была не магия. А он. И если она сейчас, пусть даже заклинанием, сделает что-то, чтобы это не выглядело как сердечки — это ведь будет признанием. Молчаливым. Но абсолютно ясным. Что ей не всё равно. Что она боится, как он это воспримет. Что она думает о том, что он подумает. А этого допустить нельзя. Гермиона выдохнула. — Великолепно, Гермиона, — процедила она вслух. — Ты просто гений. У тебя в голове энциклопедия и полсотни чар на каждый случай жизни. Но в критический момент ты, видимо, решаешь спасать свою репутацию ногтями. Она уставилась на злосчастную бумагу. Сердечки. Мерцающие. Подмигивающие. Как будто им весело. — Замолчи, — сказала она обёрточной бумаге. Но сердечки продолжили сверкать. С выражением глубокой капитуляции, будто шла на казнь, она медленно потянулась к ленте. Это просто обёртка. Просто бумага. Не признание в чувствах. Не пульс на запястье. Расслабься. И всё же, когда завязала ленту — почему-то щеки пылали. Она раздражённо фыркнула, нервно заправив прядь у лица за ухо и аккуратно положила свёрток с сердечками на край стола — подальше от остальных подарков. Как будто боялась, что он «заразит» собой остальное. Как будто кто-то мог по одному взгляду догадаться, что это — для него. Серьёзно, просто бумага. Просто… символический кризис самообладания. Блокнот лежал неровно, немного скособочив ленту, будто даже сам пытался отвернуться. Гермиона на секунду посмотрела на него — с укором, как на домашнее задание, которое отказывается быть решённым. Потом резко встала, отогнав мысль, и принялась собирать обрезки. Сначала с кровати — где бумага скручивалась в завитки и ленты путалась в пальцах. Потом — с ковра, где кое-где прилип блестящий скотч и конфетти с прошлого праздника. Привычное движение. Убирать — значит возвращать контроль. Хоть какой-то. Пусть не над чувствами. Пусть не над этой чёртовой бумагой с сердечками. Но хотя бы над мусором. И только один блокнот, сбоку, косо, как назло, всё ещё лежал, будто ждал, когда она признается, что проиграла. Пока Гермиона, в тепле своей спальни, прятала тревогу за шелестом бумаги и шелком лент, в другой части замка, за тяжёлыми каменными стенами, под сводами глухих, забытых коридоров, где мозаичные окна пропускали лишь блеклые отблески умирающего в ночи света, шёл совсем другой ритуал. Подготовка — не к празднику. Подготовка к чему-то более тёмному. К войне. Старый кабинет трансфигурации на четвертом этаже был пуст. Холодный, словно вымерший. Свет едва пробивался сквозь тяжёлые завешенные драпировки, оставляя на потёртом полу рваные полосы сумерек, словно кто-то беспорядочно резал свет ножом. Мебель сдвинута к стенам кучкой: стулья, парты, перевёрнутые доски. На некогда полированных столах — многовековая пыль, слипшаяся в серые разводы, будто обломки старых заклинаний. Где-то в углу — расколотый пергамент, забытый кем-то очень давно. И в этом застывшем, полуразрушенном пространстве — в самом его центре — стояли двое. Двое, что больше не шли по линии, начерченной за них. Двое, которые знали, что больше никто не спасёт их от их собственной крови. Теодор Нотт. Драко Малфой. Они стояли напротив друг друга, словно два дуэлянта на старом портрете. В глазах — усталость и напряжение. В руках — палочки, опущенные вниз, но не убранные. Никаких жестов вежливости. Только встречный взгляд — хищный, уставший. — Ещё раз, — коротко бросил Тео, тяжело дыша. — Мы уже три часа тут сидим, — процедил Драко сквозь зубы, вытирая лоб рукавом. — Мне плевать на Легилименцию, если к моменту, когда я войду в зал к Лорду, буду выглядеть как потаскуха после двух часов скачек на члене. Тео вскинул бровь, лениво скривив губы в усмешке: — По крайней мере, внимание ты точно привлечёшь. Он произнёс это так нагло и небрежно, что на секунду в комнате повисла тяжёлая, опасная тишина — из той, что могла сорваться в драку от одного неверного слова. Но Драко только фыркнул, натягивая перчатку чуть резче, чем нужно. — Пошёл ты, Нотт. — Взаимно, — почти ласково, но очень устало, откликнулся Тео и снова поднял палочку. Они начали сначала. Встали напротив друг друга, в полутени комнаты, освещаемой лишь тусклым лунным светом. Теодор лениво крутанул палочку в пальцах, будто разминался перед чем-то гораздо более важным, чем учебный поединок. Драко щурился, будто уже знал, куда всё это катится. — Начинай, — сказал Малфой с кривой усмешкой. Они не дали друг другу больше ни секунды. — Legilimens. Заклинание вырвалось внезапно — остро, как осколок льда. Без предупреждения. Без явного взмаха палочкой. Словно и вовсе было наслано невербально. В следующее мгновение реальность рванулась — пространство между ними затрепетало, будто в воздух бросили горсть пепла. Тео снова ударил, коротко и целенаправленно — не в сознание, нет. Он искал разломы. Тонкие трещины в броне — эмоции, воспоминания. Тонкие разломы, через которые можно просочиться. Внутри — вспышки. Холодная гостиная с высоченными потолками. Люциус Малфой стоит у окна, силуэт — словно вырезан из льда. Пальцы сцеплены за спиной, голос ровный, словно скальпель: — Малфои не терпят поражений, Драко. «Малфои не терпят поражений, Драко.» Рядом — мальчик. Совсем мальчик. Дрожащий от злости, с разбитой палочкой в руке, которую не решается отпустить. Треск. Драко вырвался. Метнулся, как раненое животное, захлопнул щит — грубо, яростно, будто выдворял чужака со священной территории. Мгновение — и Тео отшатнулся. Пальцы чуть дрогнули. Щупальца магии оборваны, как оборванные нити. Он усмехнулся. Сухо, с одышкой. — Плохо, Малфой, — хрипло выдохнул он, переводя дыхание. — Я ожидал увидеть хоть одну золотую мысль, а там — только папенька и комплекс неполноценности. — Лучше уж папенька, чем кошмары о собственном кольце, — ядовито отозвался Драко, снова поднимая палочку. Воздух между ними натянулся. Щёлкнул, как струна перед разрывом. На миг в глазах Тео что-то вспыхнуло. Но он ничего не ответил. Только снова шагнул в атаку. — Legilimens. На этот раз — быстрее. Жёстче. Драко отбивался, морщился, срывался — а потом пошёл в контратаку сам. И когда он всё-таки зацепил поток Теодора — мелькнул образ. Кожа. Металл. Тёмное кольцо на пальце, словно врастающее в плоть. И голос — ровный, без интонации. Звучащий как приговор. «Не подведи. Ты — кровь рода Ноттов. Ты обязан быть достоин. Докажи, что ты не ничтожество.» Тео рывком вырвал поток. Взгляд его был ледяным. — Залезь глубже — и я тебе сам всю память переломаю, — отрывисто бросил он. — Поверь, мне не очень-то хотелось, — рявкнул Малфой, опуская палочку. — С таким резонансом ты больше похож на психа, чем на наследника древнего рода. — И усмехнувшись, добавил — Ты чертовски грязный в голове, Нотт. — Очаровательно, — усмехнулся Тео, не отводя взгляда. — Если не доживу — ты у меня эпитафию зачитаешь. С пафосом. Желательно на латинском. Они оба молчали. Дышали тяжело, рвано — воздух в комнате был сухой, мертвенно глухой, как перед разрядом молнии. Пот стекал по вискам. Пальцы дрожали, сжимая палочки с такой силой, что костяшки побелели. Лица — напряжённые, чужие. Как у статуй, которым забыли дать покой. И всё же, несмотря на усталость, несмотря на желание всё бросить к чёрту, в их взглядах оставалась одна и та же ярость. Жгучая. Немая. Они знали, зачем тренируются. Не ради амбиций. Не ради похвалы. Не ради того, чтобы казаться сильнее. А ради одной-единственной вещи: чтобы сохранить себе жизнь. Драко ничего не говорил о своих мотивах — и Тео никогда не спрашивал. Между ними было странное молчание — не из уважения, а из необходимости. Словам там было тесно. Они только мешали. Но догадывался. Видел это в мелькающих воспоминаниях, в едва заметных тени в глазах. Драко делал это ради неё. Ради своей матери. Ради того, чтобы однажды — когда придёт тот момент — суметь соврать. Задержать взгляд. Отвести чужую палочку от её горла. А Тео… Тео тренировался не ради защиты. И не ради кого-то ещё. За ту внутреннюю глухую стену, которую годами возводил между собой и голосом отца. За право быть непроницаемым. За право на собственные мысли — и на то, чтобы никто, никогда, даже случайно, не прикоснулся к тому, что он прятал внутри. Он не хотел быть чьим-то оружием. Не гордостью рода. Не чьей-то пешкой на магическом поле войны. Он собирался быть только собой. Своим выбором. Своей ложью, если потребуется. Даже если ради этого придётся обмануть величайшего легилимента своего времени. И чтобы иметь хоть крошечный шанс — он должен был закалить свой разум до предела. Зашить щели. Заполнить пробоины. Научиться улыбаться, когда внутри всё ревёт. Затянуть шрамы так крепко, чтобы не разошлись даже под пыткой. Когда-то, много лет назад, когда он был ещё ребёнком — слишком тонким, слишком молчаливым, чтобы в нём сразу заметить бунт — мысли о другом пути только начали зарождаться. Тихие. Едва оформленные. Как первые зелёные побеги, пробивающиеся сквозь потрескавшуюся землю. Отец это почуял. Словно хищник, уловивший запах слабости. Тонкий сдвиг в тишине. Едва оформленную мысль. Запах неповиновения. Он не кричал. Не терял достоинства. Для него это было бы слишком… человеческим. Он увидел это в сыне и стер. С жестокой, выверенной тщательностью. Просто. Он просто вытащил палочку. — Crucio. Без эмоций. Без паузы. Без предупреждения. Как будто это была часть воспитания. Как будто он учил сына завязывать галстук. Первый раз. Молния боли пронзила тело — резко, внезапно. Тео закричал, задохнувшись в агонии. Задыхался, глотал воздух, как воду. А отец ждал. Смотрел. Как на лабораторную крысу. Второй. Тело выгнулось. Слёзы выступили на глазах, но не упали. Третий. Время стало жидким. Плавилось в голове. Сознание дёргалось, как сломанная кукла. Тео считал про себя. Потому что больше ничего не оставалось. Только цифры. Четвёртый. Пятый. Шестой. Каждое заклинание врезалось не в плоть — в душу. Мир исчез. Осталась только сухая арифметика. Голая, мёртвая, как лезвие скальпеля. Он заучивал её, как молитву. Только молитвы там не было. Только цифры. Только холод. Только он — один. И взгляд отца. Пустой. Презрительно спокойный. Как будто пытка — это просто метод. Инструкция. Вот так надо воспитывать силу. Это было не наказание. Это был показательный урок. В других семьях за непослушание в этом возрасте могли отшлёпать, закрыть в комнате, оставить без ужина. У Ноттов — ломали. Методично. Словно правили трещину в старом мраморе: точно, решительно, навсегда. Чтобы выбить глупые иллюзии навсегда. Еще в том возрасте отец дал ему понять: Твои желания — ничто. Твоя личность — ошибка. Важна только кровь. Род. Прямая линия, впаянная в магию и в долг. Долг перед Тёмным Лордом. Ты не сын — ты сосуд. Ты не личность — ты продолжение. Ты либо подчиняешься — либо становишься ничем. По собственной воле или нет, но он должен был стать продолжением. Проклиная каждый шаг. Но он должен был стать тем, кого от него требовали, взращивали с самого детства. Верным. Безупречным. Пустым. Внешне — сыном своего рода. Внутри — затаившимся, молчащим зверем, который будет ждать момента. Именно тогда Тео понял — в их мире не существовало выхода. Слишком рано. Слишком ясно. Без права на детское «почему». С тех пор он больше не спрашивал. Не ждал тепла. Не надеялся, что кто-то заметит, когда он уходит в тень. Он начал копить. Яд в словах. Яд в тишине. Яд в каждой мысли, которую нельзя было читать. На случай, если однажды его всё же спросят: Кто ты, Теодор Нотт? И он сможет ответить. Холодно. Твёрдо. Без дрожи. Не их голосом. Не голосом рода. А тем, который выжил. Собственным. Единственным, что он когда-либо имел по праву. И теперь, когда встреча с Лордом была ближе, чем когда-либо, Тео знал: если он не закроет разум — его сломают до основания. И тогда никакая фамилия не спасёт. Они едва держались на ногах. Измотанные до костей, выжженные изнутри. Плечи опущены, словно под гнётом невидимого груза. Капли пота стекали по скулам, вискам, застывали на подбородках, как следы дождя на оконном стекле. Пять часов они тренировались в легилименции. Воздух в кабинете был тяжёлым и вязким, как грязь после ливня — с примесью пыли, усталости и магии, которая ещё не улеглась. Он будто тянулся за каждым вдохом, оседая в лёгких, заставляя дышать медленно, с усилием. — Всё, — выдохнул Драко, опуская голову на грудь. — Сворачиваемся. Пока я окончательно не сдох, растянувшись на этом чёртовом полу. Но Тео даже не дрогнул. — Две попытки, — отозвался сухо. — Это смехотворно. Мы до сих пор цепляем друг друга, как первогодки. Драко выругался сквозь зубы, медленно распрямляя спину. Палочку он держал так, будто готов был воткнуть её в любого, кто осмелится спорить. — Ладно, — рявкнул он. — Но потом не скули. Я зайду глубже. Гораздо глубже. — Только не перепутай меня с Пэнси, — лениво отозвался Тео, поднимая палочку. — Меня такое не возбуждает. Драко прищурился, уголок рта дёрнулся вверх. Усмешка вышла оскальной. И он ударил. Сильно. Холодно. Без предупреждения. Как и обещал. Мир вокруг дрогнул, как струна, натянутая до предела. На долю секунды всё замерло — воздух, свет, пульс. Тео сосредоточился. Каждую мысль — под замок. Каждое чувство — за гранитную стену. Одна дверь. За ней — тишина. Камень. Ни намёка на жизнь. Вторая. Пустота. Холодная, выскребленная до белого шума. Малфой рвался дальше, злой, целенаправленный, открывая одну ментальную дверь в сознании Теодора за другой. Но за каждой — глухая стена. Ни шороха, ни трещины. Как будто там ничего никогда и не было. Он фыркнул — коротко, почти с уважением, как хищник, встретивший равного. — Неплохо, — процедил он, сжав поток магии до узкой иглы. Тео держался. Каждую часть себя он прикрыл. Кольцо — погребено. Отец — стёрт, замурован в самом дальнем уголке. Но в этом стремлении стереть всё очевидное, он пропустил другую слабину. Ту, которая в нём была куда глубже. Ту, к которой он еще не привык. Которая не была залита бетоном, не отполирована до камня. Ещё нет. На миг — крошечный, опасный миг — в сознании Тео проскользнул образ. Каштановый локон. Лёгкий изгиб обнажённого плеча, покрытого веснушками. Смех. Тёплый, хрупкий, слишком живой. Она. Драко усмехнулся мгновенно. Молниеносно. С хищной ухмылкой, как будто схватил снитч в последний момент. — Тсс, тихо-тихо… — проговорил он издевательским тоном. — Нотт, мне плевать твои потрахушки. Максимум оценю её задницу, если дашь посмотреть. У Тео дернулся уголок губ — но не в усмешке. В челюсти что-то хрустнуло — он сжал зубы так, что боль стрельнула в виски. В отчаянной, бешеной попытке он захлопнул эту часть памяти — так резко и сильно, что толчок выбил Драко из его сознания физически. Малфой отшатнулся, едва не грохнувшись, и только чудом устоял, оперившись в край стола. — Блядь, — пробормотал он, обтирая нос рукавом. — Тебя надо сдавать в аренду аврорату вместо ударной волны. Тео молча выпрямился, пряча за каменной маской остатки той паники, что едва не вырвалась наружу. И в этот момент, словно назло, словно кто-то дернул за невидимую нить в глубине его разума, вспыхнула картина. Резкая. Жгучая. Никак не стертая, несмотря на все попытки. Её ноги. Тот день в Хогсмиде. Короткая клетчатая юбка, дерзкая до безрассудства. Светлая кожа, почти слепящая под темными колготками, вероятно, покрасневшая от холода, чуть дрожащая, когда ветер цеплялся за край ткани. Лёгкий изгиб колена. Излом бедра под юбкой, мелькнувший, когда она шагнула по снегу вперёд, смеясь. Тео знал эту картину наизусть. Знал до последней черты, до мельчайшей тени от света на её щиколотках, до того, как перехватывало дыхание от одного короткого взгляда. Прокручивал ее раз за разом тем вечером перед сном. И это было хуже любого шрама. Потому что эту картину нельзя было выбить из него ни Круциатусом, ни забвением. Она разжигала его изнутри. Жгла, выцарапывая имя, которое он не мог позволить себе произнести даже мысленно. Гермиона. Грейнджер. Тео резко захлопнул поток мыслей, с силой, с внутренним рывком, как захлопывают дверь в комнату, где вспыхнул пожар. Успел. Чуть раньше, чем Малфой увидел слишком много, чтобы понять. — Тренируйся лучше, Малфой. В следующий раз Лорд не будет стоять и нюхать цветочки, пока ты копаешься в чужом белье. — он кинул другу, стараясь звучать как можно более пренебрежительно. Драко хмыкнул, поправляя манжеты с таким видом, будто только что не отлетел от ментального пинка. — Не заморачивайся так со своими семейными скелетами, Нотт. Подбрось Тёмному Лорду пару своих эротических сцен. Может, он отвлечётся. И заодно развлечётся. Тео усмехнулся в полголоса, вытащил из кармана мятую пачку сигарет, провёл пальцами по краю, будто перебирал зубцы лезвия. Глупая, бессмысленная привычка. Они стояли так ещё секунду, молча. На пределе. На грани между шуткой и поединком. Но в конце концов Драко коротко кивнул — усталый, злой. Тео отвёл взгляд и отвернулся, позволяя себе быть первым, кто уходит. Каждый уносил с собой своё. И каждый знал: в следующий раз от этой тренировки может зависеть не просто их гордость — а их жизнь. Они шли молча. Тяжёлые шаги. Пустой коридор. Тусклый свет факелов прыгал по стенам. У лестницы Драко остановился, бросил через плечо: — Завтра? Тео посмотрел на него. — Приду. Драко кивнул. Коротко, ничего лишнего. — Постарайся не сдохнуть раньше времени. — Ты тоже, — без эмоций ответил Тео. Драко усмехнулся, но без веселья, и исчез в темноте коридора. Тео остался. Тень на стене была длинной и перекрученной. Как будто самого его уже рвало на части. Он стоял так ещё несколько секунд, прежде чем двинуться дальше. И с каждым шагом внутри него становилось холоднее. Потому что завтра — вопросы о желаниях и мечтах уже могут не иметь значения. Гостиная Гриффиндора гудела от разговоров. Шерстяные свитера и шарфы свисали со спинок кресел, у камина сушились варежки, а в воздухе витал запах дыма, свежего снега и корицы. Дверь хлопнула, и в комнату ввалилась Гермиона, едва удерживая равновесие — перед ней в воздухе, на волне заклинания, левитировали коробки. Небольшие, обернутые в красивую рождественскую бумагу, перевязанные лентами. Некоторые из них украшали старательно завязанные банты. — Ой, осторожно! — кто-то воскликнул с дивана. Гермиона, запыхавшись, улыбнулась и кивнула в ответ, отпустив дверь, которую придерживала ногой, и медленно протискиваясь между креслами прошла вперед. — Привет, — бросила она тем, кто обернулся, мило улыбнувшись. — Не переживайте, я осторожна. Сухой треск огня наполнил паузу. Пара первокурсников в углу восхищенно смотрела, как коробки кружат над головой Гермионы. Она обвела взглядом комнату, ловя знакомые лица, и, наконец, заметила его — Гарри сидел на диване у самого камина, облокотившись локтями на колени. На коленях — книга, но он её не читал: уже повернулся и удивленно смотрел на подругу, поднимаясь с дивана. Гермиона подошла. Коробки зависли за её плечом, как неуклюжая свита. — Гарри, — сказала она тихо, почти не слышно сквозь общий гул. — Можешь позвать Рона? Пожалуйста. Гарри поднял глаза. Тёмные, усталые — но тёплые. Он кивнул, без вопросов. Но не успел он сделать и двух шагов, как на ступенях появилась Джинни. Она спускалась легко, подпрыгивая на полступеньки — и, увидев Гермиону, сразу направилась к ней. — Мне стоит напрягаться? — лениво спросила Джинни, обводя взглядом целую партию коробок. Гермиона виновато улыбнулась: — Подождём Рона, ладно? Джинни усмехнулась, закатывая глаза, но подошла ближе. В этот момент с лестницы донесся грохот шагов — и появился Рон, всё такой же растрёпанный, натягивая свитер поверху серой футболки прямо на ходу. Вчетвером они уселись на диван. Коробки аккуратно сложились на ковре справа от дивана, возле ног Гермионы. Дрова потрескивали в камине. Пламя освещало их лица мягким золотистым светом. За окнами мягко кружился снег. Гермиона опустила взгляд на свои руки, сцепила пальцы в замок — и глубоко вдохнула. — Я хочу попросить у вас прощения, — начала она тихо, — и… вашего понимания. Рон нахмурился. Гарри выпрямился, поправив очки. Джинни молча склонила голову на бок, изучая её взглядом. Гермиона подняла глаза. В её голосе дрожала честность, болезненная в своей простоте. — У меня… не получится поехать с вами в Нору. Как бы сильно я ни хотела. — совсем тихо добавила она. Пауза повисла тяжелая, натянутая, как туго натянутая струна. Огонь в камине потрескивал. Где-то в углу упала ложка, и кто-то засмеялся — очень далеко. А тут, на диване, было только молчание. И её дрожащие пальцы. И их — любимые, родные лица — напротив. — Что значит — не получится? — первым нарушил тишину Рон. Голос его был не грубым, но слишком резким, как будто ударил в неподходящий момент. Гермиона молчала, подбирая слова, но Рон не унимался. — У тебя дома что-то случилось? Родители? — Нет, — покачала головой. — Всё в порядке. Это… касается учёбы. — Ну неееет, — воскликнула Джинни, резко подаваясь вперёд. — Ты должно быть шутишь, Гермиона?! Её голос всполошил полкомнаты. Пара человек у камина обернулась, но Джинни не заметила — смотрела только на неё, ошеломлённо, почти обиженно. — Нет, — виновато сказала Гермиона, покачав головой. В горле стоял ком, но голос она удержала ровным. Гарри молчал. Просто смотрел на неё, с лёгкой морщинкой между бровями. Словно уже что-то подозревал. Рон напротив выглядел так, будто его только что ударили чем-то тяжёлым по голове. — Ну отлично. — Он усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. — Конечно. Почему бы и нет. Кому вообще сейчас нужно Рождество в кругу друзей, верно? — Рон, — сказал Гарри, предупреждающе. — Я не злюсь, — отрезал он, но даже сам не поверил. — Я просто… не понимаю, с каких это пор Гермиона утаивает от нас половину своей жизни. — Не утаиваю. Просто… не всё, что происходит, я могу рассказать. Даже вам. — Даже нам? — переспросил Гарри, и его голос впервые за всё время стал по-настоящему острым. — Гермиона, мы с тобой прошли чёрт знает что вместе. Мы сражались бок о бок. Ты доверяла мне свою жизнь. А теперь ты не можешь сказать, зачем остаёшься в школе? Она вздрогнула от его слов, уставившись на свои пальцы, которые нервно теребили рукава. Гермиона вздохнула. Тихо. Тяжело. — Мне нужно остаться здесь. По учебе… И вообще. — Она шутит, — снова воскликнула Джинни плеснув руками, уставившись на подругу в упор. Она чувствовала, как каждое слово ложится тяжёлым грузом между ними. Как обрывается что-то тёплое, связующее. Но уже не могла остановиться. — Я очень хотела бы быть с вами, правда, — мягко добавила она, смотря в глаза каждому. — Просто… в этом году — не могу. Было слышно только то, как потрескивает камин. Как где-то в углу кто-то тихо перевернул страницу. — Но почему? — в один голос спросили Джинни и Рон, выпрямившись на диване, словно по команде. И в этот момент их сходство было просто поразительным. Гермиона грустно улыбнулась, сжав пальцы крепче. — Мне… нужно остаться, — тихо произнесла она. — Подготовиться к СОВ. Я чувствую, что сильно отстаю. И это… это давит на меня больше всего. Вы ведь знаете, как я отношусь к учебе. В голосе её звучала та знакомая упрямая искренность, та, которую они знали с первого курса. Та, которую невозможно было переубедить. Рон заёрзал на месте, в отчаянной попытке придумать хоть что-то: — Но ты ведь можешь позаниматься в Норе! — пролепетал он, заглядывая ей прямо в глаза, которые она так старательно прятала. — Я освобожу тебе свою комнату… Перси, он всё равно не приедет. Будет место. Тишина. В его голосе была такая надежда, что у Гермионы на миг дрогнуло сердце, как же сильно ей было стыдно перед ним. Она улыбнулась ему — так, как улыбаются тем, кого действительно любят. Тёпло. С болью. — Спасибо, Рон. Правда. Но… мне нужно остаться здесь. Где книги. Библиотека. Где… я могу быть одна с этим. Сосредоточившись. Я чувствую, что завалю СОВ, если не уделю подготовке должное время, а для меня… — она подняла взгляд и посмотрела на друзей, задержавшись на Роне дольше, — ты же знаешь, как для меня это важно… Последние слова прозвучали особенно тихо. Потому что на самом деле, дело было совсем не в книгах. Гермиона знала это. И больше всего она боялась, что они тоже почувствуют. Боялась встретить в их глазах понимание, боялась, что простое «почему» развернёт всю её защиту наизнанку. Сейчас, сидя рядом с ними, на теплом диване, под уютным треском камина, ей было почти невыносимо — смотреть на них, улыбаться, и… врать. Не потому, что хотела обмануть. А потому, что правда была куда тяжелее. Она ненавидела себя в данный момент, ненавидела так, как никого прежде. Поэтому Гермиона почти с вызовом пообещала себе: заниматься. Учиться. Работать так, чтобы это имело смысл. Чтобы хотя бы перед самой собой ей не было стыдно за эту ложь. Эта неделя будет посвящена СОВ. Её долг перед собой. И перед ними. И ещё — маленькая расплата за то, что она осталась. Гарри первым медленно кивнул. В его глазах было всё: понимание, тревога, и готовность принять её выбор, даже если сердце протестовало. — Всё нормально, Гермиона, — сказал он тепло, почти по-взрослому спокойно. — Это твоё решение. Хоть нам и нелегко его принять. Рон упрямо покачал головой, но, поймав взгляд Гарри — твёрдый, молчаливо поддерживающий — сжал губы в тонкую линию и промолчал. Он был зол. Но не на неё. На то, что снова что-то важное происходило не по их воле. На то, что он ничего не мог изменить. А Джинни вздохнула, лёгким, почти невесомым вздохом: — Ты уверена? Мы всё ещё можем тебя забрать, хоть завтра, если передумаешь. В её голосе звучала лёгкая надежда, но она знала — и Гермиона знала — что она не передумает. Гермиона улыбнулась им всем. Грустно, но по-настоящему. — Спасибо, — прошептала она, опустив взгляд, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы. И в этом «спасибо» было больше, чем просто вежливость. Больше, чем просто слова. В нём было прощание. И обещание. Тёплая благодарность за то, что, даже не понимая до конца, они всё равно были рядом. Гермиона провела рукой по вельветовым брюкам, будто стряхивая невидимую тяжесть, и чуть улыбнулась — неровно, но светло. — Я бы хотела… — начала она, а потом остановилась, сглотнув ком в горле. — Я бы хотела подарить вам подарки сейчас, чтобы хоть как-то скрасить этот вечер. И… эту новость. Рон вскинул брови, Гарри чуть улыбнулся, а Джинни радостно хлопнула в ладоши. — Подарки? — оживилась Джинни, стараясь разрядить тяжесть момента. — Ну, тогда я официально готова простить тебя! Гермиона потянулась к коробкам, что лежали на полу подле нее, и достала ту, что лежала правее всех. — Рон, это твой, — она улыбнулась, протягивая ему упаковку с заботливо перевязанной лентой и бантом. Их пальцы коснулись, и она вздрогнула, разрывая контакт и потянувшись за другой коробкой. — Для Гарри — небольшая, но крепкая коробочка, — проговорила она, протягивая ему подарок. — Джинни, — сказала Гермиона, делая лёгкую паузу, а затем аккуратно положила ей на колени свёрток — бумага была светлая, украшенная крошечными снежинками, так тщательно, словно каждая деталь имела значение. — Открывайте, — добавила она, снова усаживаясь на диван рядом с Джинни, слегка улыбнувшись. — Я хочу запомнить вашу реакцию, которой мне будет очень не хватать на каникулах. Комната наполнилась спокойствием, короткой паузой. Но Джинни не стала тянуть. Её пальцы с радостной лёгкостью разорвали упаковку — и из-под слоёв аккуратной бумаги показался маленький флакон, тонкий, с изящной резьбой. Внутри, в лёгком мерцании, переливалась прозрачная жидкость. Джинни пробежалась глазами по гравировке на флаконе и ахнула — искренне, по-детски. — Гермиона! — её голос сорвался на шёпот. — Это… это ведь флакон с ароматами по настроению?! Тот самый, который я рассматривала на витрине, но решила, что он слишком дорогой?! Не дав Гермионе и слова вставить, она с радостным визгом наклонилась к ней и обняла подругу так крепко, что у Гермионы сбилось дыхание. — Спасибо! — визжала Джинни, сжимая её в своих объятиях. — Спасибо тебе! Ты лучшая! Только знай, если он вдруг будет пахнуть тоской и отчаянием, это потому что я буду скучать по тебе, пока ты тут сидишь, а мы в Норе. Гермиона улыбалась— легко, счастливо, зарываясь лицом в её рыжие волосы. Тем временем Гарри, с чуть застенчивой улыбкой, стал разворачивать свой подарок. Он действовал более аккуратно, пальцами поддевая уголки ленты, словно не хотел испортить старание Гермионы. Под обёрткой обнаружилось зачарованное перо. Гарри тихо усмехнулся, разглядывая его: — Гермиона, я давно хотел такое перо! — он покрутил его в руке, осматривая. — Теперь мои конспекты будут выглядеть адекватно, а не месивом из чернил. Он поднял глаза и тепло посмотрел на подругу. — Спасибо, Гермиона. Правда, это то, что нужно. И наклонился вперёд, чуть неуклюже, но искренне, обняв её одной рукой, погладив рукой по спине, как делал это обычно. Оставался Рон. Он сидел, все еще вертя в руках свой свёрток, и, в отличие от остальных, разворачивал его почти нежно, словно боялся повредить не подарок — а ту заботу, с которой он был упакован. Под бумагой оказалась книга. Толстая, с красивым кожаным переплётом. То самое издание по редким тактикам в квиддич. Рон молчал, он выглядел слегка потрясённым. Провёл рукой по обложке. — Т-ты… ты серьёзно? — пробормотал он, словно не веря. — Я хотел её с начала года. Но там постоянно была очередь… а ты знаешь, какой я… блин, Гермиона… Она только улыбнулась, умилившись на его реакцию. И тогда Рон, с видимой неловкостью, но без капли сомнения, потянулся к ней. Его объятия были неуклюжими — слишком крепкими, слишком долгими, словно он боялся, что если отпустит — потеряет. — Спасибо, — выдохнул он ей в макушку. — За всё. Гермиона прижалась к нему на секунду крепче, запоминая тепло. Запоминая, каково это — быть с ними. Когда Рон, наконец, отступил, смущённо потирая затылок, Гермиона задержала дыхание на миг, словно пытаясь зафиксировать в памяти этот момент. А потом — медленно оглядела гостиную. Огни камина отражались в стеклах окон. Кто-то тихо смеялся у книжных полок. В воздухе висел запах хвои и горячего какао. — Фред и Джордж не появлялись? — спросила она, обводя взглядом комнату. Голос её был чуть тише обычного, как будто она боялась разрушить хрупкость этой минуты. — Нет, — ответила Джинни, встряхнув волосами. — Наверное, где-то проказничают. Или… что ещё хуже — что-то затевают. Гермиона усмехнулась уголком губ, а потом потянулась к небольшой коробочке, лежащей рядом с подарками близнецов. Упаковка была скромная, но аккуратная — светлая бумага, простая зелёная лента. Она бережно взяла её в ладони, развернулась к Джинни и, протягивая свёрток, тихо сказала: — А этот… для миссис Уизли. Можешь передать ей от меня? И… обнять её, за меня, когда приедете. На секунду в голосе Гермионы дрогнуло что-то большее, чем просто просьба. Джинни, не раздумывая, взяла свёрток обеими руками — и так же крепко сжала руку Гермионы поверх подарка. — Обязательно, — сказала она серьёзно. Они улыбнулись друг другу — тепло, чуть грустно. Гермиона уже хотела что-то сказать — о том, как рада просто быть с ними в этот вечер — но Джинни опередила её. — Тогда, в таком случае… — воскликнула Джинни, вскидывая голову, и её глаза вспыхнули радостным огоньком. — Я тоже принесу тебе подарок! Не думай, что ты тут одна будешь раздавать чудеса! И не дожидаясь ответа, она развернулась и почти бегом взлетела по лестнице в спальню. Гарри и Рон переглянулись. Без слов. Как это бывало между ними так часто за годы дружбы. — Мы сейчас, — сказал Гарри, вскакивая с дивана, будто только и ждал подходящего момента. — Жди нас здесь. Рон подтянулся на ноги, подмигнул и, буркнув что-то вроде «не подглядывай», поспешил за ним. Гермиона осталась одна на диване. На миг — совсем одна. Она сидела, обхватив колени руками, и улыбалась — тихо, почти незаметно. Тому, что у неё есть друзья. Тому, что несмотря ни на что — между ними всё хорошо. Всё ещё. Вокруг неё, как в тихом уютном беспорядке, лежали аккуратно сложенные коробки, разбросанные обрывки упаковочной бумаги, ленточки, завязанные узлами, всё ещё хранящее тепло рук, что дарили. Пламя в камине бросало на стены золотистые тени, мягкие, колышущиеся, словно дыхание старого дома. За окнами шёл снег — не буря, не вихрь, а тот особенный зимний снег, что падает бесшумно, засыпая улицы, крыши и воспоминания. И в этой тишине, где потрескивали поленья и где ленточки едва заметно шевелились от теплого сквозняка, Гермиона впервые за весь день почувствовала себя… на своём месте. Пустота вокруг не пугала. Не ранила. Она была правильной. Уютной. Той, в которой можно сохранить то самое чувство: когда ты любим. И когда сам любишь. Она тихонько усмехнулась себе под нос, прислонилась плечом к спинке дивана и впервые за долгие дни позволила себе расслабиться. Пусть впереди были страхи, решения, одиночество — но сейчас… сейчас был этот миг. И она хотела сохранить его в памяти как можно дольше. Гермиона только успела опустить подбородок на колени, как где-то наверху послышались топот и приглушённые голоса. Через минуту в гостиную вернулась Джинни, сияющая и взъерошенная, зажав что-то за спиной. Следом за ней — Гарри, с чуть виноватой улыбкой и свёртком в руках. И, наконец, Рон, который нёс свой подарок так осторожно, будто держал в руках какую-то хрупкую магическую смесь, готовую взорваться. Первой была Джинни. Она протянула Гермионе свёрток, обёрнутый в алую бумагу с золотыми завитушками, и едва Гермиона потянулась, Джинни шутливо отдёрнула руку: — Обещай не расплакаться от умиления. А то я не переживу этого дважды за день. — Обещаю, — фыркнула Гермиона, разворачивая свёрток. Под бумагой малинового цвета со смешными нарисованными таксами, оказался мягкий тёплый шарф — бордовый, в тон мантии Гриффиндора, но украшенный маленькими золотыми звёздами, которые медленно мерцали, словно подстраиваясь под свет. — Я сама выбрала, — гордо добавила Джинни. — Чтоб ты помнила, что мы с тобой одной команды, даже если ты засядешь здесь одна как монашка. Джинни подмигнула ей, заговорщицки. Гермиона прижала шарф к груди, не в силах выдавить ни слова. Просто кивнула и крепко обняла Джинни. Следующим подошёл Гарри. Его свёрток был завёрнут попроще — в тёмно-зелёную бумагу без лишних украшений. Он молча протянул его, улыбнувшись уголками губ. Гермиона осторожно развернула подарок. На ладонь ей упал маленький резной амулет в виде цветка подсолнуха. Красный агат — тяжёлый, гладкий. На обороте тонкой вязью было выгравировано: «Никогда не гасни.» — Мне показалось, — тихо сказал Гарри, понизив голос, — что это подойдёт тебе больше, чем любая книга. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Как будто он видел всё — даже то, что она сама пыталась спрятать. — Спасибо, — прошептала она. И тоже обняла его. Коротко, сильно. Тепло. И, наконец, Рон. Он неловко топтался рядом, держа перед собой свёрток в золотистой бумаге. — Эм… я не очень в этом хорош, — пробормотал он, метнув в Гарри злой взгляд, подходя ближе. — Но… учитывая, что ты остаешься здесь без нас… это поможет занять тебя. Под бумагой оказалась книга. Тяжёлая, с приятным шорохом страниц. «Магические загадки древности: для пытливых умов и отчаянных искателей.» Она расхохоталась — настоящим, радостным смехом. — Рон, это идеальный подарок, — сказала она, прижимая книгу к груди. Он слегка покраснел, потом хмыкнул, почесав затылок и вдруг, чуть замявшись, но уже без лишних слов, Рон шагнул вперёд и неловко заключил её в объятия. Не так крепко, как раньше. Не так смущённо, как всегда. Как будто впервые — на уровне того, что действительно важно. Гермиона обняла его в ответ, зарывшись лицом в его свитер, и на секунду позволила себе закрыть глаза. Запомнить. Не только его, их всех. Такими — живыми, настоящими, любимыми. Она вернулась в гостиную старост, держась за коробки, но первым делом — непроизвольно — её взгляд скользнул за диван. Вернее, за тем, кто сидел на нём. Точнее — спал. Теодор. Голова чуть откинута на спинку кресла, глаза прикрыты. Ресницы отбрасывали длинные тени на бледные скулы. Он спал. По-настоящему. Но так, будто даже во сне не позволял себе полностью расслабиться. Усталость проступала в каждом изгибе его тела. Он выглядел измождённым — словно те месяцы, о которых никто не говорил вслух, оставили на нём тень, которую не скрыть ни светом камина, ни тенями комнаты. На коленях у него лежала книга. Толстая, тяжёлая — как всегда. Пальцы привычно сжимали корешок. Он был в простой серой футболке, немного сползшей с плеча. Обычные темные брюки сейчас заканчивались выше щиколотки. Он сам — обычный. Пугающе обычный. Такой незнакомо-земной, что дыхание невольно сбивалось. Гермиона подошла на цыпочках. Тихо. Осторожно, будто подходила к грани чего-то, что может исчезнуть при малейшем движении. И замерла, не в силах отвести взгляд. Рассматривала его лицо, так, будто видела впервые. Как будто что-то далёкое, недосягаемое, вдруг стало ближе — на расстоянии вытянутой руки. Веснушки у переносицы, почти невидимые при дневном свете. Родинка на скуле — как нечаянная пометка, будто кто-то всё же пытался оставить на нём что-то мягкое. Длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие длинные тени на щеки. Волосы упали на лоб, завились неровно — и было в этом что-то уязвимое. И губы. Такие знакомые и чужие одновременно. Те самые, что знали, как говорить колко и молчать до боли. В груди что-то коротко дернулось. Ей вдруг невыносимо захотелось… прикоснуться. Вытащить книгу из его рук. Накрыть его пледом. Стереть эту усталость с его выражения. Но она знала, догадывалась — он спит чутко. Его веки дрожали, будто даже во сне он готов был проснуться от малейшего звука. Гермиона отступила. С трудом. Как будто отрывала взгляд от чего-то священного. Он казался ей сейчас невероятно одиноким. Совершенно, отчаянно одиноким. И, может быть, именно так всё и было. Это осознание резануло по сердцу неожиданно остро. Потому что ещё минуту назад она сидела рядом с друзьями — с семьёй, пусть и не по крови, теми, кто всегда был рядом. Смеялись, обменивались подарками, обнимали друг друга в свете огня, и даже самая тяжёлая новость не могла разорвать ту невидимую нить, что связывала их. А он. Он сидел здесь. Там, где не было ни весёлого смеха, ни беззаботных разговоров. Там, где, возможно, вообще никогда не было ничего похожего. Интересно… Дружил ли он с кем-то так, как они с Гарри и Роном? Было ли у него хоть когда-нибудь это странное, упрямое тепло — знать, что тебя кто-то примет, даже если ты весь в шрамах, в ошибках, в недосказанности? Она задумалась, всматриваясь в его лицо так, будто рассматривала самый редкий экспонат в музее в Париже. И поняла, что не может представить Теодора, расслабленно смеющегося в компании, с плечом, на которое он мог бы опереться без опаски. С кем-то, кто увидит его настоящего — и останется. Может быть, когда-то у него был такой человек. А может — никогда. И почему-то от этой мысли стало холодно. Точно мороз пробрался сквозь стены, под мантию, под кожу. Потому что одиночество, спрятанное за ленивой усмешкой, за отстранённым взглядом — оно было самым настоящим. И она видела его. Сейчас — особенно ясно. Сжав подарки в руках крепче, она развернулась и почти беззвучно пошла в сторону лестницы, ведущей к комнатам. На втором этаже, в своей спальне, она тихонько прикрыла за собой дверь, положила коробки на кровать и, опустившись на колени, вытащила из-под неё спрятанный свёрток — тот самый, который предназначался ему. Обёрнутый в тонкую подарочную бумагу нежно-сливочного цвета, с золотистыми сердечками. Она остановилась. Посмотрела на подарок, бережно завернутый в подарочную бумагу. На ленточку, завязанную ровно, будто по линейке. Но сомнений уже не было. Без раздумий, без оправданий, она вышла из комнаты, тихо спустилась по лестнице, и, на цыпочках пройдя мимо дремлющего Теодора, и поднявшись по правой лестнице остановилась у его двери. Никаких надписей. Никаких объяснений. Просто положила свёрток на пол. Упаковка чуть зашуршала, когда она аккуратно придвинула его к самой двери, чтобы он точно увидел его. Гермиона задержала взгляд на тёмном дереве двери. На мгновение. А потом — просто развернулась и направилась к себе. Резко, чтобы не передумать. Рождество было через два дня. Но сейчас был именно тот момент, когда она могла — и хотела — оставить ему подарок. И никакие правильные даты больше не имели значения.

Он проснулся резко — как от короткого толчка, словно его выкинуло из сна. Горло пересохло, шея затекла от неудобного положения, а в правом плече отлежалось что-то тягучее, ноющее. Тео моргнул, не сразу понимая, где находится. Мягкий свет угасшего камина, запах тлеющей древесины. Гостиная. Тео выругался себе под нос, провёл ладонью по лицу, разминая скулы, и поднялся, кривясь от тупой боли в затекших мышцах. Плечи хрустнули в темноте. Он лениво потянулся, медленно, словно возвращая себе тело после чужого сна, и направился к лестнице. Он поднялся, толкнул дверь в свою комнату привычным движением, как вдруг носком задел что-то на полу. Нотт остановился. Опустил взгляд. Нахмурился. На сером камне, у самой его двери, лежал свёрток. Обёрточная бумага тускло поблёскивающая в темноте, кажется розоватая, едва заметный узор… сердечки. Он моргнул. Ещё раз. На всякий случай. Но свёрток всё ещё был там. И сердечки, поблёскивающие от лунного света, тоже. Он присел на корточки, протянул руку, коснулся упаковки, словно, не веря своим глазам. Словно думая, что все еще спит. Бумага была чуть мятая по сгибам, будто её слишком долго держали в руках, сомневаясь. Тепло от неё ещё не рассеялось — как будто она только что покинула чьи-то пальцы. Поднял свёрток, перевернул в руках. Никакой записки. Никаких знаков. Просто подарок. Под дверью. Ему. На мгновение в воздухе повисло странное чувство. Будто мир вдруг пошатнулся на пару градусов, и привычная, холодная картинка — дала трещину. Теодор нахмурился, повертел свёрток в пальцах. Тяжелый. Замер, задержав машинально дыхание. И только потом — медленно, почти нехотя — усмехнулся уголком губ. Очень мягко. Очень тихо. А как человек, который видел слишком много, чтобы удивляться… но всё ещё удивлялся. «Сердечки, значит,» — лениво отметил он, но внутри что-то странно потеплело. Не громко. Не взрывообразно. А как маленький очаг, который кто-то заботливо разжёг в пустом, промёрзшем доме. Он поднялся, сунул свёрток под мышку и прошел в свою комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Теодор зашёл в комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь локтем, и сразу направился к кровати. Сел. Подарок всё ещё был в его руках. Он посмотрел на него внимательно, словно на неизвестное заклинание, готовое сработать неожиданно — не в ту сторону. Сердечки. Никаких объяснений. Никаких указаний. Тео усмехнулся снова, на этот раз чуть шире, но всё так же бесшумно. — Ещё скажите мне, что это совпадение, — тихо пробормотал он, опускаясь в кресло. Пальцы автоматически прошлись по краям упаковки. Бумага была аккуратно загнута, скреплена крошечной незаметной клейкой лентой. Делано старательно. Руками, привыкшими всё контролировать до миллиметра. Гермиона. Кого ещё он знал здесь, кто втайне полагал, что мир можно удержать, если достаточно правильно загнуть уголки бумаги? Он усмехнулся и принялся разворачивать сверток. Он разорвал ленту лёгким движением. Бумага легко скользнула прочь. Под ней — кожа. Тёмная, гладкая, чуть шершавая на ощупь. Тяжёлый, дорогой блокнот. Без лишних украшений. Без пафоса. Только качество. Только сдержанная, элегантная сила. Тео провёл ладонью по обложке, почувствовав, как под кончиками пальцев отзывается живая фактура. Драконья кожа. Без сомнений. Настоящая. Он знал её на ощупь. Слишком хорошо. Слишком рано. Слишком отрывисто из чужой, проклятой жизни. Нахмурился. Блокнот стоил немало. Тео знал это слишком хорошо. Положил его на колени, задумчиво рассматривая. Это был не бездумный подарок с полки. Не то, что покупают, отмахнувшись. Это стоило ей денег. Реальных денег. Вероятно, всех, что у неё были. Он невольно задумался. Гермиона Грейнджер вряд ли родилась в роскоши. Не из тех, кто разбрасывает галлеоны направо и налево, как Малфой или Паркинсон. Она бы десять раз подумала перед покупкой. Сравнила. Сомневалась. И всё равно — выбрала это. Для него. Теодор не был сентиментальным. Он просто слишком хорошо умел считать. И он знал цену таким вещам. Нотт молча открыл первую страницу. Блокнот был пуст. Ни надписей. Ни подписи. И это — правильно. Так, как нужно. Он не любил лишних слов. Она как будто знала. Он смотрел на блокнот долго. Слишком долго. И впервые за долгое время почувствовал, как в его груди странно, туго разгорается что-то тёплое. Не обжигающее. А по-настоящему живое. Нотт провёл большим пальцем по корешку. Медленно, словно запечатывая себе в память. И тихо, едва слышно, усмехнулся. В комнате было тихо. Только ветер стучал в старую створку окна. Он закрыл глаза на мгновение. Вслушиваясь в тишину. Замечая, как что-то странное и тяжёлое разворачивается внутри груди, словно этот блокнот уже начал писать свою историю. Не словами. Поступками. Тишиной. Теми мелочами, которые никто больше не замечал. Теодор не был глуп. И не был наивен. И всё же, чёрт подери, он позволил себе эту роскошь: сидел на кровати, с блокнотом на коленях и улыбался. Знал, что никто не увидит его минутную слабость. Именно сейчас он чувствовал: что он здесь. Что он живой. Что он не один. Хотя бы на одну ночь. Слизеринец потянулся и положил блокнот на прикроватную тумбочку, случайно зацепив корешком крафтовый пакет с кислячками. Бумага жалобно зашуршала в тишине. Тео замер, на секунду задержал взгляд на этом нелепом наборе: блокнот, леденцы, бумага с сердечками. Абсурд. И тихо усмехнулся, криво, без настоящего веселья. — Тебя становится слишком много вокруг меня, — пробормотал он, склонив голову к плечу. Провёл пальцами по краю упаковки, почти машинально, и, на удивление самому себе, шепнул: — Глупая. Обожжешься. Голос был хриплый, немного злой на то, что он позволил себе такое слово. Он тряхнул головой, потянулся к конфетами и вытащив одну, кинул ее в рот, усмехнувшись себе под нос: —Что дальше, Грейнджер? Захватишь весь мой чёртов разум? Ответа, конечно, не последовало. Только шёпот ветра за окном и медленное, тяжёлое тепло под кожей, которого он сам себе не разрешал — но которое уже никуда не делось.