Часть 21

Утро пахло морозом, копотью и предстоящим прощанием. Снег под ногами скрипел хрупко, как старые ветхие письма, а воздух был свежий, колкий — тот самый, в который дышишь реже, чтобы не щемило в груди. Хогвартс-Экспресс уже стоял у платформы, громоздкий, ярко-красный, испускающий в небо клубы пара, как дремлющий дракон, мирно развалившийся среди заснеженных холмов. Платформа перед деревушкой Хогсмид гудела: ученики в мантиях и шерстяных пальто, в шапках, шарфах, с зачарованными чемоданами, перекликались, прощались, смеялись. Подарки звенели в рюкзаках, чемоданы прыгали в воздухе, зачарованные тележки дерзко норовили улизнуть. И лишь для единиц, атмосфера ощущалась иначе, ведь в ней была предвкушаемая разлука с друзьями. Гермиона стояла в стороне, рядом с Гарри, Роном и Джинни, обхватив руками аккуратные свёртки с подарками. Это те самые, что она берегла для Фреда и Джорджа. Пальцы — красные от холода, ногти чуть врезались в упаковку, но она не замечала. Мир вокруг был шумным, живым, полным движения — а внутри неё уже начинала расстилаться тишина. Та, что приходит, когда всё хорошее вот-вот должно уехать прочь. Было странно. До ломоты в груди странно. Непривычно — на уровне тела. Впервые за всё время учёбы в Хогвартсе она не уезжала на каникулы. Не собирала чемодан, не оборачивалась на замок, сияющий в утреннем свете. Не держалась за ручку тележки, стоя между Гарри и Роном, обсуждая, кто из них первым съест шоколадную лягушку в поезде. Впервые — она оставалась. Оставалась в школе. Одна. Точнее, без них. И это казалось почти… предательством. Будто она делает что-то не то. Отклоняется от маршрута, по которому они шли вместе пять лет. Будто нарушает невидимый ритуал — «мы всегда вместе». …И всё же, не это пугало её сильнее всего. Не пустой замок. Не холодные коридоры и долгие вечера без привычных голосов. Не тишина после поезда, не ритуалы, которые остались за гудком. Самое страшное было другое. То, что она не знала — чего именно ждёт. От этих дней. От себя. От него. От причины, по которой осталась. Той самой причины, которую не назвала вслух. Ни Гарри. Ни Рону. Ни Джинни. Громкий гудок поезда выдернул Гермиону из мыслей, будто кто-то хлопнул по плечу в самый неподходящий момент. Она вздрогнула, машинально оглянулась — и только тогда поняла, что близнецы… всё ещё не подошли. — Ну разумеется, — поймав взгляд Гермионы, буркнула Джинни, закатывая глаза так выразительно, что это вполне могло сойти за заклинание класса «бесконтактная ярость». — Даже гудок для них — не сигнал, а предложение. Гарри, опершись на перила, лениво бросил: — Им полагается орден за выдающиеся заслуги в области опозданий. — Скорее Орден Невыносимости, — добавила Джинни, хмыкнув. Гермиона тихо фыркнула, уткнувшись носом в шарф, который Джинни подарила ей накануне. Мягкая шерсть щекотала щёку и уже успела впитать в себя запах имбирного мыла, которое Гермиона клала на полки между одеждой для запаха. — Или они просто сбежали, — продолжил Гарри с расслабленным видом. — Чтоб не помогать тащить чемоданы. — Вполне в их духе, — протянул Рон. — Представляю последние слова: «Передайте маме, что мы были идиотами до самого конца». Они рассмеялись. Их голоса раздались раньше, чем сами они появились: характерный гул смеха, звяканье чемоданов и кто-то громко вспоминающий, где оставил шарф. Фред и Джордж вернулись с такими довольными лицами, будто уже выиграли чемпионат мира по задержке поездов. — Мисс Грейнджер, — торжественно начал Фред, кланяясь, как на балу, — мы в последний момент решили спасти ваше Рождество. — Он протянул ей небольшую коробочку розового цвета, на которой красовался красивый бант. — От скуки, — добавил Джордж, хватая её под руку. — Бросайте этот замок! В Норе — весело, опасно и… немного безответственно. — Именно так мы любим, — подытожил Фред, подмигнув. Гермиона рассмеялась, отталкивая их лёгким движением локтя. — Передайте миссис Уизли, что я вас предупреждала, что бы вы не натворили. — Передадим, — заверил Фред, протягивая ей один из небольших свёртков, упакованный в бордовую переливающуюся бумагу. — И скажем, что ты нас отчитала заранее. Как всегда. Они переглянулись — тепло, по-семейному. И только тогда она протянула близнецам их подарки, которые она принесла с собой на перрон. — С Рождеством, — тихо сказала она. Гудок поезда снова разорвал воздух — резкий, протяжный. Ученики зашевелились, загудели, все спешно направились к дверям вагонов. А Рон… Он заметно медлил. Видимо до сих пор не знал, как реагировать и как общаться с Гермионой так, чтобы не переступать границу, которую она возвела. Он уважал ее и не хотел расстраивать. Подошёл, неуверенно протянул руки, и в какой-то момент просто обнял — быстро, резко. Сжал её крепко, будто не обнимал, а удерживал. Пальцы вжались в рукава её пальто, мнут ткань, будто пытаются что-то запомнить — на ощупь, на память, на всякий случай. Он так ничего и не сказал. Но в его взгляде на прощание было слишком многое — недосказанное, тревожное, почти неловкое. И прежде чем она успела что-то ответить, он уже шагнул прочь, догоняя остальных. Фред и Джордж, как по команде, галантно козырнули ей с подножки вагона, один даже при этом чуть не уронил чемодан. И только Джинни задержалась. Она выбежала обратно, как вихрь, обняла Гермиону еще раз крепко-крепко и быстро прошептала ей на ухо: — Дерзай, детка. У тебя есть целая неделя! Если нужно — все мои коротенькие юбочки на верхней полке шкафа. Гермиона вспыхнула, как рождественская гирлянда. — Джинни!.. — только и успела выдохнуть она, но та уже хихикнула, развернулась на пятке и стремительно забралась в вагон, помахав ей рукой. — Не благодари, — уже из вагона отозвалась та с широченной ухмылкой и блестящими от холода глазами. Гермиона осталась стоять на платформе, растерянная, залитая краской, с невольно расплывающейся улыбкой. Поезд дёрнулся. Стуком колёс по рельсам, дымом, гудком, он начал медленно уходить вдаль. Гарри, Рон и Джинни махали ей из окон, а она стояла и махала в ответ, пока последний красный вагон не скрылся за поворотом, растворившись в снежной дымке. И только тогда опустила руку. И осталась стоять одна. Возвращаться в замок пришлось пешком. Платформа быстро опустела. Шум голосов растворился в морозном воздухе, оставив после себя только клубы пара да скрип снега под сапогами двух дежурных. Дорога вела меж сугробов, ветви деревьев тяжело кланялись к земле, осыпая искристые хлопья, стоило лишь задеть их краешком мантии. Ботинки скрипели на снегу. Шарф, бордовый с золотистыми звёздочками, тепло щекотал щёку. Губы слегка онемели от холода, но Гермиона почти не замечала, пряча их под шарфом. Она шла медленно, как будто каждая минута пути могла дать ответы, которые в комнате никто бы не подсказал. Рука, держащая подарки близнецов, замерзла и она взяла их в другу руку, отогревая левую в кармане пальто. Она обновила согревающие чары, кутаясь в шарф. До замка было идти не мало. И в этой тишине, под мягким скрипом снега, Гермиона впервые за долгое время позволила себе подумать — по-настоящему. «Правильно ли я поступила?» Она все еще отчитывала себя за то, что приняла такое решение, ведь оно не было обосновано даже ей самой. Это было настолько нелогично, нерационально, что она чувствовала вину перед друзьями. Гарри. Рон. Джинни. Все те, кто был её миром последние годы — сейчас уезжали в тепло. К ёлкам, к столам, к одеялам и рассказам у каминов. К уюту, в который входишь, как в тёплую воду. К семье. А она — остаётся. Не потому что так вышло. Не потому что некуда идти. А потому что сделала выбор. Выбор, который не объяснить даже себе. Не расписать по пунктам. Не выложить по логике, как она привыкла. Он просто… был. Инстинктивный. Тихий. Это был тихий бунт. Маленький, почти незаметный со стороны. Но внутри — он ревел. Бунт против правил. Против долга. Против самой себя. «Я должна была поехать.» «Я должна была остаться.» Две мысли, как ножницы врезались в её сердце с разных сторон. И где-то между ними, там, где скрипели под ногами крошечные льдинки, родился ещё один вопрос, не сформулированный до конца. Тихий. Горький. Опасный. «А он…?» «Забрал ли он мой подарок?» В груди что-то глухо толкнуло, словно кто-то ударил в камертон. Она остановилась на миг, прикрыла глаза, позволив снегу коснуться ресниц, и медленно вдохнула холодный воздух. Ответа не было. И не могло быть. Её пальцы крепче вцепились в края шарфа, и, не глядя по сторонам, она зашагала вперёд, оставляя за собой только тонкую дорожку следов на нетронутом снегу.

***

Все тот же кабинет — пыльный, забытый, будто Хогвартс сам вычеркнул это место из своих живых коридоров. Тёмные каменные стены, треснувшие пыльные окна, и воздух, пахнущий палёной магией и многовековой пылью. Где-то за стенами замка ещё звучали прощальные голоса, но сюда они уже не доходили. Здесь царила тишина — вязкая, словно старая кровь. Тео стоял в центре комнаты — серый лонгслив плотно облегал его плечи и руки, а тёмные брюки с простым прямым кроем подчёркивали ту лёгкую небрежность, что была в нём всегда — даже сейчас, когда всё тело звенело от напряжения. Напротив, ближе к стене, Драко Малфой расстёгивал манжеты идеально выглаженной белой рубашки. Движения его были точными, быстрыми, выверенными до грани аристократизма. Он закатал рукава до локтей одним уверенным жестом, будто собирался не тренироваться, а приглашать к столу на приёме в Малфой-Мэнор. В комнате стояла тишина — почти с акустикой. И только резкий свет, выхватывающий лица из тени, выдавал, насколько оба были напряжены. — Готов? — лениво спросил Тео, выпрямляясь и вытаскивая руки из карманов. Драко провёл большим пальцем по шву манжета, словно стирая невидимую пыль. — Нет, — ответил он. — Но это уже не имеет значения. Улыбнулись оба — не из веселья. Из привычки. Из выученной сдержанности. Как псы, что обнюхиваются перед дракой. — Прекрасно, — кивнул Тео. — Девиз наших семей: «Не хочешь? Плевать. Надо». Теодор поднял палочку. Их взгляды встретились. Ровно. Без вызова. Без лишних вопросов. И заклинание сорвалось почти без звука: — Legilimens. Мир на миг дрогнул. Всё поплыло — точно стены чуть накренились, и воздух между ними зашипел. Драко выдержал первый натиск легко: он привычно выстроил в разуме стену — толстую, холодную, словно из чёрного базальта. Тео ударился об неё, как об лед. На лице даже не дрогнуло, только еле заметный спазм в уголке рта. — Маловато, — сказал он, отступая на шаг. — Лорд не будет стучать. Он просто вломится. Драко смотрел на него без выражения, но с дыханием, которое становилось всё тяжелее. — Твоя очередь. Тренировка шла на износ. Заклинания летели как удары. Молча. С усилием. Их не интересовала победа — только предел. Пот медленно стекал по вискам. Рубашка Драко прилипла к спине. Шрамы от заклинаний — старые, почти незаметные — проступали под кожей у Тео, когда он напрягался. Они тренируются — ради выживания. На очередной попытке Драко резко отступил назад, проводя рукой по лицу. — Чёрт… — выдохнул он. — Я чувствую, как твой череп долбит в мой мозг. Тео усмехнулся, опираясь на перекошенную парту. — Старайся лучше, Малфой. На собрании я хочу видеть тебя в сознании, а не под ногами Лорда. Драко посмотрел на него искоса: — О, не волнуйся. Я ещё успею сдохнуть красиво — чтобы ты мог рыдать на фоне. Он коротко крутанул палочку в пальцах, глядя в пустоту. Голос был спокойным, почти ленивым — но слишком ровным, чтобы быть настоящим. — Сегодня вечером я уезжаю. Малфой-Мэнор. Карета с фестралами уже ждёт у заднего двора. Тео кивнул, опуская взгляд. — Собрание сразу после Рождества? Драко усмехнулся, но без привычного блеска. — Что-то вроде. Торжественный ужин с особой атмосферой. Сначала — лесть. Потом — присяги. Потом — кровь и пытки. Подстать рождественскому настроению. На мгновение в воздухе повисла тишина, тяжёлая, густая, как заклинание перед обрушением. Тео фыркнул, глядя куда-то мимо него: — Прекрасное Рождество. Ёлка, праздничные гирлянды, пытки. Он склонил голову на бок, лениво усмехнувшись: — Как и положено в нормальной чистокровной семье. Драко коротко рассмеялся. Сухо. Без света в глазах. — Именно. Семейные традиции надо чтить. Они разошлись без слов. Короткий кивок, каждый пошёл своей дорогой. Тео добрался до своей комнаты за несколько минут, резким движением захлопнул дверь, провёл рукой по волосам, взъерошив их в беспорядок. Всё это — отец, собрание, легилименция, Лорд — тошнило. Каждая мысль о грядущем липла к коже, как старая кровь. Он молча стянул лонгслив, швырнув его на спинку кресла. Брюки следом. Прохлада комнаты ложилась на кожу остро, освежающе. Он не торопился. Накинул полотенце на бедра, медленно повязав. И направился в ванную. Дверь отворилась с едва слышным скрипом — протяжным, будто сам воздух царапнули когтем. Он ступил внутрь — на полшага. И застыл. Всего в паре шагах, перед зеркалом стояла фигура, повернувшись вполоборота Мокрые волосы спускались до лопаток тяжёлыми тёмными прядями, попутно обрамляя плечи. Белое полотенце, перехваченное под мышками, обнажало позвоночник и бледные ключицы. На коже дрожали крошечные капли воды — как россыпь заклятий, не завершённых до конца. Грейнджер. Она резко обернулась на звук. В глазах — шок. Тёмный, испуганный — и ещё что-то, необъяснимое. Тео вздрогнул почти незаметно, но быстро взял себя в руки, сжав пальцами полотенце на бёдрах, как будто это был единственный якорь между ним и тем, что он увидел. Воздух между ними задрожал. Не от температуры. От напряжения. Голос сорвался сам — низкий, удивленный, почти злой: — Грейнджер… ты что тут забыла? Тишина между ними трещала сильнее, чем мороз за окнами. Она стояла, не двигаясь, волосы приклеились к коже, дыхание сбилось. Щёки разгорелись в ту же секунду как он вошел, казалось запечатав румянец раз и навсегда. Он смотрел на неё ленивым взглядом — и с каким-то странным, цепким вниманием. Но с тем самым вниманием, которое было у него только к вещам опасным. К вещам, от которых невозможно оторваться. И которых лучше было бы не касаться. Она выглядела… иначе. Не как умная, вечно занятая девочка, спешащая на занятия с книгами в обнимку. Не как та, что оттягивает юбку вниз на уроках и морщит лоб над зельями. Нет. Сейчас в ней не было ни одной грани привычной Гермионы. А как нечто совершенно живое. Настоящее. И невообразимо близкое. Невообразимо оголённое, да Нотт? Тео медленно склонил голову набок. Взгляд скользнул по ее подбородку, чуть ниже — по влажной коже шеи. Ключицы — острые, тонкие, на которых блестели капли воды. Полотенце держалось хрупко. Слишком хрупко. Он подметил, где ткань слегка неровно заправлена, где прядь волос коснулась линии груди, где блики на её коже выглядели, как вызов. Она стояла перед ним. Одна. Как чёртова провокация, которая не осознавала, насколько опасно близко подошла к черте. Он сглотнул. Медленно. Маленький рефлекс, от которого зазвенело в ушах. Что-то под кожей начало медленно разогреваться. Прекрати. Он внутренне стиснул зубы. Словно приказал себе отойти. Удержаться. Но взгляд — не отводил. Она отмерла первой. Дёрнулась — словно напряжённая струна, наконец, лопнула. Рывком схватила заколку с умывальника, за ней — лёгкую ткань (Тео мысленно умолял чтобы это было не ее белье), словно сама реальность расползалась под пальцами. Но двигаясь быстро, лихорадочно, она выронила всё из рук. Гермиона резко присела на корточки, пальцами мертво вцепившись в полотенце на себе — с такой силой, будто только оно отделяло её от катастрофы. Как последняя граница между телом — и страхом. Между тем, что случилось — и тем, что может случиться. Мокрые локоны прилипли к щеке. Капли воды стекали вниз, падали на плитку — и каждый хлопок звучал как выстрел. Громко. Раздражающе. Безжалостно. Пальцы дрожали. Заколка упрямо выскальзывала. Пальцы не слушались. Она злилась — на них, на себя, на этот момент. Но всё равно продолжала пытаться поднять её. И — наконец схватила. Гермиона выпрямилась, почти вскочила, чуть не задевая плечом угол раковины. Тень мелькнула на её лице — испуг, паника, стыд, всё сразу, как удар волны. Прижала заколку к груди, зажав в кулаке, будто это был вообразимый щит. И всё это время — Тео не сдвинулся ни на шаг, молча наблюдая и подмечая каждую деталь, каждый изгиб, каждую эмоцию. Каждую чёртову каплю стекающую по ключицам ниже под полотенце. Она развернулась к выходу. Шаг — ещё шаг — сейчас, она почти бежала. Уйти, просто уйти. И тогда он заговорил. Голос. Низкий. Ленивый. Густой, как ароматный чёрный чай с мёдом и невинной капелькой яда. Он не прозвучал — он скользнул. Медленно. По воздуху. По её спине. По бедрам. По внутренней стороне запястий. — Грейнджер. Она застыла. Замерла на полушаге, как под Империо. Она не обернулась. Не дышала. Только сжимала заколку в руке так сильно, что ногти врезались в кожу. — Грейнджер, — повторил он на этот раз ниже, вкрадчиво. Так, будто её фамилия была чем-то тяжёлым на языке. Она стояла, спиной к нему, смотрела в дверь, как в единственный выход из слишком тесной ловушки. Но шагнуть не смогла. В отражении запотевшего зеркала он видел, как дрогнули её губы. Как напряглись плечи. Как сжались пальцы на заколке. Будто тело ей кричало, что надо бежать. Но она не шевелилась. Он позволил себе ленивый шаг вперёд. Не спеша. Будто проверял: насколько далеко он может зайти, прежде чем она сорвётся. Воздух в ванной сделался вязким. Плотным. Словно смолой кто-то обмазал стены и зеркала. И с каждым его движением — становилось труднее дышать. — Я думал, ты уехала, — голос был нарочито небрежным. Почти насмешливым. Но под ним пульсировала какая-то странная тяжесть. Гермиона не обернулась. Она сжала полотенце на себе ещё крепче, словно он мог сорвать его одним словом. — Я… осталась. Голос её был хриплым, треснувшим от напряжения. Её ладонь дрожала на ручке двери. Но она не решалась нажать. Он усмехнулся. Не легко. Не по-доброму. А с той странной, почти грубой насмешкой, которая шевелится не на губах — а где-то ниже. Та, что делает жар под кожей только сильнее. — Конечно. Остаться ради учёбы, полагаю? Похвально. Пауза. Тишина. Улыбка, кривящая губы. — Или, может быть… — его голос стал ещё ниже, почти шёпотом, как будто они скользнули по её спине и остановились где-то на пояснице. — … из-за кого-то? Всё в её осанке вздрогнуло. Резко. Улыбнулся — едва заметив ее реакцию. Медленно, почти лениво. И позволил себе ещё один шаг вперёд. Воздух между ними трещал — от чего-то, что нельзя было назвать словами. Он дразнил её. Он мог бы сказать что-то ещё. Поддеть её. Ему хотелось рассечь её смущение до костей. Дожать. Но замолчал. Потому что в эту секунду она была… напугана. Он чувствовал это. В том, как её плечи будто подрагивали. Как дыхание перешло в поверхностное, редкое. И, странным образом, это не дало ему удовольствия. Не вызвало привычной колкой усмешки. А вместо этого, какое-то почти мучительное ощущение собственного превосходства. Она вспыхнула, как пламя. От стыда. От злости. От чего-то, что горело ниже горла, глубже кожи — там, где ни один щит не достаёт. И прежде чем он успел сказать хоть слово — она рванула к двери, толкнув её с такой силой, что та врезалась в стену. Шорох полотенца, быстрые шаги босых ног по полу — и через миг её не стало. Только дрожащий воздух остался в комнате. И запах — влажных волос, сладкого геля для душа и едва уловимого страха. Тео медленно вдохнул, прислонившись плечом к стене, глядя на закрытую дверь И улыбнулся. Он прикрыл глаза и произнес в пустоту: — Правильно, беги пока еще можешь. Дверь с глухим стуком захлопнулась за её спиной. Гермиона ввалилась в свою комнату, прижавшись лопатками к холодному дереву. Сердце билось с такой силой, что казалось: оно стучит не внутри, а где-то прямо под кожей. На шее. На щеках. В запястьях. Щёки горели. Нет, не горели. Пылали. Каждая капля крови в теле словно вскипела. Как будто он дотронулся взглядом — и зажёг. — Чёрт, — выдохнула она сквозь зубы. Слишком громко для тишины. Слишком слабо для того, что происходило внутри. Какого вообще… Как она вообще… Полотенце сбилось, криво висело на ней — она вскинула руку, вцепившись в край, будто это могло хоть как-то вернуть «потерянное достоинство». Перед глазами всё ещё стоял он. Тёмные глаза. Скользящий, лениво-оценивающий взгляд. Прямая насмешка в голосе, словно он видел её насквозь. Видел больше, чем она готова была признать. Гермиона сжала зубы. Как он смел так смотреть?! Смотрел, будто мог бы сорвать полотенце — если бы захотел. Как она позволила? Почему не ушла сразу? И почему, чёрт подери, её сердце сжалось не только от стыда… а ещё от чего-то другого. Тёплого. Жгучего. Запретного. Это чувство появилось внезапно. Словно искра, скользнувшая по оголённому нерву. Сначала — почти неощутимая, как лёгкий ток под кожей. Но потом… потепление. Пульс. Что-то тёплое и стыдное развернулось где-то внизу — незнакомое, пугающее, и от этого только сильнее. Началось это в ту секунду, когда их взгляды встретились. Когда его глаза скользнули по ней — слишком долго, слишком уверенно — и внутри неё что-то едва уловимо дрогнуло. Как будто тело — быстрее сознания — распознало опасность, которую она почему-то не хотела остановить. Она оттолкнулась от двери, прошла вглубь комнаты быстрыми, неровными шагами, словно пыталась уйти от самой себя. Подальше от двери и того, что оставалось за ней. Полотенце всё ещё было мокрым, капли падали на пол, оставляя за ней крошечные пятна. Кап. Кап. Каждая — как напоминание. Ты была перед ним. Почти голая. Одна. В замке. С ним. Гермиона бросила взгляд на кровать — на беспорядок, на подарки, на сложенные пергаменты, стопку книг. На обычную, правильную жизнь, к которой она должна была бы сейчас вернуться. Но внутри что-то уже было не так. Там, где прежде были только списки дел и правильные мысли, теперь жила его улыбка. Его взгляд. И то странное, хищное напряжение, которое нельзя было развидеть. Она сжала ладони в кулаки. — Успокойся, — процедила, как будто это было проклятие. Как будто себя можно было заклинать. Но от собственной злости стало только хуже. И голос Тео… Чёртов голос Тео, всё ещё касался её изнутри: «Беги пока еще можешь.» Не так она себе представляла эти каникулы. Совсем не так. Наступил вечер. Снежный, прозрачный, пропитанный холодом. Учителя объявили, что сегодня — просто ужин. Те, кто остались, должны были собраться в Большом зале: без церемоний, без парадных речей. Просто вместе. Из профессоров остались лишь Флитвик и Граббли-Дёрг. Они же организовали всё: столы, скатерти, немного декора, ёлка, нескладные венки на стенах. Всё было тихо и уютно. И в этом было что-то пронзительно одинокое. Ученики, кто остался — не больше двух десятков. Гермиона стояла у окна своей комнаты, где снег ложился на подоконник тонким слоем, и всё ещё не могла до конца прийти в себя. Щёки предательски вспыхивали каждый раз, когда перед внутренним взором всплывали его глаза. Его усмешка. Его голос. Она оторвалась от окна и медленно подошла к гардеробу. Среди скучной формы, строгих джемперов и вязанных жилетов нашёлся один свитер. Подходящий для ужина. Бежево-медового цвета, мягкий на ощупь, он красиво оголял одно плечо. Небрежный, даже немного дерзкий после сегодняшних событий. Гермиона взяла его почти на автомате. Натянула узкие чёрные джинсы, низкие чёрные полусапожки. Собрала волосы в небрежный высокий пучок, но несколько прядей упрямо выскользнули, и она… не стала их убирать. Маленькие серьги-гвоздики. Она ещё раз бросила взгляд на своё отражение. На открытое плечо с редкими веснушками. На свитер, который будто случайно обнажал больше, чем положено. Невинно. Это я? Передёрнула плечом, почти незаметно. — Он не придёт, — пробормотала она себе под нос. Точно не придёт. Он бы никогда не пошёл на такой ужин. Не стал бы сидеть за одним столом с детьми и нелепыми венками на стенах. И всё же… Пальцы сами потянулись к подаренному Джинни шарфу. Мягкий, тёплый, пахнущий ягодами и ветром утреннего прощания на платформе. Гермиона накинула его на плечи, посмотрела в свое отражение в последний раз и, выдохнув, вышла из комнаты. Тёмные коридоры замка встретили её непривычной пустотой, но было ощущение, что за каждым углом словно дышала какая-то невидимая жизнь. Сквозь арки и лестницы струился мягкий свет. Большой зал светился впереди, маня к себе теплом. Шарф щекотал плечо, норовя скользнуть ниже, напоминая о щекотящем взгляде Теодора в ванной комнате. Ботинки размеренно скрипели на каменных плитах. И где-то под кожей, там, где жил странный, неровный пульс, билась одна-единственная мысль, которую она не решалась принять: «А вдруг всё-таки придёт?» Большой зал был наполнен мягким рассеянным светом. Свечи под потолком горели тише обычного, словно боялись нарушить редкую тишину замка. Их огогньки скользили по стенам, обнимая камень золотистыми пятнами. В воздухе тонко витал аромат хвои, воска и чего-то сладкого — пахло праздником. Все, кто остался в Хогвартсе, сидели за одним столом — у стены Пуффендуя, чтобы не теряться в пустоте. Человек шестнадцать. Не больше. Обычно гудящий голосами сотен учеников зал, теперь казался почти бесшумным — огромным, таинственным, словно залитым заколдованной метелью из света и теней. Сводчатые окна украшали простые еловые гирлянды, тонкие нити волшебных огоньков тихо мерцали в их ветвях, словно капли звёзд застыли на иголках. Тяжёлые столы блестели отполированным деревом, узкие полосы ткани на столах были зелёными, как свежий мох, на каждой тарелке лежала аккуратно сложенная салфетка бордового цвета, а между блюдами стояли крошечные, зачарованные ёлочки, украшенные миниатюрными шарами и лентами. Флитвик и профессор Граббли-Дёрг сидели ближе к центру, переговариваясь негромко, почти шепотом, будто и сами чувствовали хрупкость этого вечера. Как будто боялись нарушить тонкий покой, который с таким трудом держался между свечами и тенями. В этом году Хогвартс был пуст, как никогда. Залы звенели эхом, а коридоры казались длиннее — как будто время в них замедлялось. Слишком многое повисло в воздухе в этом году. Слишком много тревоги. Слишком много предчувствий. Газеты гудели о Гарри и Дамблдоре, о возвращении Того-Кого-Нельзя-Называть. Амбридж душила школу своими розовыми перчатками, каждый день вывешивая новые на тёмной доске у входа. Стена входа в Большой зал превратилась в стену контроля, где воздух дрожал ещё до того, как ты прочитал следующий пункт. И большинство учеников выбрало вернуться домой. К родителям. К безопасной предсказуемости. А те, кто остались, сидели здесь, за длинным праздничным столом, как маленькие огоньки в огромной, снежной темноте. Одинокие, но упрямо горящие. Гермиона узнала лишь четырёх старшекурсников. Остальные — младшие, чьи лица казались чужими в этом непривычно тихом зале. Все говорили тише обычного, и даже золотые гирлянды на еловых ветках выглядели усталыми. Она коротко кивнула учителям, обменялась несколькими вежливыми фразами с оставшимися, и, не задерживаясь, направилась к краю стола — туда, где можно было не притворяться. Слева от неё — пусто. Гермиона вздохнула, сбрасывая с плеч шарф, аккуратно укладывая его слева. Она специально положила его туда. Чтобы место не выглядело… пустым. На всякий случай. Но Тео всё равно не пришёл. Она принялась медленно накладывать еду себе в тарелку, рассматривая праздничные блюда. Запечённая индейка, печёные яблоки, зелёные маслины в серебряных блюдцах. За столом говорили вполголоса. Разговоры были не столько беседой, сколько попыткой не оставить тишину без присмотра. Флитвик оживлённо беседовал с профессором Граббли-Дёрг, и в какой-то момент взмахнул палочкой. Из дальнего угла, где на подставке стоял старый магический граммофон, разлилась тихая рождественская мелодия. Нежная, как дуновение. Сквозь треск пластинки — светлые ноты, как будто кто-то вспоминал праздник, а не проживал его по-настоящему. Всё выглядело… уютно. Тепло. По-домашнему. Но веселья в этом не было. Гермиона ковырялась вилкой в маслинах, мысли ее были далеко отсюда. Внутри всё было словно под куполом. Отрешённое. Неопределённое. Я осталась. Эта мысль возвращалась снова и снова, как дрожащая стрелка компаса, которая никак не может найти север. И она знала правду: осталась не из-за уроков. Не из-за того, что ей хотелось побыть в тишине. Даже не из-за того, что боялась неловкости с Роном, нет. Осталась потому что остался он. И теперь это невозможно не признать. Сцена в ванной всплывала слишком ярко весь вечер. Слишком телесно. Его взгляд. Тянущийся. Хищный. Будто искал в ней то, что он давно хотел увидеть. И как бы она ни пыталась вытеснить этот момент, её сердце всё равно знало: он припомнит ей это. Обязательно. Подколет. Спокойно, с прохладой в голосе. С усмешкой на губах, а может даже с улыбкой. С той самой интонацией, от которой хочется и под землю провалиться, и, чёрт возьми, подойти ближе. Дверь Большого зала со скрипом отворилась. Не громко. Почти лениво. Она не сразу обернулась, все еще находясь глубоко в своих мыслях. Заметила краем глаза движение и лишь тогда повернула голову. Темный силуэт на фоне гирлянд. Шаг — неторопливый, вальяжный. Спокойный, как будто весь этот вечер был для него лишь ещё одной сценой. Теодор Нотт. На нём — тёмно-синий свитер, тот самый оттенок, который делает глаза глубже, чем надо. Чёрные джинсы. Чёрные ботинки. На фоне праздничных гирлянд он казался контрастным этой картине — слишком реальным, слишком небрежным. Он шёл вдоль стола спокойно, с той самой ленивой уверенностью, в которой было больше силы, чем в любой спешке. Кивнул коротко Флитвику, кивнул Дёрг, присутствующим. И на мгновение остановился, глядя на свободное место рядом с ней — где лежал её шарф. А потом — остановился. Ровно там, где начинался её край стола. Где на скамье слева от нее лежал её шарф, аккуратно свернутый, многозначительно занимающий место рядом с ней. И тогда он посмотрел на неё. Сперва — бегло. Будто мимоходом. Но потом, он скользнул чуть ниже, остановившись. На плече. На том самом, которое обнажал её свитер. Ткань сползла чуть ниже, чем положено. И он это заметил. Гермиона ощутила этот взгляд физически. Как будто по голой коже легонько провели пальцами. Медленно. Без стеснения. С интересом. И в тот же миг она метнулась к шарфу, чувствуя, как щеки предательски вспыхнули. Схватила шарф со стула и накинула на плечи — быстро, слишком быстро, будто тушила пламя, которое только она одна ощущала. Свей резкостью она привлекла пару взглядов младшекурсников и неловко улыбнулась им, делая вид что все в порядке. Тео хмыкнул. Тихо, но она услышала. Он был доволен. Уголок его рта дёрнулся в ухмылке — той самой, что появляется, когда добыча выдает себя раньше, чем началась охота. И он сел. Не рядом. Хуже. Намного хуже. Он сел напротив. Гермиона подняла глаза, и в эту секунду румянец плеснул в щеки с новой силой, обжигая кожу. Тео взял серебряное блюдце с маслинами, из которого она минутой ранее цепляла их вилкой, поднёс его ей, смертельно серьёзным тоном, спросив: — Маслин, мисс Грейнджер? Она чуть не выронила вилку. Горло пересохло. — Н-нет, — выдохнула она, смерив его взглядом, в котором уже сверкали молнии. Тео тихо усмехнулся, покачав головой. Достаточно громко, чтобы она услышала насмешку — и что-то ещё под ней. Что-то небрежное, но опасное. Она приподняла брови, но не отвела взгляда от тарелки, делая вид, что полностью поглощена происходящим вокруг. На самом деле — слушала только в пол-уха. Справа от неё, ближе к центру стола, профессор Флитвик с воодушевлением рассказывал какую-то очередную историю, размахивая миниатюрными руками: — Представляете? Он левитировал червяка прямо себе на усы! — Флитвик захохотал звонко, с переливами, точно колокольчик. Ученики справа от неё вежливо улыбались, переглядываясь между собой, не совсем понимая, над чем, собственно, стоит смеяться. Гермиона заставила себя улыбнуться тоже. Дежурно. Аккуратно. И в тот момент, когда она уже хотела вернуться к своим мыслям, словно магнитом притянуло её взгляд — туда, напротив. Тео смотрел прямо на неё. Смотрел так, будто весь зал исчез, и между ними больше ничего не было. В его глазах застыло ленивое, чуть надменное любопытство, от которого по её позвоночнику медленно прокатилось что-то теплое, пульсирующее, не имеющее названия. Он чуть склонил голову на бок, не сводя взгляда с неё, и затем медленно, небрежно, словно специально растягивая этот момент, подцепил вилкой веточку петрушки и аккуратно, с насмешливой серьёзностью приложил её себе к верхней губе, изображая усы. Гермиона моргнула, ошарашенная. Секунда замешательства — и Гермиона вдруг поняла, что улыбается, покачав головой. Невольно, искренне, беззащитно. Она опомнилась и поспешно прикусила губу, но было уже поздно. Тео это заметил. Тео не убрал «усы» сразу. Он лишь сделал вид, будто чрезвычайно серьёзен, чуть склонив голову на бок, словно оценивая что-то важное. Глаза его чуть сузились — с насмешкой, с вызовом, и он продолжал смотреть прямо на неё. Не улыбаясь. Так серьёзно, что она поёжилась под его взглядом. И затем, почти лениво, чертовски небрежно, языком скользнул по веточке, сняв её с губ одним точным, беззастенчиво-хищным движением. Это было слишком быстро, чтобы стать пошлым. И слишком намеренным, чтобы остаться невинным. Это не было случайностью. Он сделал это нарочно — она была уверена. Гермиона почувствовала, как жар ударил в лицо, залив щеки мгновенным румянцем, который, казалось, мог увидеть весь зал. Она поспешно опустила взгляд в тарелку, уставившись на картофельное пюре так, будто это был древний магический артефакт, требующий немедленной расшифровки. А напротив — Тео, всё с той же ленивой улыбкой, спокойно ел, будто ничего и не было. Как будто он не взорвал её изнутри одним движением. Как будто мир всё ещё стоял на месте. Весь оставшийся ужин Гермиона изо всех сил старалась не смотреть на него. Но всё равно ловила его краем глаза. Как он двигал пальцами по ручке вилки, как скользил взглядом по залу — скучающе, рассеянно, будто ему здесь не было места. Ловила каждое его движение будто неосознанно. Сердце билось в груди часто, тяжело, как загнанная птица, и каждый раз, когда её взгляд случайно касался его лица, что-то внутри неё предательски дрожало. Конечно, ему было скучно. А чего она ожидала? Она с усилием пыталась сосредоточиться на разговоре между профессором Флитвиком и двумя старшекурсниками. Когда тарелки начали исчезать со столов, а ученики вставали и тихо расходились, Тео поднялся легко, кивнул профессорам, небрежно поправил рукав свитера и, даже не взглянув в её сторону, направился к выходу. Без церемоний. Без единого взгляда в её сторону. Гермиона почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Тихо, беззвучно — и очень больно. Странная пустота разлилась в груди, будто кто-то вынул из неё нечто тёплое и важное, оставив только холодный, звенящий воздух. Зачем она осталась? Гермиона нахмурила лоб. Странное чувство пустоты обрушилось в грудную клетку, как будто что-то большое и тёплое вдруг вынули из неё, оставив только холодный воздух. Чего она, в самом деле, ждала? Что он увидит её по-новому — потому что другие уехали, потому что осталась только она? Что протянет руку — не чтобы оттолкнуть, а чтобы потянуть за собой туда, где темно, страшно, но всё-таки вместе? Что пригласит её в свой мир — мир холодных коридоров, рунических заклинаний и безмолвных битв, где чувства не называются вслух, но значат больше, чем любые клятвы? Глупости. И всё же — в самой глубине сердца — она ждала именно этого. Внутри было мучительно пусто, и она вдруг отчётливо поняла, что могла бы быть сейчас совсем в другом месте. В Норе, с Роном, Гарри и Джинни, с праздничной суетой и огнями, с запахом дома, где её ждали и любили без всяких условий. Но вместо этого она сидела здесь — одна в полупустом зале, с пустым стулом напротив, на котором ещё недавно сидел он. Тот, кто не приглашал её в свой мир, не тянул за собой, но всё равно не отпускал. И хуже всего было то, что она это понимала. Чувствовала до дрожи в пальцах. До сбившегося дыхания. Она знала, что это наваждение не закончится, что-то в ней уже связало себя с ним — не словами, не обещаниями, а той странной, тёмной ниткой, которую не видно, но и разорвать невозможно. Гермиона поднялась одной из последних. Она коротко попрощалась с Флитвиком, тихо пожелала профессору Граббли-Дёрг счастливого Рождества — и направилась к дверям. Шарф в её руках превратился в маленький комок ткани — единственная опора, за которую она сейчас могла держаться. Хоть какая-то опора. У выхода она на секунду замедлила шаг, словно что-то внутри её подсказало: не спеши. Боковым зрением мелькнула тень — смутная, размазанная в полутьме коридора. Он стоял у стены. Там, где гас свет от фонарей, где воздух был пропитан прохладой и тенями, словно нарочно выбрал место, где его почти не видно. Руки в карманах, плечо лениво опирается о холодный камень стены, а взгляд направлен прямо на неё. Ждал. На мгновение ей показалось, что сердце упало куда-то к ботинкам. Он ждал. Теодор чуть оттолкнулся плечом от стены, выпрямился небрежно, лениво потянулся — так, что хрустнули суставы, и, не торопясь, с той самой его полу усмешкой произнёс: — Это был самый унылый ужин в моей жизни. Его голос был чуть хриплым, с той ленивой насмешкой, которая всегда прятала что-то большее. Гермиона остановилась в паре шагов от него, не зная, что ответить. Сказать «согласна» было бы банальным. Сказать «не согласна» — ещё более нелепо. Но Тео, кажется, и не ждал ответа. Он скользнул по ней взглядом — быстрым, почти осязаемым, задержавшись на оголённом плече, едва прикрытом шарфом. И улыбнулся краем губ, как будто понял о ней нечто важное — что-то, чего она сама ещё не поняла. — Поскольку ты — не превратилась в унылую скатерть вместе с остальными, — сказал он, облокачиваясь плечом о стену чуть ближе, — предлагаю отметить рождество. Как следует. Гермиона моргнула, едва ли веря услышанному, и сердце вдруг застучало чаще. Теодор же наклонил голову набок, оценивая её реакцию, и в его глазах блеснула знакомая искра — игривая, тёмная, от которой внутри что-то дрогнуло. — Прогуляемся. Выпьем глинтвейна. Украдём у Флитвика пару пирожков… — Его усмешка стала чуть шире, чуть нахальнее. — В общем, понизим рождественский пафос хотя бы на локальном уровне. Он произнёс это так спокойно и буднично, будто ничего особенного не случилось. Будто каждое Рождество они встречали вместе, будто он всегда стоял у стен, ждал её и приглашал украсть пирожки. Она стояла перед ним, сердце билось часто, щёки горели, пальцы крепче сжимали шарф. И в эту секунду вдруг стало ясно: Отказаться невозможно. Она не может — и не хочет — отказать. Потому что больше всего на свете — прямо сейчас — не хотела отказываться. И даже если завтра об этом придётся пожалеть — сегодня, сейчас, в этот момент, она была готова рискнуть. Гермиона просто кивнула. Чуть медленнее, чем стоило бы. Чуть увереннее, чем чувствовала на самом деле. Нотт молча усмехнулся — едва уловимо, уголком губ, и слегка дёрнул подбородком в сторону коридора. В этом жесте было и небрежное «идём», и бесспорное «всё уже решено», и что-то ещё — настолько непостижимое и притягательное, что её сердце сбилось с привычного ритма. Он двинулся первым, руки по-прежнему в карманах. Шагал неторопливо, с ленивой уверенностью, будто время остановилось специально для них двоих и никуда не торопится. Она догнала его через несколько шагов, почти автоматически подстраиваясь под его ритм. Они шли рядом — не близко, но и не далеко. Просто рядом. Шаги отдавались лёгким эхом в пустых коридорах, где фонари мерцали мягким золотистым светом, растворяя всё вокруг в тёплой, почти сонной дымке. Хогвартс сейчас был другим. Без голосов, без студентов, без привычного шума он казался больше, старше, загадочнее. Каждый камень здесь словно дышал историей, каждый портрет тихо шептал свои секреты. Пустота делала замок ещё более живым, словно он сам наблюдал за ними, задержав дыхание. Они оба молчали. Но в этом молчании не было тяжести или дискомфорта. Наоборот — была хрупкая лёгкость, почти понимание, будто оба знали: слова сейчас могут испортить что-то очень важное. Они миновали портрет сонной дамы в кружевном чепце, прошли мимо заколдованной брони, которая тихонько вздыхала во сне, и остановились только перед застеклённой аркой, через которую открывался вид на заснеженный внутренний дворик. Теодор слегка повернулся к ней, лениво облокотившись на холодный камень стены. Скользнул взглядом по её лицу и с полуулыбкой спросил: — Куда идём, мисс Грейнджер? Или предпочитаешь, чтобы я решал за двоих? В его голосе читалось то самое ощущение игры, от которой невозможно отказаться. Гермиона чуть приподняла подбородок, встретив его взгляд: — Зависит от того, куда ты собирался. Он усмехнулся чуть заметнее, медленно качнув головой и не сводя с неё глаз. Будто оценивая: насколько далеко она готова зайти сегодня. Насколько рискнёт выйти за черту своей правильности. — Я думал начать с кухни, — лениво сказал Тео, скользя по ней взглядом. — Выцепить пару роксов огневиски. Отметить, так сказать, спасение мозга от полного вымирания за ужином. — Не пью, — отчеканила Гермиона, вскинув подбородок. Тео только хмыкнул, как будто и ожидал такого ответа. — Даже не сомневался, — коротко усмехнулся Тео, в его глазах вспыхнули ироничные искры. — Но решил рискнуть. Он наклонился чуть ближе, почти шёпотом, как будто делился тайной, от которой её сердце забилось сильнее: — Но сегодня ты всё же выпьешь. Не огневиски, нет. Глинтвейн. Дух Рождества, Грейнджер, — добавил он, и, подмигнув ей легко и дерзко, свернул в сторону кухни. Он улыбнулся открыто, почти дерзко, и вдруг легко и игриво подмигнул ей, словно бросая вызов, а затем — не дожидаясь ответа — спокойно развернулся и пошёл в сторону кухни. Гермиона, ошеломлённая его непосредственностью, на миг замешкалась, но тут же, поймав себя на этой паузе, поспешила за ним, пытаясь скрыть улыбку, невольно расцветающую на её губах. Коридоры были пусты. Только их шаги — тихие, почти неслышимые на коврах — рассыпались в полумраке. Когда они подошли к массивной картине с огромной чашей фруктов, Тео не стал даже ждать от неё вопроса — просто вытянул руку и слегка пощекотал грушу на полотне. Та захихикала, извиваясь, и превратилась в ручку двери. Теодор небрежно толкнул её плечом, пропуская Гермиону первой. Они вошли. Тепло кухни ударило в лицо сразу. Запах выпечки, карамели и чего-то терпкого и пряного висел в воздухе, заставляя плечи невольно расслабиться. Гермиона только открыла рот, чтобы что-то сказать, как к ним уже семенил маленький домовик — в сверкающем белом полотняном чепце. Тео присел на корточки, понизил голос до почти заговорщицкого шёпота — так, что Гермиона уловила только отрывки: «глинтвейн…», «в один добавь огневиски…», «кунжутная…», «что-то сладкое». Домовик важно кивнул и с невероятной быстротой исчез за кулисы кухни. Гермиона стояла рядом, облокотившись на дверной косяк, и, не удержавшись, спросила: — Что ты ему сказал? Теодор чуть повернулся к ней через плечо, явно собираясь что-то язвительное бросить в ответ, но в эту секунду домовик уже появился снова. Перед ним на большой деревянной подносе аккуратно стояли: две широкие керамические кружки с дымящимся глинтвейном, ещё горячая булочка с кунжутом, разрезанная на части, пару кусочков сыра, и большой шоколадный маффин, рассыпчатый, с пряной крошкой. Тео поблагодарил домовика: — Спасибо, Марти. И только тогда Гермиона моргнула, заметив: — Ты знаешь его имя? Тео пожал плечами, как будто это не стоило упоминания. — Удивительно, что ты этому удивляешься, Грейнджер, — лениво заметил он, подхватывая поднос и выходя обратно в коридор. Она последовала за ним — слегка растерянная, слегка озадаченная, и всё-таки с какой-то лёгкой улыбкой, расползавшейся в уголках губ сама собой. Она никогда раньше не видела, чтобы волшебник из чистокровной семьи так разговаривал с домовиком. Без высокомерия. Без приказа в голосе. Без того привычного презрения, что сквозило у других. Обычно всё было иначе: равнодушие, насмешка, а иногда и просто жестокость. А он… просто поблагодарил. Назвал по имени. Маленькая сцена, едва заметная — но от неё что-то странно защемило внутри. Что-то, чего Гермиона не ожидала увидеть в нём. Они шли по пустым, едва освещённым коридорам, наполненные теплом кухни, где воздух пропитался запахом свежеиспечённого хлеба и пряного вина. Между ними словно повисла невидимая нить заговора, о котором никто больше не должен был знать — что-то тайное, личное и оттого особенно ценное. Теодор молча протянул ей поднос, заботливо укутанный в мягкую, чуть помятую бумагу, чтобы было удобнее держать. Сделал он это так просто, так естественно, что Гермиона даже не успела подумать об этом жесте — просто приняла, как нечто само собой разумеющееся. В его взгляде не было просьбы. Не было приказа. Только тихое, спокойное доверие — «подержи». — Я сейчас, — коротко бросил он и, не дожидаясь её ответа, исчез в глубине коридора, оставив Гермиону в растерянности и каком-то странном, непривычном ощущении тепла, которое постепенно растекалось внутри неё. Она осталась стоять, держа поднос в руках. Тепло глинтвейна пробивалось сквозь бумагу и осторожно согревало пальцы, наполняя грудь мягким, почти сонным уютом. Через пару мгновений она медленно опустилась на холодную ступеньку лестницы. Подошвы её ботинок чуть заскользили по каменному краю, и Гермиона осторожно подтянула поднос ближе к себе, почти прижав его к животу. Это тепло, исходившее от вина и пирожков, успокаивало её лучше любых слов. Она сидела молча, опустив голову, и думала о том, как странно и неожиданно развернулось её Рождество. Всё было неправильно. Совершенно не так, как она планировала, не так, как привыкла. Но впервые это «неправильно» казалось ей удивительно верным, важным и невероятно хрупким. Прошло несколько минут. Она уже начала беспокойно поглядывать туда, куда ушёл Тео, когда он появился вновь, неся в руках две куртки — её и свою. Нотт подошёл и остановился прямо перед ней, спокойно, будто ничего необычного не происходило. Просто стоял, глядя сверху вниз, и в его глазах было что-то непривычно тёплое, совсем не похожее на привычную ему насмешливость. — Чтобы потом не пришлось отогреваться заклинаниями, — пояснил он лениво и буднично, небрежно протягивая ей её куртку. Гермиона взяла её, невольно улыбнувшись от такой простой, почти домашней заботы. В этот момент Тео уже застёгивал молнию на своей куртке — медленно, спокойно, будто каждое его движение было самым обычным и естественным в мире. Он забрал у неё поднос с её колен и снова чуть наклонил голову набок, оценивающе посмотрев на неё: — Готова? Когда они спустились вниз, в огромный холл, Тео остановился на секунду, повернувшись к ней. — Есть идеи, Грейнджер? — лениво спросил он, скользнув по ней внимательным взглядом. Будто хотел не просто услышать ответ, а прочитать его где-то под кожей, в отблеске её глаз. Гермиона едва заметно покачала головой. Нет. Она не хотела выбирать. Ей хотелось идти за ним. Хотелось узнать, куда поведёт он — и что скрывается за этой вечной, ленивой усмешкой. Она чувствовала, как на щеках снова выступает румянец — то ли от прохлады, то ли от его манеры говорить так, будто это была их общая маленькая тайна. Тео хмыкнул, коротко — почти про себя. И, не теряя ни секунды, шагнул в сторону западного крыла. Она пошла за ним, стараясь не отставать. И только когда он свернул к одной из малоиспользуемых лестниц — узкой, крутой, старой, с высокими пролётами — Гермиона поняла, куда они идут. На Астрономическую башню. Она замедлила шаг, плетясь на полшага позади. И прятала улыбку в шарф, чувствуя, как странное тепло расползается внутри. Он специально вёл её туда. На самое высокое место в замке. Туда, где не слышно криков. Туда, где только снег, звёзды и их дыхание. На их башню. Подъём был долгим. Старые ступени тихо скрипели под подошвами сапог, стены вокруг дышали холодом, пропитанным десятилетиями тишины и секретов. Но Гермиона вдруг ясно поняла, что совершенно не чувствует усталости. Только лёгкую, глупую дрожь где-то внутри, словно она шла навстречу чему-то важному, чему-то, чего ещё не могла осознать. Наверху дверь на башню была приоткрыта, чуть покачивалась на петлях, пропуская тонкую полоску света. Кто-то из преподавателей наверняка проверял защитные чары перед каникулами. Теодор без слов аккуратно подтолкнул её вперёд — мягко, уверенно, как будто открывал для неё что-то совершенно особенное. Их сразу же обволок ветер — резкий, звенящий, почти ледяной, он ударил в лицо, заставляя на мгновение замереть на месте. Но одновременно с этим воздухом её захватило зрелище, которое открывалось перед ними. Звёздное небо над головой было необъятным — чёрное, глубокое, усыпанное бесчисленными звёздами, словно кто-то рассыпал по бархату серебряную пыль. Эти звёзды казались живыми, почти осязаемыми, тяжёлыми от тайны и холода. Внизу, словно игрушечный, растянулся Хогвартс — весь покрытый снегом и огоньками, мерцающими из окон, такой маленький и уютный с этой высоты. Теодор подошёл к парапету и осторожно поставил поднос на холодный камень, заботливо прикрыв бумагу сверху, защищая содержимое от ветра. Потом он повернулся к ней и, не произнося ни единого слова, протянул кружку. Гермиона приблизилась, тихо и нерешительно, и когда взяла кружку из его рук, их пальцы коснулись друг друга. Совсем легко, мимолётно — но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы по её коже пробежала горячая волна, странная и обжигающая. Она обхватила кружку ладонями, согревая пальцы. Подняла глаза на Тео — снизу вверх, чувствуя, как он наблюдает за ней. В его взгляде было что-то неуловимое — внимательное, глубокое, тёплое — и от этого становилось страшно и уютно одновременно. Молча шагнула к парапету, рядом с ним, глядя на раскинувшийся внизу замок, чувствуя, как ветер осторожно треплет её волосы и ласково холодит щёки. Она хотела запомнить это мгновение навсегда — звёзды, его молчаливую фигуру рядом, горячий глинтвейн в руках и то странное, трепещущее тепло, которое всё сильнее и отчётливее распускалось у неё внутри. Они стояли плечом к плечу у холодного парапета, опершись локтями на заснеженный камень. С высоты Астрономической башни замок казался сказочным, словно игрушечный городок, накрытый серебристым покрывалом. Окна едва заметно мерцали, выпуская тонкие полоски золотистого света в глубокую ночь. Снег кружился медленно, осторожно касаясь их плеч и волос, и Гермионе казалось, что мир вокруг становится всё тише, словно замедляясь, чтобы дать им время. Гермиона слушала своё дыхание, слушала тишину и стук сердца, отдающийся где-то глубоко под рёбрами. Боковым зрением ловила его профиль — чёткий, уверенный, с тем выражением задумчивой отстранённости, которая всегда так путала её мысли. Теодор чуть повернул голову, не поднимая взгляда, и вдруг спросил совершенно неожиданно, тихо, почти небрежно: — Почему ты осталась в замке? Не припоминаю, чтобы когда-то видел тебя здесь на Рождество. Гермиона едва заметно напряглась, хотя вопрос, наверное, должен был звучать раньше. Она слегка закусила нижнюю губу, обдумывая ответ, и снова посмотрела вниз, на огоньки во дворе — они казались такими далёкими, будто находились в другой реальности. — Просто решила, что так будет лучше, — тихо ответила она, не поднимая взгляда. — Мне нужно было подумать. Побыть одной. Теодор чуть приподнял бровь, взглядом давая понять, что ни секунды ей не верит. Он неторопливо повернулся к ней, облокотился на холодный парапет спиной, скрестив руки на груди — и посмотрел так, будто видел её насквозь. — Грейнджер, — его голос был ленивым, но под ним сквозила та знакомая насмешка. — Уж кто-кто, а ты врёшь отвратительно. Особенно себе. Она улыбнулась краем губ, понимая, что он прав. На секунду задержалась, собираясь с силами, затем чуть повернула голову, посмотрев ему в глаза. Теодор на мгновение замолчал, будто нарочно выдерживая паузу, позволяя этим словам глубже зацепить. А потом склонил голову чуть набок, и усмешка скользнула по его губам — игривая, опасная: — Кстати, —протянул он, опуская голос почти до шёпота, — как там Уизел? Он спокойно пережил, что его… — он нарочито медленно выделил это слово, — подружка остаётся на каникулах одна? Последние слова он произнёс особенно невинно — почти с детским интересом. Но в его взгляде светился тёмный огонь, в котором смешались насмешка, испытание и что-то ещё — глухое, ускользающее, будто невысказанный вызов. Гермиона почувствовала, как щёки мгновенно вспыхнули от жара, а сердце толкнулось в рёбра. Он не сказал ничего грубого. И всё же каждое его слово звучало так, будто он, играя, стягивал с неё все тщательно выстроенные защиты. Она сжала пальцы на кружке и подняла на него взгляд, полный одновременно упрёка и чего-то совсем другого — того, о чём нельзя было думать вслух. Тео усмехнулся — коротко, одними глазами. Как будто знал. Как будто всё понял. И снова отвернулся к перилам, давая ей выбор: ответить… или промолчать. Она подняла голову, выпрямившись, и посмотрела ему прямо в глаза — твёрдо, спокойно, так, как умела только она. — Уизли, — холодно отчеканила. — И кстати, отличие от некоторых, он знает, что моя жизнь не вращается вокруг чьих-то ожиданий или подозрений. Тео лениво скользнул по ней взглядом, в уголках его губ шевельнулась чуть более глубокая усмешка — одобрительная. — И все же? —он заглянул ей в глаза исподлобья так, будто смотрит ей прямо в душу. Голос был тихим, его вопрос был не случайным. Будто он не просто слушал — а выдергивал из неё самую суть. Гермиона ощутила, как её сердце стукнуло в груди — не от страха, нет. Оттого, что он смотрел на неё так, будто видел не оболочку, не роль, не Грейнджер-идеальную-студентку, а ту, что пряталась под всеми этими слоями. И тогда, почти неосознанно, она выдохнула: — Может быть, я просто устала делать то, чего от меня ждут, — наконец призналась она, голосом тише шёпота. — Мне хотелось чего-то другого. Чего-то, что принадлежит только мне. Теодор молча смотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание — понимание, близость, но и что-то ещё, отчего по коже пробежали лёгкие мурашки. — Смелое заявление, — протянул он с лёгкой усмешкой, но без сарказма. — И какое же это чувство, когда делаешь что-то для себя? Она на миг задержала дыхание, встретившись с ним взглядом. — Непривычно, — честно сказала она, и её голос дрогнул совсем чуть-чуть. — И одновременно… правильно. Теодор не ответил сразу, словно обдумывая её слова, глядя куда-то вдаль, за горизонт, за пределы всего, что они оба привыкли видеть. — Интересно, — тихо произнёс он, будто для себя. Его слова повисли между ними, и Гермиона почувствовала, как воздух вокруг стал ещё гуще, плотнее, наполняясь тем, о чём ни один из них пока не решался сказать вслух. Теодор вдруг усмехнулся и, слегка повернувшись к ней, добавил полушёпотом: — Возможно, в этом году мы оба нарушили собственные правила. Вопрос в том, к чему это приведёт, Грейнджер? Она сглотнула, чувствуя, как сердце снова замедляет ритм. — За неправильные решения, — сказал он тихим голосом, от которого у неё по спине пробежали мурашки. — Те, что запоминаются. Он чуть приподнял стакан в её сторону, и, не отводя взгляда, сделал медленный глоток. Она сделала то же самое: осторожно коснулась губами края стакана и пригубила. Глинтвейн был горячим, терпким, насыщенным. Пряности обожгли язык, лёгкая сладость вина проскользнула по горлу. Она не поморщилась. Но Тео всё равно увидел — едва заметный блеск в её глазах, как будто крепость напитка ударила неожиданно. Увидел, как она чуть сильнее вцепилась в стакан пальцами. Она облизнула губы, на которых еще остался вкус напитка и почему-то — это его умилило. Не в привычном, тёплом смысле этого слова. А как умиляет хищника лёгкое, упрямое сопротивление добычи. Как будто внутри него что-то хищно скривило губы: Она слишком правильная. Слишком закрытая. И всё же — в ней столько живого. Он наклонился ближе, почти лениво, будто между делом, и тихо, с лёгкой насмешкой, от которой пробегали мурашки, проговорил: — Осторожнее, Грейнджер. Ты пьёшь, как будто собираешься выиграть дуэль. Его голос был без насмешки, но под ним скрывался тот же ток напряжения, что звенел в морозном воздухе. А она… Она только приподняла бровь — дерзко, вызывающе — и сделала ещё один, чуть больший глоток. Тео чуть усмехнулся, медленно опустив взгляд на её пальцы, крепко сжавшие стакан. И подумал, что если бы он мог выбирать, кого взять с собой в самые грязные игры этой войны — он бы выбрал её. Но вслух, конечно, ничего не сказал. Теодор долго молчал, лениво разглядывая темнеющий горизонт. Холодный ветер слегка трепал его волосы, рассыпая их по лбу, но казался он совершенно спокойным. Почти. Если не считать взгляда — чуть прищуренного, слишком пристального, будто он видел не только звёзды и тёмные очертания замка. Будто видел что-то ещё. — Кстати, — произнёс он вдруг, и его голос прозвучал негромко, с ленивой, опасной игривостью, в которой прятался скрытый, непредсказуемый огонь, — я нашёл… твой подарок. Гермиона замерла, дыхание оборвалось на долю секунды. Она поспешно сделала глоток, скрывая растерянность, но тепло глинтвейна лишь острее подчеркнуло жар в её груди. Тео скосил взгляд на неё, и уголок его губ чуть дрогнул в лёгкой насмешке: — Сердечки, Грейнджер? — спросил он тихо, чуть растягивая слова. — Серьёзно? В голосе звучала знакомая ирония, но в глазах — было другое. Тёплое. Настоящее. Опасное. Она почувствовала, как щёки тут же предательски загорелись. И прежде чем он успел добавить ещё что-то, она выпалила быстро, горячо, почти отчаянно: — Другой бумаги не было! — слишком поспешно сказала она, стараясь выглядеть абсолютно равнодушной. — Так что не воображай, что ты особенный, Теодор. Тон её звучал резко и вызывающе, но взгляд — опущенный, чуть смущённый — и сбившееся дыхание выдали её с головой. Тео чуть наклонил голову набок, откинувшись локтями на парапет. В глазах вспыхнула искра. — Угу, — лениво протянул он, и в его голосе звучала едва скрытая усмешка, лёгкая и глубокая одновременно. — Конечно. Он улыбнулся — не издевательски, а так, будто видел её насквозь. И от этой улыбки внутри у Гермионы всё сжалось, заставляя сердце стучать чаще. Она гордо вздёрнула подбородок, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле, и сделала ещё глоток глинтвейна, глядя прямо ему в глаза. Почти вызывающе. Тео не отводил взгляда. Напротив, задержал его на ней чуть дольше, чем следовало. Затем медленно повернулся к ней чуть ближе и серьёзно спросил: — Все деньги слила? Или у тебя ещё осталась пара сиклей до конца года? В его словах не было насмешки. Не было вызова. Только осторожность. Тонкая, тревожная, как шаг по очень хрупкому льду. И Гермиона почувствовала, как пальцы сами собой сжали кружку сильнее, как ладони обожгло горячим вином, а щёки снова стали невыносимо горячими. Она молча опустила глаза, пытаясь скрыть растерянность, но Тео продолжал смотреть на неё. Тихо. Пристально. В его взгляде читалась непривычная серьёзность — слишком глубокая, слишком искренняя, для человека, привыкшего не показывать ничего. Она успела почувствовать, как сердце ударило сильнее — раз, другой, почти болезненно. А потом он вдруг слегка, совсем чуть-чуть, кивнул. Без улыбки. Без иронии. Без игры. Просто короткий, почти неуловимый жест. И произнёс негромко, почти шёпотом: — Спасибо. Ветер утих, оставив после себя только эту странную, хрупкую тишину. Он снова отвёл взгляд, будто обрывая эту минуту прежде, чем она станет для них обоих слишком важной. Прежде чем кто-то из них испугается. А Гермиона всё ещё смотрела на него — на эту дерзость, на эту усталую силу, на эту неожиданную искренность, которую он так тщательно прятал. И сердце билось где-то в горле. Гулко. Глупо. Необъяснимо. Гермиона решила нарушить эту странную, тонкую паузу. Обойдя Тео слева, она подошла к свертку с подносом, приподняла бумагу, заглядывая внутрь. — Споить меня решил? — спросила она с кривой усмешкой, краем глаза глянув на него. — Столько вкусного, а ты даже ничего не достаёшь. Он хмыкнул еле слышно, взглядом недвусмысленно говоря: «Раз сама полезла — сама и разбирайся.» Гермиона тихо фыркнула и вытащила ломтик булочки с кунжутом. Не задумываясь, она разломила булочку пальцами, ловко вложила внутрь кусочки сыра и, почти не глядя, протянула одну половинку Теодору. Он взял её — спокойно, но… пальцы его скользнули по её на долю секунды дольше, чем требовалось. Достаточно долго, чтобы сердце коротко сбилось с ритма. Ни слова. Только лёгкая, еле заметная усмешка в уголках его губ — такая, от которой хотелось то ли закатить глаза, то ли рассмеяться. Гермиона едва заметно улыбнулась, поспешно отведя взгляд, и забрала себе вторую половинку пирожка, ощущая, как пальцы дрожат от внезапного волнения. Перед ней простирался высокий, холодный парапет, камень казался необъятным, слегка покрытым инеем и усыпанным снежинками. И вдруг, безо всякой логики, ей ужасно захотелось забраться наверх и сесть, свесив ноги над пропастью. Почувствовать себя чуть выше, чуть свободнее — может быть, просто отважиться сделать что-то безрассудное. Теодор, конечно, справился бы с этим без единой заминки — одним движением, легко и красиво. А она… Она решительно прикусила булочку, удерживая её в зубах, чтобы освободить руки, и с почти комичной серьёзностью начала забираться на парапет. Сначала осторожно поставила одну ногу, потом вторую. Шарф нелепо смялся, скользнув куда-то вниз, она покачнулась, чуть не потеряв равновесие, и в последний миг судорожно ухватилась за край холодного камня. Сердце бешено застучало — не столько от страха, сколько от смешного стыда перед самой собой. Тео наблюдал за ней молча, лениво скрестив руки на груди, и в тот момент, когда она наконец устроилась, старательно изображая полное спокойствие, он медленно усмехнулся и с притворной серьёзностью заметил: — Элегантно, Грейнджер. По крайней мере, так грациозно сюда ещё никто не забирался. Он качнул головой, не переставая улыбаться той самым своей фирменной, ленивым улыбкой. Смотрел так, будто видел в ней что-то настолько живое, что сам давно боялся потерять в себе. Забавная. Она вскинула голову, намереваясь возразить что-то дерзкое, но его взгляд обезоруживал — в нём играла мягкая, тёплая насмешка, в которой не было колкости. Только нежность, которую он тщательно пытался спрятать за своей обычной, ленивой иронией. Не говоря больше ни слова, Тео потянулся к термокружке, оставленной домовыми эльфами, и плеснул каждому горячий, ароматный глинтвейн. Тёмно-вишнёвая жидкость наполнила стакан, оставив пару капель, медленно скользящих вниз по стеклу, будто слёзы. Протягивая стакан, он нарочно задержал пальцы чуть дольше — намеренно, открыто, без всяких оправданий. Их пальцы вновь соприкоснулись, на этот раз глубже и значительнее. Словно ток прошёл по коже, оставив после себя лёгкую, болезненную сладость. Гермиона чуть вздрогнула, приняв стакан, и в этот миг небо над дальними крышами Хогсмида взорвалось ослепительными огнями. Грохот разорвал воздух, разбившись о шпили и башни Хогвартса. Вспышки — золотые, алые, серебристые — рассыпались над тёмными крышами, озаряя снежные покровы призрачным светом. Гермиона резко повернулась на звук, забыв обо всём. Пряди волос выбились из небрежного пучка, обрамив её лицо мягкими волнами, а глаза раскрылись шире, заискрившись восхищением, которого Тео прежде не видел. Она была слишком открытой, слишком беззащитной — и от этого отчаянно прекрасной. Теодор медленно подошёл ближе, тихо поставил стакан на парапет и, не торопясь, облокотился рядом с ней, словно хотел дать себе время — просто быть здесь, рядом с ней. Салют разрывался над Хогсмидом, отражался в её глазах, рисуя на её лице игру теней и огней. Но Тео смотрел не на салют. Он смотрел на неё. Не на небо. Не на огни. На неё. На то, как дрожат её ресницы, как огни отражаются в глазах, как тонкие золотистые вспышки ложатся на её скулы, губы, придавая лицу невыносимую, живую нежность. Гермиона не замечала этого взгляда — заворожённая, доверчивая, поглощённая моментом. Не подозревала, насколько опасно выглядеть так: искренне, без всяких масок, словно распахивая дверь в самое сердце. Теодор поймал себя на том, что дыхание стало глубже и медленнее. Словно каждое её движение, каждый вдох и выдох были для него чем-то значительным, почти судьбоносным, от чего нельзя отвернуться, нельзя просто забыть. Он чувствовал, как отчаянно легко было бы сейчас протянуть руку, коснуться её плеча, осторожно повернуть её лицо к себе, сказать что-то важное, что уже давно готовилось сорваться с губ… Но он только молчал. И смотрел. Как будто боялся одним неверным движением разрушить тот хрупкий, неповторимый момент, который возник между ними — без слов, без обещаний, без объяснений. Только тишина, наполненная звуками далёкого салюта и теплом, медленно проникающим в самое сердце. Фейерверк был лишь фоном. Шумным, ярким, исчезающим. Его завораживала не вспышка света. Его завораживала она. Гермиона сидела на парапете, повернувшись в сторону фейрверков, не ведая, как опасно было выглядеть так — открыто, доверчиво, красиво в своей невинной задумчивости. И в этот миг Теодор поймал себя на том, что дыхание стало чуть глубже. Чуть медленнее. Как будто каждое её движение, каждый блеск ресниц, каждый вдох оставляли на нём невидимые метки, стягивая в точку всё его внимание, весь его мир. И было бы очень просто протянуть руку, коснуться её плеча, наклониться ближе, сказать что-то, что изменило бы всё. Но он только молчал. И смотрел. Словно боялся нарушить чары, которые сама она, без ведома и без усилий, сплела вокруг него. Она не замечала его взгляда. Искренне любовалась огоньками, что вспыхивали над Хогсмидом — разбегались цветными шипами по чёрному небу, растворялись, оставляя после себя едва слышный шорох в небе. Он смотрел на неё — и не мог оторваться. Гермиона вдруг чуть повернула голову — волосы сдвинулись, тонкая прядь упала на щеку, и в этом неуловимом движении было столько жизни, что Тео будто на мгновение забыл, где они. Кто они. И только когда она, тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть эту зыбкую тишину между ними, произнесла: — Тео?.. Он моргнул, возвращаясь из странной задумчивости, и увидел, как она улыбается, чуть растерянно. — С Рождеством, — сказала она тихо и робко улыбнулась. Её голос был таким мягким, таким неожиданно тёплым, что где-то в груди у него словно что-то скрипнуло — как старый замок, который долго не решались открыть. Теодор медленно выпрямился, слегка склонил голову — и в его глазах сверкнула серьезность, едва заметная озадаченность. — С Рождеством, Грейнджер, — ответил он хрипловато, словно это пожелание стоило ему больше, чем он был готов признать. Они стояли рядом, прислонившись к каменному парапету, где-то высоко над Хогсмидом, над лесом, над всей этой суетой, словно между ними была своя отдельная рождественская ночь — без ёлок, без лент, без правильных слов. Гермиона сделала последний глоток глинтвейна, стакан приятно согревал ладони, а огоньки фейерверков уже начали редеть, меркнуть в небе. Тео молча взял свой бокал, тоже допил остатки — и, выпрямившись, лениво повёл плечами. — Ну вот, — протянул он с тем самым фирменным ленивым сарказмом, покосившись на неё через плечо. — Алкоголь выпит. Веселье официально закончено. Можем страдать дальше. Гермиона фыркнула, прижав руку к губам, чтобы сдержать смех. — О, значит, веселье у нас измеряется исключительно в градусах? — парировала она, вскидывая брови. Тео качнул головой, усмехаясь ее ответу. — Нет. Иногда — в километрах безумия. Иногда — в литрах безнадёжности. Иногда… — он чуть склонился ближе, опираясь локтем о парапет, — в количестве ошибок на душу населения. И в этот момент в его голосе звучало что-то такое — то ли шутка, то ли слишком честная правда, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Но он, как всегда, первым отвёл взгляд. Как всегда, будто давал ей выбор: пойти за ним в эту честность — или оставить всё на уровне случайного вечера и случайных слов. Гермиона чуть сжала пальцами пустой стакан, глядя на последние всполохи в небе. Она колебалась. Полсекунды. Целую вечность. Но потом всё-таки спросила — ровно, спокойно, хотя внутри всё замирало. — А ты? Почему остался? Теодор не сразу ответил. Он смотрел вдаль, туда, где сквозь туманную снежную дымку еще угадывались крыши Хогсмида и тёмные пятна леса за ним. Плечи его были расслаблены, взгляд устремлен куда-то вниз. Он вертел в руках стакан. — Дела семейные, — бросил он коротко, почти небрежно. Но Гермиона была слишком внимательной, чтобы не заметить: в этом «небрежно» было больше стали, чем в любой злости. Тео наклонился вперёд, положив подбородок на сложенные руки, глядя в ночь. — Родители устраивают… встречу. — Он усмехнулся уголком губ. — В честь Рождества, разумеется. Тепло, уютно, всё по-семейному. Только у нас вместо сливочного пива — клятвы на крови. И тосты за бессмертие. Он произнёс это так спокойно, будто речь шла о смене погоды. И всё же что-то внутри неё дрогнуло. Тео скосил взгляд на неё глаза. — Так что подумал: ещё пара вечеров в тишине — и я смогу вспомнить, что жизнь вообще может быть нормальной. Хоть иногда. Он замолчал, отложив стаканчик на парапет. На мгновение между ними повисла тишина. Только ветер игрался её волосами. Только холод касался щёк. И Гермиона вдруг поняла: она боится. Боится, что эта ночь, этот странный вечер на грани дружбы и чего-то большего, закончится. Что Теодор снова отгородится молчанием. Что снова будет только пустота, стена равнодушия, лишь короткие взгляды. Что всё это тепло между ними исчезнет, будто его и не было. И потому, немного запоздало, совсем тихо, как бы на выдохе, она спросила: — А есть возможность достать ещё глинтвейна? Словно пыталась продлить эту магию. Ещё хотя бы на чуть-чуть. Теодор обернулся к ней, скользнул взглядом снизу-вверх — от её замёрзших пальцев на стакане до глаз, в которых, несмотря на спокойный тон, читалась просьба. И блеск. Он приподнял бровь, лениво, почти насмешливо: — Разумеется, Грейнджер. — Голос был тёплым, сухим, как огонь в камине. — По первому твоему требованию. Лично переплавлю снег в вино и зачарую его ароматом рождественской тоски. Он хмыкнул, качнув головой, но на губах мягко блеснула улыбка. — Если ты хочешь, я достану. Он выпрямился, чуть потянулся расправляя плечи, и тихо добавил, уже уходя за добавкой добавил: — Может… Но порыв ледяного ветра сорвал остаток фразы, унося его слова в звенящую пустоту над башней. Гермиона вздрогнула, спрятавшись в шарф. Тео, косо скользнув по ней взглядом, усмехнулся краем рта: — Да. Именно об этом. — Он кивнул на её кутающуюся фигуру и лениво добавил: — Если, конечно, ты не планируешь собрать коллекцию отмороженных конечностей в честь Рождества… предлагаю спасаться в гостиной. В его тоне лениво тлела усмешка — но глаза, скользнув по её порозовевшим щекам, стали мягче. Только на мгновение. Только для неё. — Великодушно разрешаю, Грейнджер, — тихо заключил он, делая приглашающий жест в сторону лестницы. Он махнул палочкой в сторону парапета — лёгкое движение запястьем, и всё, что только что согревало их ладони и губы, исчезло в воздухе, будто испарилось в лёгкой серебристой дымке. Недолго думая, Гермиона перекинула ноги через парапет и, немного неуклюже, спрыгнула вниз, едва коснувшись камня и пошла за ним. Гермиона пробежала последние несколько метров по пустынным коридорам, едва касаясь пола, и почти беззвучно скользнула в гостиную старост. Дверь за её спиной закрылась мягко, с тихим, почти успокаивающим щелчком, словно отделяя её от всего мира — и только сейчас она позволила себе выдохнуть. Прислонившись спиной к тёплому дереву, она прикрыла глаза и замерла, стараясь успокоить бешеное сердцебиение, отдававшееся в висках и кончиках пальцев. Всё её тело гудело от адреналина и какого-то необъяснимого, сумасшедшего волнения. В гостиной было тепло и тихо. Пахло старым деревом, потрескивающим огнём в камине, свежей хвоей и чем-то сладковато-терпким — именно так и должно было пахнуть Рождество. Но она ощущала это смутно, словно все её чувства вдруг сосредоточились в одной точке — там, где в груди тяжело билось сердце. Щёки у неё горели — не от мороза, нет. А от воспоминаний об этом вечере. От его ленивого, чуть хриплого голоса. От тех полуулыбок, в которых пряталось гораздо больше, чем он показывал. От его взгляда — глубокого, внимательного, направленного исключительно на неё. Так, будто кроме неё в тот момент никого не существовало. Внутри у неё смешались странные, несовместимые чувства: Безрассудная, опасная надежда. Острая, мучительная досада. И это дикое, неправильное притяжение, которое тихо растекалось по венам, согревая её изнутри, точно терпкое вино. Она быстро и рассеянно стянула куртку вместе с шарфом, и, сев на диван, обняла одну из мягких подушек, прижав её к груди так, словно она могла удержать что-то важное внутри себя. Успела сделать всего один глубокий вдох — когда дверь вновь тихо приоткрылась. На пороге уже стоял Тео. Выглядел он легко и свободно — тёмная рубашка чуть расстёгнута у горла, волосы в обычном своём беспорядке, в руках — небрежно зажатый свёрток с оставшейся едой. Он вошёл медленно, с ленивой уверенностью, закрывая дверь плечом и снова запирая их обоих в этой тёплой, тихой комнате. Его взгляд скользнул по ней неторопливо, внимательно — и в этом взгляде было то, от чего она почти судорожно сжала пальцы на подушке. Что-то медленное и неторопливое. Что-то тёмное и опасное. Что-то манящее и притягательное до болезненного трепета. Гермиона не могла отвести глаз, глядя, как он подходит чуть ближе — чувствуя, как воздух между ними становится гуще, будто сама комната затаила дыхание, ожидая, что вот-вот случится что-то неизбежное и прекрасное одновременно. Он пересёк гостиную с той ленивой, расслабленной походкой, которая могла бы казаться небрежной — если бы за ней не стояла опасная точность. Поставил корзину и стаканы на низкий столик, не глядя плеснул ей глинтвейна — так уверенно, будто всю жизнь занимался только этим. Потом, без лишних слов, скрылся в своей комнате. Гермиона только успела удивлённо моргнуть, прежде чем он вернулся, держа в руке тяжелую стеклянную бутылку с янтарной жидкостью, где огневиски густо перекатывался при каждом шаге. Она вопросительно вскинула бровь. Тео, ни капли не смутившись, лениво ухмыльнулся: — Да брось, Грейнджер. Ты же не думала, что я весь вечер буду прихлёбывать вино, как скромная дама? Он поставил бутылку на стол, продолжая выкладывать на стол пакет с орешками два шоколадных маффина. Гермиона закатила глаза — чисто рефлекторно — но уголки её губ всё равно дрогнули, предательски выдавая, что она улыбается. — И всё-таки, — сухо заметила она, потянувшись за своим стаканом, — вино куда больше соответствует духу Рождества, чем твои попытки напиться в одиночку. Теодор фыркнул, откинувшись на спинку дивана. — Называй это как хочешь, Грейнджер. Главное, чтобы к утру мне не пришлось тебя тащить обратно в твою башню. — Он бросил на неё ленивый взгляд, в котором теплился весёлый огонёк. Он поддел бутылку пальцем за горлышко, опустил на стол и, не торопясь, сел рядом. Почти вплотную. Диван все-таки был узкий. Или просто воздух между ними казался более заряженным сильнее, чем обычно. Гермиона почувствовала его тепло — физическое, живое — куда острее, чем это было на холодной башне. Она сделала вид, что сосредоточенно потягивает свой глинтвейн, но всё равно краем глаза уловила, как он, лениво раскинув руку на спинке дивана, посмотрел в её сторону. Не в открытую. Не в упор. А так, будто наблюдал. Привыкал. И позволял себе это — хоть ненадолго. Теодор неспешно налил себе виски. Он поднял его на уровень глаз, прищурился, словно оценивая на свет, и с ленивым удовлетворением сделал глоток. Тонкий аромат терпкой пряности тут же заполнил пространство между ними. Гермиона краем глаза наблюдала за ним, спрятав улыбку в кружке глинтвейна. Теодор, как всегда, уловил. Поставил стакан на стол, лениво облокотился локтем о спинку дивана — почти вплотную к ней — и, хрипловатым голосом с лукавой интонацией, проговорил: — Ну что ж, ужин был. — Он загибал пальцы, не отрывая от неё взгляда. — Глинтвейн — тоже был. Фейерверк — отметили. — Его губы дрогнули в тени усмешки. — Что там дальше по рождественскому движу, Грейнджер? По канону? Он слегка наклонил голову, всматриваясь в неё, словно в заданную загадку. И на его лице было то выражение — ленивое, чуть насмешливое, — которое всегда выводило её из равновесия. И притягивало сильнее, чем любой фейерверк на свете. Гермиона поставила свой стакан на стол чуть резче, чем собиралась. И, старательно невозмутимо, скрестила руки на груди: — Ну, если хочешь следовать канону… — Она вскинула подбородок. — Должны быть ещё подарки, игры и песни у камина. — Сыграем? — спросил Теодор, наклонившись чуть ближе, его голос скользнул по воздуху бархатным вызовом — слишком мягким, чтобы не насторожить. Гермиона упрямо вскинула подбородок выше, но выдала себя покрасневшими щеками. — Если ты подразумеваешь что-то вроде «Импровизированной дуэли на палочках», — отчеканила она, — то не надейся. Я не собираюсь выковыривать тебя из стены. Теодор лениво хмыкнул. Медленно — демонстративно — допил свой виски, поставил стакан обратно на столик и откинулся на спинку дивана, закинув одну руку за голову. — Ты меня недооцениваешь, Грейнджер, — сказал он с ленивой полуулыбкой. — Для тебя у меня… особая программа. Он нарочито выдержал паузу, прежде чем добавил: — Предлагаю сыграть в «правду или действие». Но… без действия. Только правда. Его голос стал ниже, словно стал частью окружающего полумрака. И глаза светились с той хищной насмешкой, от которой у Гермионы вдруг пересохло в горле. — Страшно, Грейнджер? — спросил он почти шёпотом, искоса глядя на неё. — Ты же банальная храбрая гриффиндорка. А огонь в камине треснул в тишине, будто подбадривая сделать шаг туда, где уже нельзя будет притворяться. На мгновение Гермиона просто сидела, глядя на него. Она могла бы отказаться. Могла бы фыркнуть, подняться и уйти к себе. Могла бы… Но не сделала ни одного из этих «могла». Выпитый глинтвейн придавал ей решимости. — Ладно, — сказала она, чувствуя, как сердце глухо бьётся где-то в горле. Теодор лениво поднял бровь, будто проверяя её решимость. А потом кивнул, откинувшись назад. — И никаких «пропущу ход» или «это слишком личное». — Только… правда. Его голос прозвучал тихо, почти бархатисто — так мягко, что звучал ещё опаснее. Её пальцы машинально перебирали подол свитера, и она кивнула, почти незаметно, почти неуверенно. Тео усмехнулся краем губ, лениво откинувшись на спинку дивана, и с лёгкой небрежностью в голосе произнёс: — Начинай первая, Грейнджер. Он смотрел на неё спокойно, не давя и не торопя, но его взгляд был таким пристальным, что казалось, он замечал каждую мелочь — как дрожат её ресницы, как напряжённо сжимаются пальцы на коленях. Гермиона медленно вдохнула. Воздух в комнате был горячий, пропитанный запахом древесины и дыма, но внутри неё словно разливался холод — от странного, тревожного ожидания. Она подняла глаза, встретила его взгляд прямо — и задала вопрос. — Почему ты остался здесь на самом деле? Тишина опустилась между ними тяжёлой волной, растянувшись на пару ударов сердца. Теодор не ответил сразу. Он медленно провёл пальцами по краю стакана, будто собираясь с мыслями, постучал подушечкой указательного пальца по граненному роксу и наконец произнёс негромко, серьёзно: — Потому что, если бы я уехал, то всё равно не смог бы оставить здесь... кое-что, что важное для меня. Он замолчал, и в воздухе между ними повисла недосказанность, острая, как лезвие. — И мне страшнее уехать и потерять это, чем остаться и позволить себе быть уязвимым, — добавил он ещё тише, почти шёпотом, и от этих слов у Гермионы на миг остановилось сердце. Он не улыбался. Смотрел на неё прямо и открыто, словно позволил себе на мгновение снять ту самую маску, за которой он всегда прятался. Гермиона замерла под его откровенным взглядом, сердце на миг сбилось с привычного ритма. Огонь тихо потрескивал в камине, и ей вдруг показалось, что воздух стал слишком густым, словно комната сжалась вокруг них, оставив только его слова и её дыхание. Он заметил как она покраснела, заметил как сбилось ее дыхание. И добавил: — Фолиант, Грейнджер. Помнишь? Её окатило ледяной водой и она рвано кивнула, промычав что-то утвердительное и сразу же пригубила глинтвейн, будто это как-то спасло бы ее от неловкости. Но едва она успела прийти в себя, как он чуть наклонив голову набок, внимательно наблюдая за ней, улыбнулся и произнёс медленно, отчётливо, хищно: — Теперь моя очередь.