Часть 22

Теодор Нотт не отводил взгляда. Наблюдал, как она нервно пригубила глинтвейн. Слишком быстро, как будто напиток мог затушить то, что разгоралось в ней изнутри. Язык скользнул по нижней губе, застывшей в неполном движении. Она прикусила её — легонько, едва заметно, но достаточно, чтобы он заметил. Он уже всё видел. Чувствовал. И чёрт возьми, наслаждался этим молчанием между ними, которое трещало по швам. Своеобразный мазохизм. Он наклонился чуть ближе — не настолько, чтобы нарушить границу, но достаточно, чтобы её тело отреагировало прежде, чем разум успел осознать. — Тогда скажи, — голос его стал ниже, будто камин потух, и весь свет остался только в его глазах, — чего ты на самом деле боишься, Грейнджер? Он не улыбался. Не играл. Просто смотрел — пронизывающе, прямо, плотно, как прикосновение, от которого невозможно отмахнуться. — Не на уроках, не перед экзаменами, — продолжил он, сдвинувшись ближе, чтобы скрестить руки на коленях и замереть, нависнув почти напротив неё, — а когда остаёшься одна. В тишине. Когда никто не ждёт от тебя правильных слов и идеальных решений. Она застыла. Слишком прямой вопрос. Слишком близко. И в этой тишине — будто сам замок затаил дыхание — она вдруг поняла, что выдать сейчас какую-нибудь остроумную реплику не выйдет. С ним — нет. Он бы не поверил. И она это знала. Пальцы Гермионы судорожно сжались на кружке. Огонь потрескивал, отбрасывая колеблющиеся тени, и ей показалось, что они сидят не в гостиной Хогвартса, а где-то вне времени — в ловушке из правды и взгляда, от которого не скрыться. Она сглотнула. — Боюсь… — сказала она медленно, почти не веря, что говорит вслух, — …что однажды никто не останется. Что уйдут все. Потому что я слишком… правильная. Слишком неудобная. Слишком… я. Слова сорвались с губ с таким горьким послевкусием, будто сама себя предала. Но Тео не усмехнулся. Он молчал. Так, как умеет молчать только тот, кто понял больше, чем ты хотел бы. И это молчание жгло. — Слишком ты, — повторил он спустя мгновение, будто смаковал сказанные ей слова на своих устах. — Не худшее, чего можно бояться, Грейнджер. Пауза затянулась. Она уже думала, что он ничего не добавит, но он вдруг наклонился чуть ближе и прошептал — слишком мягко, чтобы быть безопасно: — А теперь снова ты. И в этих четырёх словах было больше вызова, чем в целой дуэли. Гермиона теребила край свитера, будто он мог подсказать нужные слова. В голове перебирались десятки вопросов — важных, острых, слишком личных. Она мысленно откидывала одни за другим: не сейчас, не время, ещё рано. И всё же некоторые — возвращались, как тень. Взгляд метнулся к Тео. — Почему ты вступил в Инспекционную дружину Амбридж? — вдруг спросила она. Слова повисли в воздухе, как выпущенная стрела — слишком прямые, слишком острые, чтобы можно было отыграть назад. Но слизеринец даже не вздрогнул. Напротив, он принял вопрос так, будто ожидал его услышать. Ответил сразу — лишь едва заметно склонил голову набок, будто прислушивался не столько к её словам, сколько к самому моменту: к тишине между фразами, к колебанию воздуха, к невидимой нити, натянутой между ними слишком тонко, чтобы назвать её безопасной. Свет от камина трепетал на его лице, выхватывая скулы и виски, превращая их в зыбкие формы из полутени и жара — как будто само пламя не могло определиться, что в нём преобладает: спокойствие или угроза. Он выглядел так, будто каждое его молчание было не паузой, а выбором. И каждый взгляд — почти вопросом. — Потому что иногда, — медленно произнёс он, лениво обводя пальцем край стакана, — чтобы контролировать ситуацию… Нужно быть там, где её создают. Он поднял глаза — медленно, как будто позволял себе это движение только сейчас. Во взгляде не было ни угрозы, ни защиты: тёмные, спокойные, они отражали свет от камина и что-то ещё — тень мысли, которую он не стал озвучивать. На губах дрогнула едва заметная усмешка, но не резкая, не колючая, как обычно — скорее тёплая, будто внутри него на мгновение стало тише. Без оружия. Без игры. Просто взгляд, в котором — странным, тихим образом — ей позволили остаться. — И чтобы знать, где ставят ловушки, Грейнджер, иногда приходится разбрасывать их самому. И в этой его полуулыбке, в этом голосе, в этой неторопливой честности было всё: и отчаянная прагматика. И презрение к системе. И та самая усталость, что иногда прорывалась в нём сквозь броню сарказма. Теодор Нотт играл в чужие игры — только чтобы переписать их по своим правилам. Он знал, как устроена система. И знал, где у неё тонко. Он просто не спешил. — Для чего тебе это? — сорвалось у неё прежде, чем разум успел вмешаться. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Почти… беззащитно. Он перевёл на неё взгляд и в этом взгляде был целый монолог — тот, который он никогда не произнесёт. Потому что у него были свои границы. Свои страхи. Свои правила. А на губах появилась та самая полуулыбка. Ленивая. Тёмная. — Моя очередь задавать вопросы, Грейнджер, — сказал он негромко, почти лениво, но в этой мягкости звучал отточенный край. Теодор чуть качнул головой, не отводя взгляда, и снова повращал стакан в пальцах — как будто всё, что сейчас происходило между ними, было игрой. И как будто он — единственный, кто знает, по каким правилам. Он вел себя непринужденно, но в глазах, в напряжённой линии плеч чувствовалось: он не просто отмахивается. Он обрывает разговор. Отгораживается. Слишком многое было за этой дверью, которую он не собирался открывать. Пока. Гермиона напряглась, почти незаметно — но он уловил. Уловил всё: как она чуть плотнее сжала подушку, как взгляд её скользнул в сторону, как будто она уже предчувствовала, что за этим последует. А он не торопился. Просто смотрел, как в стакане плещется огневиски, направляемый движением его руки, прикусив изнутри щеку. Молчал, словно давал ей время осознать, что теперь она — на его поле. И лишь когда тишина уже начала звучать громче, чем любой голос, заглянув ей в глаза спросил: — Когда ты врёшь своим друзьям… — он чуть склонил голову, будто пробуя вкус её будущей реакции, — ты тоже так нервно дёргаешься? Слова упали, как монета в колодец. Без плеска, но с эхом, которое невозможно не услышать. Она вздрогнула. Лишь чуть. Но достаточно, чтобы он заметил. Он видел все. И ему это нравилось. — Или это только со мной так работает? — добавил он чуть тише, наклоняясь вперёд, локтями упираясь в колени, будто сокращая между ними расстояние не только физически. Огонь в камине вспыхнул сильнее — на долю секунды осветив его лицо так, что оно казалось почти незнакомым. Слишком серьёзным. Опасно близким. Гермиона не ответила сразу. В голове стучали сотни вариантов. Отшутиться. Перевести. Прервать. Но ни один из них не казался возможным. Теодор не отводил глаз. А взгляд его был… не обличающим. В нём было любопытство. Опасное, режущее, как первый вдох в ледяном озере. Словно он уже знал ответ, но хотел услышать, как она его произнесёт. Хотел увидеть — как она сдаёт позиции. — Я не… — начала она, но голос сорвался, и она прочистила горло, сделав глоток глинтвейна. — Я не вру. То есть, не совсем. Тео будто ощутил: линия между «не вру» и «не говорю правду» — тоньше волоса. — «Не совсем» — это как? — спросил он, голосом, ставшим почти шёпотом. Его тембр будто вился, проникая под кожу. — Это когда ты не хочешь, чтобы они знали… или когда боишься, что они узнают? Молния. Он попал. Прямо в ту точку, которую она тщательно обходила уже несколько недель. — Это не важно, — тихо, почти сдавленно сказала она, пряча губы за стаканом с глинтвейном. Тео улыбнулся. Беззвучно. Губами, глазами — всем лицом. Но это была улыбка человека, который не только получил ответ, но и развернул шахматную доску в свою сторону. — Важно, — отозвался он почти игриво. — Особенно когда речь идёт о том, что ты скрываешь. Не от них. От себя. Он откинулся на спинку дивана, но её не отпускал. Ни взглядом. Ни атмосферой. Ни тем незримым напряжением, которое висело между ними, как плотный, насыщенный воздух перед грозой. А потом — вновь, словно между делом, но выверенно точно: — Если бы тебе пришлось выбрать между тем, что правильно, и тем, чего ты действительно хочешь… — Теодор прищурился, лениво облокотившись на спинку дивана, — что бы выбрала? Вопрос прозвучал как обычный, небрежный — но в каждом слове прятался намёк. Тонкий, колкий. Он знал, что спрашивал. И знал, кого. Гермиона, отложив пустой стакан на стол, сжав ладони на коленях чуть крепче, чем нужно, выдерживая его пристальный взгляд. И постаралась ответить как можно спокойнее, словно всё в ней не дрожало изнутри: — Выбрала бы то, что действительно хочу, полагаю. Голос прозвучал ровно. Даже слишком. Но внутри… внутри она мысленно добавила, с едва заметной, горькой улыбкой для самой себя: «Я уже это сделала. Оставшись здесь. Оставшись рядом с тобой.» На её удивление он не усмехнулся. Не бросил остроты, не закрылся ироничной фразой — как обычно. Просто смотрел. Дольше, чем стоило. Тише, чем позволено. Внимательно — до странной, пронзительной степени. Словно пытался считать не то, что она сказала, а то, что спрятала. Как будто видел в ней не собеседника — а код. Формулу. Тайный маршрут, который вела не логика, а дыхание, чуть напряжённые плечи, дрожь ресниц. И Гермиона вдруг поняла — он читает её. Без разрешения. Без предупреждения. Словно имел на это право. Взгляд Тео был прямой, тяжёлый, такой, от которого хотелось отвернуться — но не могла. Он чуть склонил голову, с той ленивой небрежностью, в которой всё же чувствовалась угроза. Хищная. Выжидающая. И уголки его губ дрогнули в слабой, почти невидимой усмешке. Та самой. Та, что никогда не была просто улыбкой. Та, которая всегда означала только одно: «Я вижу больше, чем ты хотела показать.» А потом, как будто между прочим — будто не произнёс только что внутренний приговор — он сказал: — Твоя очередь. Вопросов было слишком много. Они роились под кожей, клубились в груди, толпились у горла, мешая дышать. Острые. Жгучие. Личные до боли. Они цеплялись друг за друга, перебивая, споря, сминаясь в тугой ком, из которого невозможно было выудить один — единственный — верный. Но Гермиона не поддавалась. Не сразу. Она смотрела на огонь, выискивая в пламени что-то, что могло бы успокоить этот внутренний хаос. Как будто именно там — в искрах, в треске поленьев, в колебаниях света — был фильтр. Что-то, что поможет отделить важное от разрушительного. Слишком рано. Слишком опасно. Слишком открыто. Она понимала: сейчас нельзя задать вопрос, от которого он закроется. Не сейчас. Не в эту тишину. Не в эту тень между фразами, где что-то уже шевелилось между ними — зыбкое, но живое. Но она хотела. О, Мерлин, как же хотела. Спросить про Дафну. Спросить, почему он тогда, в лесу, смотрел на неё так, будто никого другого не существовало — а потом исчез. Спросить, почему он снова и снова помогает ей, прикрывает, предупреждает — а потом делает шаг назад, как будто стирает сам факт того, что когда-то подошёл ближе. Спросить, что на самом деле прозвучало в его голосе тогда, в «Сладком Королевстве», когда он резко, почти со злым сарказмом, отреагировал на её якобы свидание с Роном. Там была ревность. Она чувствовала это кожей. Слышала в голосе. Видела во взгляде. Спросить, зачем он здесь. Столько всего хотелось спросить. Но нельзя. Потому что если она сейчас ошибётся, если задаст не тот вопрос, не в тот момент — он уйдёт. Не физически. Хуже. Закроется. Ускользнёт. И вернуться оттуда будет слишком трудно. Потому она молчала, перебирая в голове наименее безопасные варианты. А он ждал. И в этом ожидании, в этой зыбкой, натянутой тишине, было больше честности, чем могли бы вместить сотни слов. Когда она наконец заговорила, её голос был осторожным. Будто каждое слово — это шаг по льду, тонкому до прозрачности. — Как тебе удаётся вызывать телесный Патронус… занимаясь тёмной магией? Она всё ещё не смотрела на него. Только на огонь. На золотисто-оранжевые отблески, пляшущие по камням, — те, что на секунду могли показаться теплом, пока не исчезали, оставляя после себя только тень. Не потому что боялась его — а потому что знала: если взглянет… если позволит себе увидеть, как этот свет ложится на его скулы, на глаза, где тень всегда держится чуть ближе, чем нужно — не сможет отвести взгляд. Пропадёт. Как искра в этом пламени. Тео ответил сразу, что удивило. Голос — низкий, тихий, с той хрипотцой, что появляется, когда человек говорит о чём-то, что давно отказался произносить вслух. — Потому что… я не забываю, зачем он мне нужен. Пауза. Не театральная — вынужденная. Он подбирал правильные слова. Теодор отвёл взгляд к огню, туда же, куда смотрела она. Как будто только в этом танце света можно было укрыться от ввопросов и от правды. — Я не вызываю Патронуса ради света. Не ради себя. И уж точно не ради того, чтобы доказать, что я на «правильной стороне». — Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было даже намёка на веселье. — Я вызываю его потому, что… слишком хорошо помню, каково это — когда свет исчезает совсем. До конца. Когда он не прячется — а умирает. Эти слова не были громкими. Но они, казалось, отозвались даже в камне под их ногами — в трещине огня, в натянутой тишине между вдохом и взглядом. Фраза обрывалась не точкой. Раной. Гермиона молчала. В груди стягивалось что-то хрупкое, тонкое, будто дыхание застряло где-то между ребер. Она ощущала, как эти слова, сказанные слишком просто, слишком без защиты — оставляют в ней след. Он говорил отстранённо. Но именно это делало каждое его слово будто вырезанным по живому. И вдруг Гермиона поняла: он не дал ей ответа. Он дал ей боль, с которой научился жить. Она сглотнула. Медленно сжала пальцы на коленях — слишком сильно, чтобы не выдать себя. И в этот момент — он поднялся. Не сказал ни слова. Просто медленно, почти бесшумно встал, обогнул стол — как хищник, что двигается без спешки, потому что уверен в себе. Каждое движение — плавное, выверенное. Он будто плыл сквозь полумрак гостиной, и Гермиона вдруг поймала себя на том, что не может отвести взгляда. Теодор подошёл к столу, взял термос, на дне которого осталось еще немного глинтвейна, медленно наполнил ее стакан. Он аккуратно протянул ей стакан, и в этом движении не было ни тени кокетства. Просто — жест. Ещё опаснее. Гермиона поднесла стакан к губам и сделала глоток. Глинтвейн был уже тёплым, ленивым — как прикосновение, что задержалось дольше, чем следовало. Она сжала ладонями стекло, будто надеясь сохранить в них последнее, исчезающее тепло. А Нотт тем временем налил себе огневиски. Плечи расслаблены, рука с привычной точностью скользит к краю бокала. Гермиона заметила, как капля огневиски стекает с края стакана вниз, по его пальцам, задерживается на коже — и как он небрежно, почти рассеянно, слизывает её с подушечки большого пальца. Не замечая, что её щёки уже вспыхнули жаром. Как будто не чувствовал её взгляда. Как будто не знал, как внимательно она сейчас его разглядывает. Он вернулся к дивану. Опустился плавно, с той самой ленивой грацией, от которой у неё будто в груди сжималось. Откинулся на спинку, бросив руку за спинку дивана. Повернулся к ней чуть — ровно настолько, чтобы она почувствовала это движение кожей, не глазами. Пауза. Глубокая. Молчаливая. И в этой паузе было больше смысла, чем в десятке разговоров. Огонь в камине отразился в его взгляде — оранжевые отсветы дрожали в глубине тёмных глаз, и в этой пляске было что-то почти неприлично притягательное. — Хочешь попробовать огневиски? — вдруг спросил Тео, но голос его прозвучал чуть ниже, чем обычно — как будто не вопрос, а вызов. Он протянул стакан. Легко, невзначай. Как будто это ничего не значило. Гермиона вскинула бровь — медленно, с тем выражением, которое обычно предшествовало возражению. Но в этот раз не возразила. Не стала спорить. Потому что взгляд Тео оставался на ней. Потому что что-то в ней уже отозвалось на этот тон — опасный, тихий, почти интимный. И она потянулась вперёд. Не торопясь. Пальцы скользнули по его, когда она взяла стакан, и это мимолётное касание вдруг изменило всё: воздух стал плотнее, как перед грозой, когда ещё ничего не случилось, но всё уже чувствуется кожей. Гермиона сделала глоток. Огневиски обжёг горло, резкий, терпкий, будто внутри вспыхнуло пламя, и оно — впервые за долгое время — не пугало. Жар разлился по венам, поднимаясь к щекам, и в следующий миг она резко прикрыла рот ладонью, не сдержав гримасы. Этот виски был куда насыщеннее, чем тот, что они пили с Джинни на балу. Тогда это был просто алкоголь. А это… Это было нечто совсем иное. Глинтвейн не шёл ни в какое сравнение. Это был огонь, заключённый в стекло. — Мерлин… — прошептала она, кашлянув, и только потом осознала, как глупо звучит. Теодор рассмеялся — хрипло, мягко, будто огонь тоже коснулся его голоса. — Добро пожаловать во взрослый мир, Грейнджер, — сказал он, забирая у неё стакан обратно с таким видом, будто только что посвятил её в какую-то тайну. А в её глазах, влажных от неожиданного жара, на фоне румяных щёк, снова зажёгся тот самый свет — живой, настоящий. Она метнула на него взгляд из-под ресниц, передёрнув плечами, будто стряхивая жар. — Вообще-то, я пробовала огневиски, — пробормотала она, с её привычной сухой интонацией. — И не один раз. Тео чуть прищурился, полуулыбка скользнула по губам. — Если ты про ту палёную гадость, которую кто-то пронёс на Хеллоуин, — сказал он, мягко, даже небрежно, — то это был скорее кислый уксус, чем огневиски. Он сделал глоток из того же стакана — неторопливо, точно оттуда, где ещё оставался фантомный след её губ. Ни на миг не задумываясь. Глоток был коротким, почти символическим — не из жажды, а из желания прикоснуться к ее следу, стереть границу. — Это… из старой партии Блада. Настоящий. — Он произнёс это ровно, без намёка на хвастовство. Словно просто констатировал факт. Как человек, который знает, что у него в руках редкость — и не считает нужным это доказывать. И в том, как он снова откинулся на спинку дивана, чуть склонив голову к ней, было что-то одновременно расслабленное и натянутое. Тео не смотрел вызывающе. Но его взгляд… Он задержался на её губах. Будто он старался разглядеть след, что оставил глоток. В этом взгляде было всё: и игра, и молчание, и то, что никогда не признается первым. — Почему ты осталась, Грейнджер? — спросил он, не отводя взгляда. — Почему не уехала с друзьями? Ровный, хрипловатый голос. Настоящий интерес. Настоящее желание узнать причину. Он чуть наклонился вперёд — не демонстративно, а просто… ближе. Почти незаметно. Как тень, которая приближается не телом — вниманием. — Правдивый ответ, — добавил он, глядя прямо в неё. Гермиона опустила взгляд — туда, где пальцы запутались в длинных рукавах свитера, сцепились крепче, чем нужно. Она будто прятала в них себя — ту, которую не хотела показывать. Ту, которой сейчас было слишком много. Тишина между ними натягивалась, как струна. Каждое его молчание, каждый взгляд — не отпускал, а подталкивал ближе. Ей казалось, что слышит, как в груди бьётся пульс. Что-то внутри сдавливало — не страх, не смущение. Правда. Та, которую уже нельзя было прятать. Она могла бы солгать. Про учёбу. Про экзамены. Про ответственность, про долг, про обязательства. Тысяча красивых, логичных, правильных версий — и все бы сработали. Со всеми, кроме него. Потому что под этим взглядом… под этим выжидающим молчанием, таким тёплым и чужим одновременно, любая ложь прозвучала бы фальшиво. Она медленно вдохнула. — Потому что я устала, — сказала. Голос дрогнул, но едва уловимо. — Потому что хотела остаться там… где не нужно притворяться. Где можно просто быть собой. Слова давались нелегко. Гриффиндорка говорила негромко, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины, с риском: не дрогнуть, не выдать, не отступить. И всё равно — выпрямилась. Чуть сильнее. Чуть увереннее. Потому что именно так надо было говорить правду: с прямой спиной и тёмными, ранимыми глазами, устремлёнными в его. Несмотря на то, насколько больно это было — быть настоящей под этим взглядом. — И потому что… — она сглотнула, чувствуя, как всё внутри сжалось в тугой узел, — потому что в этот раз я выбрала не то, что должна была. А то, что хотела. Слова прозвучали тише шепота — не как признание даже, а как исповедь, вырвавшаяся помимо воли. На мгновение всё стихло. Даже камин будто пылал беззвучно. Даже дыхание — будто затаилось. И именно в эту паузу, в этот зыбкий промежуток между правдой и страхом, усталость накатила на неё мягкой, почти ласковой волной. Гермиона моргнула — медленно, как будто сквозь тёплый туман, веки потяжелели. Тело потянуло вниз, в уютную бездну сна. Она едва заметно пошевелилась, словно пытаясь сохранить равновесие на грани: между сном и реальностью, между сказанным и несказанным. Пальцы по-прежнему сжимали стакан — как якорь. И только это касание к стеклу, тёплому, как чужая ладонь, напоминало ей, что всё происходящее — на самом деле. Теодор отреагировал не сразу. Лишь едва заметно нахмурил брови: — Хотела остаться… одна? Её дыхание сбилось и слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Не совсем, — выдохнула она. Слишком честно. Слишком быстро. Чёрт. Ответ упал между ними, как искра в сухую траву. И они оба знали — от него не будет дыма. Только огонь. Она могла бы отшутиться. Могла бы увести тему, сжать губы, сделать глоток. Но внутри всё дрожало — от правды, от жара, от невозможности больше прятаться. Свет от камина отбрасывал тени, а Теодор — по-прежнему неотрывно смотрел. И в этом взгляде было всё: его вопрос, её ответ, и то, чего они оба не решались произнести. Пока. Тишина между ними звучала оглушительнее любых слов, а алкоголь, давно растекшийся теплом по венам, только усугублял напряжение — превращая каждый взгляд, каждое движение в неустойчивое равновесие на грани. Теодор Нотт смотрел на неё внимательнее, чуть склонив голову, будто пытаясь поймать ту грань смысла, что осталась между её словами. В свете камина его глаза казались глубже, темнее, и в них за весь вечер не было ни насмешки, ни сарказма, присущие обычно слизеринцу. — Не совсем, — повторил он тихо. Голос был низким. Задумчивым. Как будто это слово только сейчас стало для него значимым, будто он смаковал его, чтобы переварить услышанное. Осознание пришло не сразу. Оно врезалось, как удар — без предупреждения, без шанса увернуться. Секунда — и всё встало на свои места. Слишком многое из её молчания. Из взгляда. Из того, как она держалась с ним. Из её «не совсем». И он понял. Не догадался. Не предположил. А именно — понял. Она осталась ради него. Ради него, блядь. Этой ночью. В этом замке. На этом проклятом диване у камина. А потом — страх. Потому что если она осталась ради него, то что, чёрт возьми, ему теперь делать? Он не знал. Он правда не знал. Это был тот редкий, опасный момент, когда Теодор Нотт, умеющий просчитывать ходы на три шага вперёд, не видел вообще ничего. Гермиона стиснула стакан так крепко, что костяшки побелели. Он это видел. Конечно видел. Видел, как она делает над собой усилие. Видел, как тяжело ей даётся каждое слово, каждый взгляд — и всё равно она идёт навстречу. А он? Он сидел, как на краю чего-то запретного, и не мог сделать ни шага. Она осталась ради него. Не поехала к своему дружку из-за него. Он посмотрел на неё. В упор. Без иронии. Без маски. Словно хотел сказать всё — и не смел даже думать об этом. — Чего именно ты ждёшь, Грейнджер? — спросил он. Голос вышел грубее, чем хотел. Глубже. Но в этой глубине — не злость. Опасение. Настороженность. Страх. Она вздрогнула от его звучания, и стакан в ее руках дрогнул. Секундный отклик, и ей вдруг стало трудно дышать. Гермиона торопливо опустила стакан, почти роняя его на край столика. Звук удара был глухим, незначительным — но в нём отразилось слишком многое. Теодор отвёл взгляд. Резко. Как от ожога. Но даже в этом коротком, почти машинальном движении — читалась сдержанная, ядовитая боль. Как если бы один только взгляд на неё — на эту невозможную, неправильную близость — угрожал стереть последнюю границу. Ты ведь знала, что делаешь. Ты понимаешь, что это невозможно. Невозможно, Грейнджер. Не для тебя. Не со мной. Не в этой войне. Он хотел сказать это вслух. Хотел её оттолкнуть. Хотел хоть чем-то остановить то, что уже давно вышло за пределы контроля. Но слова остались внутри — тугим комом, впаянным в горло. Потому что она смотрела на него. Слишком честно. Слишком по-настоящему. И он не был готов. Он — всё ещё не был готов. Но её глаза, полные упрямства и тихой, глупой, упрямой веры — продолжали смотреть прямо в него. Словно в первый раз за все эти годы кто-то решился не испугаться. И Теодор снова, на один мучительный миг, захотел невозможного. Ветер за окном налетел с новой силой — еще сильнее, еще злее, заставив тонкие шторы вздрогнуть, как будто сам Хогвартс пытался подтолкнуть его к краю. Она смотрела на его профиль, взгляд обращен к камину, в глазах пылает пламя, волнистые волосы спадают на лоб. Брови нахмурены, он серьезен как никогда. И это ее пугало, ведь она понимала, что прямо сейчас, внутри, в мыслях, он снова воздвигает свою ледяную стену, отталкивая ее подальше. Ответь. Ответь хоть что-то — мысленно обращалась она к нему, чувствуя, как щеки пылают от краски и алкоголя. Хотелось что-то сказать, чтобы вернуться хоть к какому-то диалогу. Но Гермиона только крепче сцепила пальцы на коленях. Сон тянул её вниз, и она чуть качнулась, стараясь удержаться от погружения в забытье. И голос её, когда она заговорила, чтобы остаться тут, рядом с ним, оказался на грани шёпота: — А ты? Два слова. И удар под рёбра. По дых. Теодор моргнул. Словно не сразу понял, что это — к нему. Словно эта простая фраза пробила там, где он был уверен, что всё уже забаррикадировано изнутри. Он чуть откинулся назад. Движение резкое, как у того, кого ударили, и кто притворяется, будто это ничего. Тени от камина плясали на его скулах, вырезая лицо чётче, чем хотелось. Жёстче. Уязвимее. Он не сразу заговорил. Не потому что не знал, что сказать. А потому что всё в нём кричало — не отвечай. Замолчи. Уйди. Закройся. Но было уже поздно. Он залез в эту игру сам. — Я ничего не жду, Грейнджер, — выдохнул он наконец. Голос был глухим, изломанным, будто вырван через силу. — И это меня спасает. Пока что. Ложь. Нихуя не спасает. Ничего не спасает, когда ты сидишь здесь, на грёбанном диване, и говоришь так, будто я — не то чудовище, которым собирался стать. Когда ты — с этим дурацким свитером, с глазами, полными… блядь, не смотри так на меня, не смотри. Я не могу не думать о том, как соскользнёт твой свитер с плеча. Как ты каждые пять секунд облизываешь губы, будто не замечаешь, что они доводят меня до ёбаного безумия. Как будто всё это — случайность. Как будто ты не ломаешь меня, Грейнджер, просто своим присутствием. Ёбаный огневиски, мне сегодня хватит. Он не смотрел на неё. Не имел права. Потому что если бы посмотрел — сдался бы. Мгновенно. Без шанса. Без боя. И тогда всё бы рухнуло. Всё, что он строил, всё, что держал на зубах, на крови, на боли. Гермиона молчала. Но это молчание било по нему сильнее любых слов. Блядь. Ну же, скажи хоть что-то. Спаси нас обоих. Он не смотрел на неё, избегая встречи с её глазами, но эти мысли крутились в голове как заевшая пластинка. Но она не уходила. Сидела, смотрела, дышала. Ждала. Пауза между ними висела, натянутая, как жила на лезвии. Тяжёлая, как вина. Хрупкая, как последний контроль, который Тео мог ещё удержать. Наивная Грейнджер, я — не тот, с кем можно остаться в ночь на Рождество. Лучше бы ты сидела сейчас с вислым в доме его мамочки. Он сжал челюсть так, что скрипнули зубы. Мысль о Уизли резко ударила в голову, заставив дыхание сбиться от раздражения. Хуй. Ты ведь понимаешь, что не отпустил бы ее сейчас. Тем более к нему. Бедный Тео. Разум будто издевался над ним, испытывая на прочность. И Тео с трудом проходил его проверку. А может это действовало кольцо? Теодор уже не различал где заканчиваются его мысли и начинаются — кольца. Но он всё равно молчал. Потому что слово — хоть одно — и он сорвётся. Её сердце сжалось, как от ледяной воды от затянувшегося тяжелого молчания. Гермиона хотела сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что раскололо бы лёд между ними. Но не могла подобрать слов. Пауза между ними была тяжелее любых слов. Плотная, как ночь за окнами. Хрупкая, как тончайший лёд, готовый треснуть от одного неправильного шага. Но больнее всего било осознание. Он ничего не скажет, не сделает шаг вперед. — Наверное, ты прав, — тихо произнесла она, оторвавшись наконец от него и устремив взгляд в огонь, борясь с дремотой. — Лучше ничего не ждать. Простая фраза, но брошенная с такой обреченностью, что его пальцы невольно вздрогнули на стакане. Теодор не знал, что сказать. Как объяснить то, что не умещалось ни в словах, ни в поступках. Они просидели так еще некоторое время — физически далеко, мысленно рядом. Когда Тео наконец поднял глаза на неё, Гермиона уже не смотрела в ответ. Её веки дрогнули, сомкнулись окончательно — и она тихо, почти незаметно уснула, склонив голову набок. Пряди волос, волнистые мягкие, спадали ей на лицо, укрывая её от всего. От него. Они едва заметно подрагивали под её дыханием, щекоча щёку. Но она не чувствовала, не ощущала ни прикосновения, ни мира вокруг. И в этом забвении, подаренном сном, было её тихое спасение — временное, хрупкое, но такое необходимое. Тео выдохнул медленно, почти беззвучно — как будто боялся, что даже воздух может нарушить ту зыбкую тишину, в которой она дышала. Чёрт. До чего же всё это абсурдно. Сложно. Непоправимо. Она спала — слишком близко, слишком спокойно. И это сводило с ума. Он не должен был. Не смей, Тео. Но рука всё равно дрогнула — будто предала его раньше, чем он успел отдать приказ. Медленно, почти болезненно осторожно, он потянулся вперёд. Коснулся локона. Заправил его за ухо, скользнув пальцами по коже, тёплой, уязвимой. Касание было невесомым. Но внутри всё сжалось, будто он перешёл черту, которую сам же выстроил между ними. Он не имел права. Не имел ни малейшего права касаться её — не тогда, когда знал, как сильно этого хочет. Как опасно близок к тому, чтобы позволить себе ещё немного. Пальцы скользнули по волосам сами собой, на долю секунды — как будто память о прикосновении могла быть чем-то большим, чем воспоминанием. Её веки дрогнули — еле заметно. Тео замер, поймав себя на том, что не в силах оторвать взгляд. Залип. Тупо, бессмысленно, беззащитно — на ней. Очнулся только тогда, когда резким движением отдёрнул руку. Быстрее, чем хотел. Глупо, нервно. Как будто уже этим прикосновением успел совершить что-то необратимое. Он шепнул заклинание — тихое, мягкое, окутывающее её сон тонкой вуалью спокойствия. И снова остался сидеть рядом, потерянно глядя на неё: веснушчатый носик, лёгкие тени ресниц на щеках, губы… Губы, которых до безумия хотелось коснуться. Нельзя. Нельзя, долбоёб нельзя! Нельзя сближаться. Нельзя делать хуже — ей, в первую очередь. Этот вечер был ошибкой. То, что она осталась — ошибка. Глинтвейн — ошибка. И эта чёртова игра, на которую он сам её подтолкнул из интереса… О чём ты, блядь, думал, Теодор?! Он скривился, как от удара. О чём, блядь, ты думал? Что сможешь остановиться вовремя? Что позволишь себе слабость — и тебя это не раздавит? Тео допил залпом содержимое и медленно поставил опустевший стакан на стол. Поднялся. Шагнул к ней. Замер, глядя сверху вниз, чувствуя, как в груди сжимается что-то… безымянное. Блядь. Осторожно наклонился и обхватил её руками, подняв Гермиону с дивана, прижимая к себе. Сейчас она казалась такой маленькой. Лёгкой. Словно стоило только сжать пальцы — и она рассыпалась бы в пыль. Он заметил это слишком поздно. Как будто взгляд сам нашёл то, чего не должен был искать. Свитер соскользнул с плеча Гермионы чуть ниже — открывая светлую кожу, изгиб ключицы, тонкую линию между дозволенным и тем, что нельзя. Мерлин, Грейнджер… Он сжал челюсти. Ты даже не понимаешь, как опасно рядом со мной быть такой. Не защищённой. Неосознанной. Настоящей. Тео тихо втянул воздух, будто от этого можно было спрятаться. Сделай хоть что-нибудь, идиот. Не смотри. Но он уже смотрел. Слишком светлая. Слишком правильная. Слишком та, кто не должен был остаться здесь — и осталась. Тео осторожно наклонился, почти не дыша, как будто боялся, что случайный вдох разрушит всё. Его руки мягко обвили её — одна под коленями, другая под спиной, прижимая её ближе. И она — такая лёгкая — доверчиво опустила голову ему на грудь. Чёрт… Ты даже не представляешь, насколько это тяжело — не захотеть большего. Не почувствовать себя живым рядом с тобой. Не позволить себе ошибку, которая будет самой правильной на свете. Он сжал её чуть крепче. Только на миг. Просто. Донеси. Её. Просто перенеси. Не думай. Не чувствуй. Не рушь всё окончательно. Комната словно дышала следами их разговора. Тепло камина царапало спину. Половицы скрипнули под ногами, и он замер, боясь, что она проснется и увидит всё. Он заставил себя не думать. Не чувствовать. Просто понёс её через комнату, наполненную теплом камина, неправильной тишиной. Тишиной, в которой жила та самая правда, от которой они оба так отчаянно прятались. Когда он шагнул в комнату, тепло ударило в лицо мягкой, окутывающей волной. Тепло — и запах. В её комнате пахло чем-то до боли знакомым, чем-то из детства, чем-то… Корица. Навязчиво-тёплая, густая, с чуть терпкой пряностью, будто её кто-то только что растёр между пальцами. Она заполнила всё: воздух, мысли, дыхание. И, почему-то, обострила ощущения — до боли. Тео слегка поморщился и тут же заметил источник. На столике у изголовья — маленькая, почти догорающая свеча. Цвет воска — янтарный. Фитиль трепетал, будто был живым. Он перевел взгляд на Гермиону. И не удержался — уголок губ дернулся вверх, невольно. Ну конечно. Корица. Какой ещё аромат мог выбрать человек, чьи списки расставлены по алфавиту, но полки в шкафу — по эмоциональной важности? Какой запах мог окружать ту, кто спорит с профессорами, а потом прячет за ухом перо, забыв, что уже держит другое в руке? Комната была именно такой, какой он её представлял — ровной, правильной, тихой. Каждая вещь — на своём месте. Как в содержании учебника., Кроме одного. Стол. Он выбивался из идеального порядка, как шрам на гладкой коже. Заваленный листами, свитками, чернильницами с потёками, обрывками мысли и — он узнал это с первого взгляда — рвущимися строками размышлений. Островок хаоса среди порядка. Неряшливый, живой, настоящий. И, странным образом, именно в этот момент Тео понял: о ней говорила не кровать — аккуратно заправленная, с пледом, сложенным под линейку. Не идеально ровные стопки книг. Не вычищенная до блеска поверхность комода. А вот этот стол. Упрямо выбивающийся из всей выстроенной симметрии. Заваленный пергаментами, списанными до краёв заметками, пометками, запятыми, поставленными второпях. Кусочками несказанного, разложенного по слоям. Полями, где заканчивалась логика — и начиналась она. Беспорядок. Тот самый, что прячут. Что не показывают даже друзьям. Но который всегда расскажет больше, чем любые слова. И в этой неопрятной, живой куче он увидел её куда больше, чем в сотне правильно написанных эссе. Беспорядок, который был частью неё. Спрятанный. Закрытый. Но — открытый перед ним. И от этого — стало почти… невыносимо тихо. Словно он переступил черту. Подошёл слишком близко. Туда, куда никто не должен. Он пронёс её через комнату без единого звука — как тень, как что-то несусветно осторожное. Бросил невербальное «Люмос» и мягкий золотистый свет разлился по комнате — невыразительно тёплый, словно и он знал, что нельзя нарушать эту тишину. Нотт остановился у кровати, аккуратно откинул покрывало заклинанием. Опустился медленно, чуть глубже дыша, и уложил Гермиону. Её тело было лёгким для него. И всё же — как будто всё в нём боялось уронить её. Выпрямившись, он на секунду замер, глядя на гриффиндорку. Не мог отойти. Такая безмятежная. Такая другая. Такая не для него. Можно мне тоже, Грейнджер? Хоть раз — спать вот так. Без войны в голове. Без крови на руках. Без тяжести внутри грудной клетки. Он вздохнул — тихо, как будто боялся, что она услышит. С трудом отвёл взгляд, накрыл покрывалом, будто боялся потревожить её дыхание. Пальцы коснулись ткани у плеча. Он едва не позволил себе большего — прикосновения к щеке, к волосам, к тому, чего не имел права. Так хотелось провести вдоль скулы, скользнуть в волосы, зарыться в них ладонью. Задержать её дыхание своим. Убедиться, что она настоящая. Свитер сполз ещё ниже, обнажая линию ключиц — тонкую, нежную, слишком вызывающую в этом свете. Он смотрел, как мягкий свет от ночника касался её кожи — мягко, почти интимно, как сам он не имел права. Салазар… Он сжал пальцы в кулак. Ты не должен. Ни сейчас, ни потом. Ты знаешь, что это значит. Но внутри всё дрожало, как натянутая струна — одно неверное движение, и она лопнет. Он сжал пальцы в кулак. Ты не должен. Ни сейчас, ни потом. Ты знаешь, чем это закончится. Но тело не подчинялось. Под кожей всё натянулось, будто вот-вот лопнет — дыхание стало резче, внутри пульсировало знакомое, мучительное напряжение. Физическое. Неизбежное. Такое, от которого хотелось вырваться из собственной кожи. Серьёзно? Сейчас? Он знал, что это значит. Знал и ненавидел это — за то, что даже в этом был слаб. Теодор резко отвёл взгляд, будто надеясь, что, не глядя на неё, сможет убедить себя, что всё под контролем. Но не мог. Она лежала рядом — теплая, уязвимая, доверившаяся ему полностью. И каждый сантиметр её оголённой кожи, обнажившейся из-за сползшего свитера, был как тихая пытка. Ни один разумный человек не остался бы спокойным. Но он должен был. Ты не имеешь права хотеть её. Не в этом мире. Тео отвернулся, глухо сглотнув. Слишком поздно. Всё уже вышло из-под контроля. Слизеринец сжал челюсть, будто собираясь сдержать нечто сильнее собственных мыслей. И с раздражением, почти злостью, одёрнул край футболки — рывком, нервным движением, будто это могло вернуть контроль. Спрятать то, что не имело права говорить о себе так громко. Он ненавидел себя за это. За эту реакцию. За то, что даже сейчас — даже сейчас — тело не слушалось. И всё, что он мог, — это отвернуться от неё, сжав пальцы до боли и молча дожидаясь, когда всё внутри наконец замрёт. Теодор развернулся к двери и собирался отойти, но взгляд сам зацепился за угол стола. За тот самый хаос, который не вписывался в стерильную правильность комнаты. Распахнутые пергаменты. Разбросанные свитки. Бумаги, запятнанные чернилами и смыслами. Тео не устоял, любопытство взяло верх, и он подошёл ближе. Тихо, как вор, крадущийся к чужой правде. Окинул всё взглядом — хищно, быстро. Но один листок… он лежал поверх блокнота. Небрежно. Как будто был положен в спешке. Тео отодвинул его. Пальцем. Осторожно. И увидел страницу. Приоткрытую. И — исписанную её почерком. Строки, выведенные странными чернилами. Они будто скрывали текст — размывали, прятали — но не до конца. Если вглядеться… если постараться… Он на всякий случай прошептал: «Ревелио.» Ничего. Не сработало, как он и думал. Тео нахмурился, поднёс блокнот ближе к лицу, ловя тени букв в свете палочки. Медленно, терпеливо начал разбирать почерк — упрямый, цепкий, такой характерный для неё. «Темные руны. Кровь из носа — последствие темной магии. Артефакт? Проверить.» Слово «Артефакт» теперь было вычеркнуто, и над ним было написано «фамильное кольцо». Осознание ворвалось мгновенно. Вспыхнуло, как спичка в темноте. Гермиона всё ещё лежала там, где он её оставил — под тёплым покрывалом, с головой, чуть склонённой набок, будто ей снился тихий, спокойный сон. Сквозь полумрак её дыхание было едва слышно — ровное, глубокое. Наверняка уже где-то там, в своих безопасных снах. А внутри него всё бушевало. Рвалось наружу. Она догадывалась. Искала. Сопоставляла. Она пыталась понять. Тео поднял глаза — Гермиона всё ещё лежала там, где он её оставил. Спокойная. Укрытая. Словно не она только что расковыряла всё, что он годами держал под замком. А у него внутри — всё горело. Не от злости. Не от страха. От того, что впервые — впервые в его чёртовой жизни — кто-то так глубоко, так самоотверженно полез в его тьму. Не для себя. Для него. Его пальцы сжались на краю стола так, что недовольно скрипнуло дерево. Глаза жгло. Он снова опустил взгляд на страницу. Строки перед глазами дрожали не от свечного пламени — от чего-то внутри. Фолиант. Его. Сраный фолиант, покрытый рунами, впитавший всё то, что его род делал веками. Вещь, которой он сам боялся касаться без нужды. А она — рылась. Она рылась в этом дерьме для него. Искала символы. Соединяла звенья цепей, которые он так долго прятал. И не потому что хотела знать больше. А потому что хотела понять и помочь. Она конспектировала фолиант. Связывала символы. Пыталась распутать чужое, выгоревшее изнутри прошлое. Ты даже не понимаешь, во что лезешь. И всё равно полезла. Из-за него. Тео закрыл глаза. Ненадолго. Просто чтобы спрятаться от этого нового, незнакомого чувства, которое жгло не хуже рун. Зачем ты это делаешь, Грейнджер? С чего ты выбрала именно меня? И в голове — только одно, яркое, как шрам: Блядь. Тео стиснул зубы так, что заныла челюсть. На секунду показалось, что он сейчас просто что-нибудь разнесёт — стол, себя, весь этот чёртов мир. Что ты делаешь, Грейнджер? Почему ты, чёрт побери, вечно лезешь туда, где тебя растопчут? Он заставил себя отступить от стола. Шаг. Ещё один. Словно каждый шаг был через битое стекло. Он шёл медленно, будто тело ещё помнило, как горит, а разум пытался сделать вид, что всё под контролем. Шаги давались тяжело — не из-за усталости. Из-за того, что каждый из них отрывал его от неё. От этой комнаты. От той грани, где она была рядом и — не подозревала. Не подозревала, во что лезет. Не понимала, что уже внутри его пламени. Что однажды может обжечься так, как не сможет помочь ни один феликс, ни одна защита. Он прошёл мимо неё — не глядя, не прикасаясь, не позволяя себе даже вдохнуть глубже. Только пальцы, сжатые в кулаке, чуть дрогнули. И в каждом шаге звучал вопрос без ответа: Как, чёрт побери, теперь уберечь её от себя самого? Глупая. Упрямая. Отважная до идиотизма. Он резко провёл рукой по лицу. Не из-за усталости. Из-за того, что внутри всё крутилось, будто застряло между яростью, страхом и… чем-то другим. Тихим, чужим. Привязанность? Надежда? Нет, Тео. Даже не думай. Ты не имеешь на это права. Комната встретила его тишиной и полумраком. Теодор захлопнул за собой дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул — долгий, тяжёлый выдох, будто только сейчас позволил себе дышать. Блядь. Он медленно прошёл вперёд, сбросил рубашку куда-то на спинку стула, не глядя. Всё в нём было туго скручено внутри, натянуто, как струна на грани. Он сел на кровать, наклонился, уткнулся лицом в ладони. Ты всё проебал, Нотт. Всё, чего боялся, уже происходит. Она — здесь. В тебе. В каждой грёбаной мысли. В каждом взгляде. И теперь ты даже не хочешь, чтобы она ушла. Он поднял голову, глядя в стену. Пустой взгляд, но внутри — буря. Тео вскочил, резко, почти зло, прошёлся по комнате в порыве. Остановился у окна. Ночь была густой, тихой, будто сама выжидала его дальнейшего решения. А что если она — не угроза? Мысль прорезала его разум молниеносно. Она — как свет в хреновой шахте. И ты, блядь, лезешь на этот свет как мотылёк, прекрасно зная, что сгоришь. Он уставился в отражение — лицо в стекле, усталое, тень под глазами. Но блядь, как же я устал бороться. Теодор провел рукой по волосам, взъерошив их на затылке и тихо проговорил вслух: — Я просто… хочу один день. Один грёбаный день, где ничего не болит. Где я не должен быть уродом, который отталкивает единственное настоящее, что появилось в моей жизни. Может, с утра… просто говорить с ней? Без этих стен. Без язв. Просто… быть нормальным? Потянуть немного времени. Побыть с ней рядом не как загадка с кольцом, а как человек. Пусть хоть один день она не смотрит на тебя, как на бомбу с таймером. Он вздохнул. Ты всё равно не выживешь в этой войне, Тео. Так почему бы прожить хотя бы пару моментов как живой? — Утром, — сказал он, почти не веря себе. — Попробую вести себя нормально. Без говна. Без рывков. Просто… Он подошел к кровати и, опустившись на неё, откинулся назад, лёг, глядя в потолок. Если она уйдёт — ты это заслужил. Если останется — береги как проклятие. Потому что, сука, тебе повезло, и ты это знаешь. Он закрыл глаза.

***

Утро пришло неслышно. Сквозь плотные шторы пробивался мягкий, размытый свет — серо-золотой, туманный, с той странной зимней теплотой, которая только маскируется под уют. Гермиона проснулась не сразу — глаза щипало от сна, тело будто ныло от сдержанных эмоций, а в голове всё звучало с отголосками: фразы, взгляды, шёпоты… То, что было вчера, плыло где-то на границе между сном и явью. Обрывками. Образами. И только спустя несколько долгих секунд она поняла: спала она крепко, на удивление. Почти без снов. Почти без тревог. Как будто кто-то осторожно закрыл за ней дверь и попросил всё остальное не беспокоить её сон. Она медленно потянулась, ладонью задевая край подушки. Тепло. Гермиона села на кровати, провела ладонью по лицу, глубоко вдохнула. В груди — тревожное послевкусие чего-то важного, недосказанного. Как будто сон не закончился, а просто затаился где-то в углу комнаты. Поднявшись, Гермиона умылась, переоделась, стянула волосы в небрежный пучок. Движения были точные, отточенные — как репетиция знакомой пьесы. Но под ней уже звучала другая музыка. Что-то изменилось. Она не сразу вспомнила, что было. Что они разговаривали. Что он смотрел. Так, будто видел. Всё. Что теперь? — не покидал вопрос. Что будет сегодня? Что скажет он? Что скажу я? Или мы снова будем делать вид, что ничего не было? Прятать то, что уже рвётся наружу? Стук. В окно. Гермиона вздрогнула и обернулась. Сова. Серая, чуть взъерошенная от ветра, мокрая. Сидела на подоконнике, терпеливо глядя сквозь запотевшее стекло. Гермиона отворила окно. Холодный воздух вмиг облил лицо, пробрав до ключиц, но сова не дрогнула. Только протянула лапу — с аккуратно свернутым свитком. Она осторожно сняла письмо, и, прежде чем закрыть окно, погладила птицу по шее. Та довольно ухнула, встряхнулась — и рванула вверх, в рассыпанный над замком свет. Гермиона сразу узнала почерк. Немного размашистый, чуть наискось, с привычным нажимом. Джинни. Буквы, выведенные пером, стелились на бумаге, объединяясь в слова, тепло, чуть неряшливо, живо — как она сама. «Герми, я так соскучилась! Мама связала тебе новый шарф — из той карамельной пряжи, которую ты хвалила. А Фред и Джордж украсили камин так, что Билл говорит: «если не загорится — уже чудо». Он про дом. Утром ловили Рона, когда тот пытался испечь печенье (оно, кстати, не дурно получилось — и подгорело не сильно). Рождество прошло хорошо, шумно, ты знаешь. Но мы скучаем по тебе. Очень. Тебя тут не хватает. Пиши. А лучше — приезжай. Обнимаю крепко. П.С. Мы с Гарри встретились возле входа в ванную утром. Он сказал, что у меня в уголке губ осталась зубная паста, и облизнув палец медленно провел в уголке губ, стирая ее. Он странно смотрел. Обсудим. Джинни». Гермиона улыбнулась. По-настоящему, искренне. Тот самый дом, где пахнет хвоей, солеными огурцами из банки, пряжей, где на стенах висят кривые фотографии в вычурных рамках, а в воздухе — всегда любовь, даже когда все ругаются. Она задержала взгляд на письме чуть дольше, чем нужно. А потом всё же встала. И решительно направилась вниз. Пора. Пора встретиться с этим утром лицом к лицу, что бы оно не приготовило. Но вот чего она точно не ожидала… В гостиной — был он. Нотт. Теодор Нотт. Рассевшийся на диване, как будто это его привычное место, как будто он здесь каждое утро: за низким столиком, на котором медленно поднимался пар — от каши, от поджаренных тостов, от чайника, который изредка постанывал, сохраняя тепло. Мёд, варенье, масло. Бессовестно уютный завтрак. И он — посреди этого. Свитер — тёмный, чуть заправленный в брюки. Волосы — небрежные, будто он долго теребил их в задумчивости. И выражение лица… спокойное. Недовольно-притягательное. Словно он и сам не рад, что оказался здесь раньше неё. Но всё равно оказался. Теодор поднял на неё взгляд. Медленно, словно в замедленной съёмке. — Ну наконец-то, — буркнул он, не меняя позы. — Долго ещё тебя ждать? Гермиона замерла. Просто встала посреди комнаты, будто её окатило холодной водой. Нет, не от его тона — от самого факта. От образа, который никак не укладывался в голове. Он. Завтрак. Ожидание. Всё это звучало как сон, который вот-вот превратится в дым и растворится. — Ты… приготовил? — выдала она, сбито, глупо, с опозданием на пару мыслей. Сердце где-то глухо ударилось о грудную клетку, не выдержав не состыковки между тем, что она видит, и тем, что привыкла ожидать от него. Тео хмыкнул — коротко, как будто её вопрос только подтвердил худшие подозрения о человечестве. Чай плеснулся в чашку, и в другую — точно, аккуратно, почти машинально. Он не смотрел на неё. И не собирался. Пауза повисла в воздухе, как капля перед падением. И когда, наконец, он заговорил, голос его прозвучал лениво, почти скучающе — как будто всё происходящее его утомило заранее: — Еще чего. Домовика подкупил. С яйцами… — многозначительная пауза, усиливающее акцент на последние слова, — тостами и моральной поддержкой в комплекте. Он поставил чашку ближе к краю стола — с той самой нарочитой небрежностью, что была в каждом его движении. Как будто всё это — не более чем игра. И наконец поднял взгляд. Скользнул по ней. И с тем же ленивым тоном, добавил: — Мне бы не хотелось завтракать в одиночестве в рождество. Я, знаешь ли… Сентиментален. Уголок его губ дёрнулся, обнажая скрытую шутку в его словах. До чего привлекателен. Она засмотрелась на его улыбку, не смея оторвать глаз. Он сказал это всё с привычной усмешкой — лёгкой, скользящей. Но в этой усмешке что-то дрогнуло. Трещинка. Мельчайшая. Как будто весь этот сарказм — не защита, а запутавшееся чувство, выдавшее себя. Он ждал. Он выжидал, но чего? Ее реакции? Она сделала шаг. Осторожно. Как будто входила в чужое пространство, где каждое движение могло что-то нарушить — или, наоборот, запустить необратимое. Потом — ещё один. Тише. Ближе. И села. Не стала садиться на диван — слишком близко, слишком беззащитно. Села в кресло напротив него. Он ничего не сказал, только взгляд стал внимательнее — чуть пристальнее, чуть глубже, будто отмечал: как она держится, как дышит, как не моргает. А потом — спокойно, без единого слова, не меняя выражения лица, — он подвинул к ней чашку. Не резко. Не подчеркнуто. Просто — как будто это было частью утреннего ритуала, давно установленного между ними. Как будто так и должно быть. Как будто всегда так и было. — Не персиковый. — Брошено невозмутимым голосом. Она кивнула и потянулась за чашкой. Пальцы потянулись к фарфору. Медленно, будто боялась нарушить хрупкую симметрию момента. Коснулась чашки — и в ту же секунду… Касание. Скользящее, незначительное. Не даже к руке — к присутствию. Его ладонь была всё ещё рядом. Он не отдёрнул её. Но и не приблизился. Он просто остался. На границе. На той тонкой линии, что дрожит между «ничего» и «всё». И Гермиона знала: если бы это длилось хоть на секунду дольше — она бы не выдержала. Сердце подскочило к горлу — так резко, что она почти физически ощутила, как пульс отдался в запястьях. Она отодвинула чашку на дюйм ближе к себе, будто защищаясь, и сделала глоток, чтобы скрыть дыхание, сбившееся с ритма. Завтрак проходил в тишине. Не гнетущей — осторожной, как тишина в лесу перед выстрелом. Как будто в воздухе висело что-то стеклянное — и, если дышать слишком резко, оно треснет. Рассыпается. Разбудит всё то, о чём они молчали. Было странно, очень странно находиться с ним так близко за завтраком, вместо привычного ряда Когтеврана между их столами. Гермиона сидела с прямой спиной, будто всё ещё ждала подвоха. Будто кто-то сейчас скажет: «Шутка. Он не умеет так.» Она то и дело, старалась отвлечься на какие-то мелкие действия: то задумчиво ковыряла тост, то размешивала чай по кругу, как заклинание. Смотрела на мёд — золотистый, ароматный, настоящий — и никак не могла решиться взять, ведь он лежал прямо возле его руки. Теодор заметил это и пододвинул горшочек с мёдом ближе к ней. Она кивнула ему в знак благодарности, но в голове не укладывалось. Это было… не по-настоящему. Почти абсурдно. Теодор Нотт. На диване. В теплом свитере не черного цвета. С чаем. И завтраком. С ней. В этой гостиной, где он чаще всего отталкивал ее своими сарказмом и опасной тишиной. Теперь — он был реальным. И он сидел напротив. Хоть и не произносил ни слова. «Как будто мы — обычные друзья,» — мелькнуло в голове. «Как будто он не связан кольцом, а я — не разваливаюсь по кусочкам с каждым новым взглядом в его сторону. Как будто не было фолианта, не было темных рун, не было того прикосновения, от которого всё внутри провалилось сквозь пол.» Он не смотрел на неё. Почти не ел. Только пил чай — медленно, как яд, отмеряя глотки по каплям. Как будто этим можно было заглушить голос в голове. Будто можно было затопить чувства. А она… Она не понимала. Что он делает. Зачем? Почему вообще решил это утро не превратить в очередное отстранённое «между делом». Мозг метался между: «это мило», «это странно», и «что-то не так». И от последнего — становилось особенно не по себе. Потому что в этом был ответ. И угроза. И то, от чего невозможно было отмахнуться. Охуенно. Просто идеально. Притащил завтрак. Разлил чай по чашкам. Выдал тупой сарказм. И теперь сидишь тут как полный идиот, молча жрёшь тост с вареньем, потому что придумал, что хочешь хоть один чёртов утренний час быть нормальным. Нормальным. Блядь. Что за ебаный завтрак у Тиффани? Еще мизинчик оттопырь, долбаный ты придурок. Она рядом. В своей дурацкой милой кофте. Вся в себе. Смотрит в чай, как будто там ответы. Она думает. Конечно, думает. Всегда думает. Он пододвинул к ней банку с вареньем. Что ты, сука, делаешь, Нотт? Он сделал глоток чая. Горло обожгло, но он сдержался чтобы не выдать. Ты опять ломаешь дистанцию. Опять её впустил. А потом что? Вырвешь с корнем? Ты же не спасёшь её, долбень. Ты сам себе не хозяин, какого хера тебе вообще можно кого-то пускать ближе? Глазами он следил за её движениями. Молча, не поднимая взгляда. Никому не нужная привычка. Слишком нужная. Скажи что-нибудь. Пошли её. Или… не знаю. Просто замолчи в голове, хоть раз. Просто — пускай будет рядом. Пока можно. Он не ел. Не потому что не хотел. Потому что не мог. Глотать было тяжело. Дышать — тоже. Каждый вдох отдавался внутри, как скрежет по стеклу. «Зачем ты всё это устроил, идиот? Зачем ты остался здесь, вместо того чтобы уйти, как всегда? Зачем ждал, пока она спустится?» Потому что не мог не ждать. Потому что, когда донес её вчера до кровати — блядь, полу заснувшую, вымотанную, с этими чертовыми записями по фолианту, ты понял: она лезет в это дерьмо ради тебя. А ты? Ты что делаешь? Молчишь. Прячешься. Смотришь, как она ест свой тост, и думаешь, что если притворишься нормальным хоть на пару часов — то всё станет проще?» Проще? Он чуть не усмехнулся. Нет, Тео. Ничего не станет проще. Никогда. Ты её подведёшь. Ты уже подводишь. Ты знаешь, что конец будет. Плохим. И всё же сидишь здесь — как будто тебе позволено. Теодор сжал пальцы под столом. Слишком сильно. Хватило бы, чтобы костяшки побелели — если бы кто-то сейчас на это смотрел. Просто скажи что-нибудь, и всё станет легче. Или хотя бы правду скажи. Или… или не говори. Просто заткнись, Нотт. Ты не заслуживаешь даже этой тишины. Он резко выдохнул и… И — блядь — выдал: — Какие планы на сегодня? — буркнул он вслух, тут же пожалев. Тупо. Омерзительно тупо. Он сам бы себя ударил за это. Разбежаться и в стену. Лбом. Гермиона замерла. Подняла удивленный взгляд. И уставилась на него так, будто он только что спросил, не хочет ли она посчитать ему веснушки на жопе Василиска. — Прости, что? — переспросила она с идеальной смесью недоумения и еле сдержанной иронии. Тео провёл ладонью по лицу и зажмурился. — Заткнись, Грейнджер, пожалуйста — проворчал он. — Я имел в виду… ты собираешься куда-то идти? Или опять полезешь в тёмную магию на пустой желудок? — Ах, вот как. Забота через пассивную агрессию. Миленько, — отозвалась она, поднося чашку к губам. — Так и запишу: «планы на сегодня — полезть в тёмную магию. Он хмыкнул, не сдержавшись. И не заметил, как его плечи чуть расслабились. — Тоже неплохо звучит, — отозвался он. — Особенно если ты наконец научишься не лезть туда, где дымится. — И ты туда больше не пойдёшь? Он резко поднял на неё взгляд. На одну долю секунды в нём мелькнуло что-то — яркое, острое, слишком близкое. — Не лезь, Грейнджер, — тихо сказал он. — Я и сам там по горло. Снова пауза. Густая, как сгущённый чай в чашке. Но уже другая. Та, в которой ни один из них не попытался сбежать. Ты идиот. Сраный идиот. Позволил ей войти. Не закрыл дверь. А теперь сиди. В этом дерьме. И смотри, как она разбирает тебя на части, не прикасаясь. Десять очков, долбень. И снова — тишина. Она не знала, как переварить его фразу. И потому сделала то, что умела хуже всего — сменила тему. Осторожно, точно переступая по тонкому льду. — А ты что будешь делать сегодня? — спросила она, как будто между делом, аккуратно намазывая мёд на тост, хотя рука всё ещё дрожала чуть-чуть, в глубине. Пауза. Он взглянул на неё — коротко, боковым зрением, саркастично. Он хрустнул суставами на пальцах — резко, чтобы разорвать тишину, чтобы хоть как-то переключить этот чёртов внутренний голос. Заткнись, Нотт. Просто съешь тост. Сделай вид, что ты обычный человек. Она ведь согласилась на эту сделку. Дай ей хотя бы иллюзию, что ты можешь быть нормальным. — Может, — продолжил он чуть позже, почти лениво, будто размышляя вслух, — прогуляюсь. Посмотрю, не рухнул ли замок без твоего контроля. Он ожидал, что она упрекнёт его. Или закатит глаза. Или, хотя бы, пробормочет что-нибудь язвительное. Но она лишь усмехнулась. Коротко. Почти нежно. — Он держится, но с трещинами, — тихо ответила она, будто не про Хогвартс, а про кого-то сидящего рядом. Твою мать. Он отвёл взгляд. Уперся взглядом в кружку. В край стола. В любые чёртовы объекты, лишь бы не в неё. Потому что если он продолжит — то эта трещина, о которой она говорила, окажется у него внутри. И тогда… Ты потонешь. С концами. — Тогда держи оборону, Грейнджер, — выдал он глухо. И встал. Подошёл к камину, встал боком, чтобы не видеть её лица. Пальцы сжались в кулаки. Бляяяяяядь. — Давай договоримся, — проговорил он, убирая руки в карманы, лениво облокотившись о стену. — Ты не задаёшь сегодня никаких вопросов. Никаких. Ни про фолиант, ни про кольцо, ни про меня. А я… я постараюсь вести себя как нормальный человек. Одни сутки. Всё, что могу дать. Один. Чёртов. День. Он поднял взгляд — медленно, как будто это движение стоило ему слишком многого. И на долю секунды — впервые за всё утро — встретился с её глазами. В этом взгляде застыли десятки несказанных слов, замаскированных под безразличие. Целая буря, заключённая в ровной линии бровей и опущенных уголках губ. — Согласна? Она медленно кивнула. Сдержанно. Не знала, что от этого ждать, но окунулась с головой, не раздумывая ни секунды. — Согласна, — сказала она. — Но с одним условием. — Каком ещё? — фыркнул он, будто уже пожалел. — Ты не будешь врать. Ни себе, ни мне. Даже если молчишь — не ври. И Теодор, после долгой паузы, коротко кивнул. Как будто у него просто не осталось выбора. Потому что у неё — веснушки. И взгляд. А у тебя — только кольцо и вечный дым изнутри. — Я могу сделать кофе, — бросил он через плечо, развернувшись к камину. Почти буднично. Почти… по-домашнему. Словно сто лет каждое утро так и делал. Гермиона смотрела ему вслед, будто не могла решить — то ли усмехнуться, то ли удивиться. Но внутри, в животе, были бабочки, которые она отчетливо ощущала и пыталась отогнать как можно дальше. — Я не пью кофе, — напомнила она, мягко. — Значит, еще чай. — Он не обернулся, но в голосе прозвучало нечто, похожее на… заботу? И всё это — без объяснений. Просто: чай. Просто: день. Просто: перемирие, натянутое, как тонкий лёд под ногами. Он возился с чайником, и она ловила себя на том, что следит за каждым его движением: как пальцы легко сомкнулись на крышке, как насыпал чай, будто знал, сколько — до грамма, как щёлкнул заварник, как скользнул взгляд по кружкам — выбрал ту, что побольше, для неё. Не спрашивал. Просто знал. А она смотрела. Смотрела, не отрываясь. И чем дольше — тем труднее было прятать это восхищение, расползающееся где-то между рёбрами. Теодор чувствовал её взгляд — в лопатках, в затылке, в самом воздухе. И делал всё медленнее, чётче. Будто доказывая себе, что может. Быть нормальным. Быть спокойным. Быть рядом. Не разрушая. Гермиона, не отводя взгляда, подняла ноги на диван и поджала их под себя, устроившись поудобнее. Так, как она позволяла себе сидеть только с близкими. Медленно, будто позволяя себе это впервые. Пряди волос небрежно свисали по бокам, лицо ещё хранило усталость сна, и всё же в ней было что-то необъяснимо красивое. Уютное. Как редкое утро после долгой войны. И он снова не удержался и посмотрел туда, где она сидела на диване, закутавшись в себя и в эту тишину. Не разрушить. Только не разрушить. Ты не заслужил это утро, Нотт. Но если она — дала его тебе… удержи. Теодор поставил кружки на стол — одна ближе к ней, другая осталась рядом с его ладонью. Чай парил, медленно, как дым, растворяясь в утренней тишине. У нее — с мёдом. У него — просто чёрный ёрл грей. И было странно, насколько это ощущалось… правильным. — Что будем делать с этим днём? — спросила она тихо, облокотившись на спинку дивана. Невозмутимо. Словно они не стояли на краю. Словно этот день действительно мог стать обычным. Тео пожал плечами. — Можем притвориться, что мы… Он замолчал, осекшись. Это было слишком. — …нормальные? — Да, — ответил он, выдохнув. — Хотя бы до заката. И они оба знали — до заката ещё целая вечность. И всё может сломаться в любой момент. Но они решили попробовать.