Часть 23

В гостиной было только двое, но воздух между ними будто дрожал — натянутый, насыщенный чем-то неразрешённым. Всё вокруг казалось тише обычного: потрескивание поленьев в камине, шелест страниц, даже дыхание — приглушённое, почти церемонное. И всё же этого было достаточно, чтобы комната чувствовалась не пустой, а слишком наполненной. Словно любое слово, движение или даже взгляд могли нарушить хрупкое равновесие. Гермиона потянулась за пером. Движение было размеренным, будто ей хотелось не выдать, насколько всё внутри дрожит от неясного напряжения. На тумбочке лежал листок — чистый, аккуратный, как и всё, к чему она прикасалась по утрам. Она взяла его, уселась поудобнее, склонилась ближе к столу. — Джинни написала, — сказала она буднично, словно констатировала факт. — Хочу ответить, пока не забыла. Ей было странно рассказывать ему об этом. Нет — не странно. Непривычно. Да, именно непривычно. Словно кто-то переставил мебель в знакомой комнате: вроде всё на месте, но каждый шаг — с осторожностью, чтобы не споткнуться. Они никогда не говорили так… просто, открыто. Без шипов в голосе, без отстранённости в глазах. Без подколов и сарказма. И это «сегодня» — это утро — казалось почти ненастоящим. Как будто их заколдовали. Как будто мир вокруг сделал выдох, но не обещал, что вдохнет обратно. Это утро чувствовалось, как зыбкое наваждение: хрупкое, как иней на стекле. Будто кто-то задержал дыхание над их миром — и время зависло, разрываясь между «сейчас» и тем, что будет потом. И Гермиона не знала, чего боится больше: того, что всё это исчезнет… Или того, что останется. От этого странного мира, в котором Теодор Нотт сам предложил день без защиты. Но именно это будоражило. Потому что если он сделал это… Если сам предложил ей, значит, что-то внутри него треснуло. Или открылось. Значит, то, что она только догадывалась увидеть в его взгляде — в коротких жестах, в неловких паузах — было реальным. Он выбрал её. Пускай и всего на один день. И этого, сейчас, было… невыносимо много. Словно её собственное сердце шептало: смотри внимательно, Гермиона. Это может не повториться. Тео просто продолжал держать чашку в руках, чуть покачивая её, будто считывая узор чая на поверхности, как предсказание. Он лишь кивнул на ее слова, всем своим видом показывая непринужденность и будничность. Конечно. Джинневра. А ведь у неё свои письма. Свои друзья. Своя жизнь, в которую он не входит и никогда не войдёт. Свой Уизел. Тео хотелось спросить. Хотелось, правда. О чём она писала? Не жалеет ли что осталась здесь? С ним. Но слова остались внутри — застряли, словно горсть пепла. Тебя ебёт, Нотт? Зачем тебе? Чтобы обсудить, как у вислого рождество прошло? Как ему там дышится без неё? Да плевать. Это её жизнь, она тебя не касается. Он пожал плечами — коротко, как бы стряхивая с себя собственную мысль и добавил: — Валяй, — отставляя чашку и потянувшись к книге, что лежала рядом. Кожа чуть натянулась на костяшках пальцев, когда он перевернул первую страницу. Теодор устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, и открыл том — будто давно знал, с чего начнёт. В комнате было почти тихо. Только редкий треск от догорающего полена в камине да царапанье пера по бумаге. Гермиона писала, поджимая губы, а он… читал. Вернее, делал вид, что читает. На деле он слышал каждое её движение — как ручка скользит по листу, как она чуть вздыхает, задумываясь над фразой. Как тянется за чаем, отпивая глоток. Как скребёт ногтем край листа, поправляя его. Она была рядом. Непривычно рядом. Это было странно. Он не до конца понимал, какого чёрта вообще творится в его голове, и это бесило. Чувства были для него чем-то чуждым, лишним — как дурацкие бабочки в животе, о которых любят писать сентиментальные идиоты. Он предпочитал думать, что у него там давно мёртвая пустошь, а не живой сад с проклятыми насекомыми. И тем не менее — вот он здесь. Сидит и слушает, как Гермиона Грейнджер царапает что-то на бумаге, едва вздыхает и прихлёбывает свой чай. Который он заварил для нее. Интересно, когда он вообще начал обращать на это внимание? Хотя, кого он обманывал? Эти мысли крутились давно, не слишком, но давно. Просто стало совсем невыносимо после того, как он нашёл перед дверью её идиотский подарок. Этот нелепо искренний жест, брошенный ему прямо под ноги, словно вызов. Подкупила? Я даже не подозревал, что могу быть настолько меркантильным, хах. И кто бы мог подумать, что у тебя, Тео, есть вполне конкретный ценник. Один несчастный блокнот из драконьей кожи — и всё, готов. Сдался. Поздравляю, Тео, тебя купили одним блокнотом из драконьей кожи. Браво. Хотя, чего переживать? Ты хотя бы пока дороже шлюхи из «Лютного переулка». Ключевое слово — пока. И тут его осенило: он ведь ей ничего не подарил. Даже не подумал об этом. Он и не собирался. Как он вообще это представлял себе? Подойти, сунуть что-то в руки и ждать её реакции? Нет уж. Они ведь из разных миров, чёрт побери. Полные противоположности, которые притягиваются разве что в плохих романах, которые, конечно же, она читала пачками. Он кинул взгляд в ее сторону, и в этот самый момент Гермиона утвердительно кивнула чему-то на листке и он мысленно усмехнулся. Читала-читала, даже не скрываешь. Он снова скосил на неё взгляд, будто проверяя свою же мысль, и внезапно сомнение скользнуло в голову, насмешливо зашептав: А может, не такие уж вы и чужие, Тео? Он раздражённо фыркнул про себя и отогнал эту мысль подальше. Не собирался он во всём этом копаться — ясно же, чем закончится. Чем-то катастрофическим, унизительным, вроде его собственной уязвимости. Треск полена в камине выдернул его из раздумий. Он вперился взглядом в огонь, будто там можно было найти хоть какую-то подсказку. И, тяжело вздохнув, нехотя признал очевидное: ей надо что-то подарить. Да-да, я в курсе, — мысленно рявкнул он своему сарказму. Нужно. Это правильно. Он перевернул страницу, не взглянув даже на текст. Какая разница, что там написано? Гораздо важнее было понять, как, чёрт возьми, они оба докатились до того, что решили: сегодня просто живём. Без вопросов. Без ответов. На самом краю. И впервые за долгое, слишком долгое время, Теодор не хотел отступать с этого края. Даже если всё вокруг было вымощено одним лишь молчанием. Даже если вместо тепла была лишь призрачная тень. Но, по крайней мере, эта тень принадлежала ей. Гермиона обмакнула перо в чернила и сделала глубокий вдох. Но слова не складывались. Мысли не слушались. Словно что-то внутри мешало говорить только о Джинниных нарядах, о Роне. Так хотелось поделиться с ней, потому что было ощущение, что она просто переполнится и лопнет от переизбытка эмоций. Она подняла глаза. Теодор сидел на диване, склонившись над книгой. Его пальцы — тонкие, спокойные — держали чашку. Он не спешил. Не смотрел в её сторону. Как будто в своей, недосягаемой реальности. Гермиона позволила себе чуть дольше, чем нужно, задержать взгляд на его профиле. На чёлке, упавшей на глаза. На складке между бровей. На том, как губы чуть шевелятся — он, кажется, беззвучно читал строки. Он и не заметит, — подумала она и склонилась над листом. Перо замерло над бумагой и она продолжила свое письмо: «А здесь всё… по-другому. Не совсем так, как я ожидала. Мне странно спокойно, даже если снаружи всё говорит о том, что должно быть наоборот. Не спрашивай, я сама пока не уверена, что понимаю, что происходит. Но впервые за долгое время — не хочется бежать. Хочется просто… быть здесь. Просто быть, знаешь?» Гермиона перечитала строчки и вдруг почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от страха, нет. От лёгкой, почти пугающей искренности. Чёрные чернила казались слишком тёмными на светлом листе — как признание, написанное в полголоса. Она не писала ничего откровенного. Никаких имён. Ни одного слова, которое прямо выдало бы, что у неё внутри всё давно горит — тихо, настойчиво, без пощады. Но в этих фразах было слишком много. Слишком много между строк. Гермиона медленно провела пальцами по бумаге, как будто хотела стереть эту искренность, но не осмеливалась. Если Рон или Гарри увидят — не поймут. Но Джинни… Джинни не промолчит. Она прочтёт между строк. Там, где было «просто быть», она услышит всё, что Гермиона не сказала. То, что и сама себе ещё не может признать. Тонкое тепло вспыхнуло где-то между рёбер, обожгло. Она сложила письмо, аккуратно, словно в нем — что-то хрупкое. Что-то, что стоит прятать ближе к сердцу. Теодор всё ещё читал. Сидел всё так же — чуть склонившись к книге, с чашкой в пальцах. Казалось, не двигался вообще. Ни один мускул на лице не дрогнул. Ни один взгляд в её сторону. Видимо, не заметил. Но внутри — всё равно кольнуло. Потому что с ним всегда так: никогда не знаешь, что он видит на самом деле, и что только делает вид, будто не видит. Он не смотрел прямо. Конечно нет. Он же не идиот. Но периферийное зрение работает куда лучше, когда всё внутри натянуто, как струна, — и он видел: как она склонилась ближе к столу, как медленно вывела первую строку, как рука чуть дрогнула, будто на кончике пера — что-то слишком личное. Он пытался читать. Серьёзно пытался, вникнуть хотя бы в одну страницу. Но слова в книге рассыпались, как пепел. Стали чужими. Безвкусными. Пустыми. Потому что её молчание кричало громче. Гермиона Грейнджер. Самая правильная девчонка в этой треклятой школе. Сидит на диване рядом, пишет чёрт знает кому, и делает это с видом человека, который вот-вот сорвётся — если не сдерживать себя каждым вдохом. Что же ты пишешь, Грейнджер? Он ненавидел себя за то, что хочет знать. За то, что ему не всё равно. Он перелистнул страницу с той самой ленивой, почти насмешливой небрежностью, которая когда-то спасала его от пытливых взглядов. Сделал глоток чая. Медленно. Смакуя, как яд, который выбираешь добровольно. И всё же краем глаза заметил, как она подняла взгляд. Осторожно. Как будто проверяла — видит ли он. Поймал ли её. Да, чёрт возьми. Поймал. Сидел на месте, как камень, как страж у собственных границ, делая вид что пиздец как заинтересован книгой. Пусть думает, что не заметил. Потому что если он скажет хоть слово, то всё рухнет. И вся эта договорённость — один день «нормальности», тишины, передышки — пойдёт к чёрту. Гермиона сложила письмо и задержала пальцы на сгибе бумаги. Будто не хотела отпускать. Будто вместе с этим листком складывала вчетверо чувства, которым до сих пор не могла подобрать ни имени, ни оправдания. Хлопнула крышка чернильницы. — Готово, — произнесла она и чуть повернулась, не поднимая взгляда. — Великолепно, — откликнулся он, не отрывая глаз от книги. Он все еще не читал. Слова на странице с самого начала растеклись в бессмысленные линии. Он просто держался за обложку, как за спасательный круг. Один день. Чёрт возьми, просто один день. — Я… — начала она, но тут же замолчала, не зная как правильно продолжить. Посмотрела на письмо, словно в нём могла найти разрешение. Или предупреждение. Он поднял взгляд. Медленно. Как всегда. Проницательно. Гермиона почти отшатнулась от этого взгляда — не в буквальном смысле, но внутри что-то дрогнуло. — Вставай… — начал он, слегка прочищая горло, как будто эти слова шли против его привычной интонации, — …сходим к совятне? Отправишь письмо. Заодно — пройдёмся, а то достало сидеть тут днями. Она удивлённо моргнула. — Вместе? И тут же поторопилась добавить, чтобы как-то снять напряжение, возникшее у обоих после этого слова: — Ты уверен, что… нас никто не увидит? Тео пожал плечами. — Конечно уверен. Если кто-то и увидит — скажу, что выполняю благородную миссию: выгуливаю особо тревожную гриффиндорскую единицу. По предписанию Святого Мунго и велению совести. Он лениво потянулся к спинке дивана, словно эта ситуация не стоит ни капли его внимания. — А вообще… в такую погоду даже Филч с его кошкой прячутся в шкафу с плесенью. Так что расслабься, Грейнджер. Никто не увидит, как ты добровольно идёшь рядом с опасным элементом. Скандала не будет. Он произнёс это легко, без нажима — но где-то под этой лёгкостью чувствовался тот самый знакомый край. Как будто, предложив, он тут же пожалел. Но уже не мог отыграть назад. Гермиона кивнула. — Дай мне минуту, я переоденусь. Тео откинулся на спинку кресла, склонив голову набок, и лениво, почти без эмоций бросил ей вслед: — Убедительно прошу: не тот вариант мини-юбки, который «максимально согревает», как ты уверяла в тот раз. Всё-таки совятня — не подиум, а я сегодня настроен на выживание. Она бросила на него взгляд через плечо, то ли сдерживая смешок, то ли мысленно проклиная, и скрылась за дверью. Он остался один. Уставился в камин. Пламя потрескивало, рассыпая искры, но ответов в нём не было. Салазар, Теодор. О чём ты думаешь? Что ты вообще несёшь? Емаё, завали. Он вздохнул и прикрыл глаза, будто пытался силой мысли выбросить себя из собственного черепа. Не вышло. Гермиона вбежала в спальню, прикрыв за собой дверь чуть сильнее, чем требовалось. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала пол-Хогвартса. Просто прогулка. До совятни. Обычная прогулка. С ним. Она замерла на месте, глядя на сундук. А потом вдруг резко присела, откинула крышку и начала рыться в глубине, вытаскивая один шарф за другим, пока не нашла тот, что подарила Джинни— мягкий, тёплый, с бордовыми звездочками. Бросила шарф на кровать и потянулась к комоду. Одна кофта — слишком мятая. Другая — колется. Третья… Светло-серая. Приятная на ощупь, мягкая. Свободная, но подчёркивает талию, если затянуть ремень. — Ты с ума сошла, — пробормотала она себе под нос, натягивая её. — Он даже не посмотрит. Но рука всё равно потянулась к зеркалу — поправить волосы, взбить пару прядей, будто невзначай. Она не делала макияж. Ни капли. Это он бы точно заметил и не упустил возможность саркастично отшутиться. Но в уголках губ появилась тень улыбки. Почти невидимая. Это не нарочно. Просто хочется выглядеть… нормально. Нормально для нормального дня наедине с Теодором Ноттом. На ноги — обтягивающие тёмные джинсы, которые почти не сковывают движение. Перчатки. И ботинки. Похожие на его. Когда она уже дотягивала шарф до подбородка, пальцы вдруг замерли. А вдруг он всё это заметит? Или еще хуже — не заметит? — Плевать, — выдохнула она, завязывая шарф чуть крепче. — Это просто прогулка. Идём отправлять письмо. Вот и всё. Она кивнула своему отражению, словно уговаривая его быть спокойным, и вышла из комнаты, стараясь не торопиться. Хотя внутри всё — от дыхания до пульса — шагало в ускоренном темпе. Он ждал внизу, стоя у камина, в длинном чёрном пальто, которое ловило на себе отблески огня — будто тень, ожившая на фоне пламени. Лицо скрыто полутенью, руки в карманах, взгляд опущен — весь он выглядел так, словно случайно оказался в чужом кадре… но при этом знал, что главная сцена — впереди. Её шаги по лестнице были тихими, но он услышал. Она спускалась неторопливо, будто каждый шаг был выверен заранее. Свет из камина скользил по её волосам, играя бликами на щеке и линии шарфа. Всё в ней казалось… не нарочно красивым. Просто настоящим. И потому — опасным. Нотт не пошевелился. Только выпрямился чуть сильнее, как будто невидимой пружиной. Гермиона подошла ближе, остановилась на пару шагов. — Готова, — сказала тихо. — Тогда пошли, — отозвался он с той же непроницаемой легкостью, но в голосе будто что-то дрогнуло. Они вышли вместе — без слов, но с невыносимо ощутимым присутствием друг друга. Дверь за ними закрылась мягко, будто замок сам не хотел спугнуть эту странную, хрупкую тишину между ними. Коридоры Хогвартса были непривычно тихими. Они шли рядом. Не вплотную — между ними оставалась пара ладоней воздуха. Но этого было достаточно, чтобы чувствовать: он здесь. Теодор шагал чуть впереди, небрежно, будто всё это — просто прогулка, ничего значительного. Но Гермиона видела: он держит шаг под неё. Не быстро. Не медленно. Вровень. Она украдкой бросала взгляды. На его профиль — чёткий, резкий, почти надменный. На ворот пальто, поднятый от холода, скрывающий часть шеи. На руку в кармане — пальцы, наверное, немного сжаты. Он всегда чуть сжимает, когда нервничает. Или когда не хочет ничего выдавать. И тогда налетел ветер — внезапно, будто решил проверить их на прочность. Колючий, как чьё-то чужое дыхание на затылке. Холод прорезал спину, и Гермиона вжалась в шарф, сжав плечи, не сдержав короткого вздоха. Резкий, почти незаметный жест — и он уже достаёт палочку. Без слов. Без объяснений. Одно движение — и по телу тут же разливается тепло, нежное, обволакивающее, как покрывало в детстве. Она едва не вздрогнула, не от заклинания — от самой мысли, что он почувствовал. Уловил. Среагировал. — Спасибо, — выдохнула она, голос будто сам стал тише, мягче. Слова тонут в шарфе, а румянец… выдает всё. Он не обернулся. — Пожалуйста, — бросил он, как всегда — чуть лениво, чуть отстранённо. Почти. Но она заметила, как угол его рта чуть дёрнулся, как будто ответ дался с трудом. Потому что он не привык. Не к этому. Не к ней — такой. Рядом. Снаружи мир встретил их хрустом снега — острым, как стекло под сапогами. Иней лежал на перилах, словно пыль снов. Воздух звенел — по-настоящему, так бывает только зимой: когда небо ясное, а дыхание — белое, клубами тающее в полумраке. Хогвартс остался за спиной — как каменная крепость, как молчащее прошлое. А они шли вперёд — вдоль стены, по тропе, где камень сменился на поскрипывающий наст. Под ногами жалобно скрипели доски, над головой нависали арки, обвешанные сосульками. Гермиона шла молча, но внутри было шумно. Сердце стучало с той самой странной сбивчивостью, когда вроде бы ничего не происходит, но ты — будто на краю. И каждый его шаг рядом казался ритмом, к которому надо подстроиться, иначе сорвёшься. Она снова взглянула на него — неосознанно. Он смотрел вперёд. Не говорил. Не шутил. Не дышал громко. И всё равно был настолько рядом, что весь её мир — сдвинулся. Чуть ближе к нему. Доски под ногами пружинили мягко, скрипели по-зимнему — глухо и лениво. Где-то вдалеке каркнула ворона, и звук показался слишком резким в этой звенящей пустоте. Гермиона в который раз натянула шарф повыше, чуть плотнее запахнув пальто. Теодор шёл рядом, не отставая и не опережая. И это молчание — хоть и не было враждебным — всё равно ощущалось странным. Они поднялись наверх, где совы шевелились в своих насестах, переступая когтями по дереву. Пространство совятни было наполнено терпким запахом перьев, сырости и старых писем. Где-то наверху что-то глухо ухнуло — взмах крыльев, и всё вновь стихло. Гермиона сделала шаг к перилам, пальцами нащупала свиток в кармане. Достала его… но вдруг остановилась. — Можно задать вопрос? — проговорила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, будто между прочим, но пальцы чуть сжались на пергаменте. — Уже задала, — отозвался Теодор. Спокойно. Почти лениво. — Минус десять очков, мисс Грейнджер. Она фыркнула, но улыбнулась. — …ты всегда так — сначала колешь, потом делаешь вид, что это была просто защита, — сказала она, всё ещё не оборачиваясь. Пальцы чуть сильнее сжали пергамент. Тео молчал, и тишина между ними натянулась, как струна. Потом — спокойно, без нажима: — А ты всегда так — сначала лезешь туда, куда не просят… а потом удивляешься, что всё рушится. Она обернулась. — Это о чём сейчас? Он посмотрел на неё без ухмылки. Просто смотрел. — Неважно, Грейнджер. Гермиона открыла рот, но слов не нашлось сразу. Она не ожидала, что разговор уйдет в это русло. — Я … — начала она, но он уже качнул головой. — Я знаю. У тебя — благородный порыв. Всё ради высшего блага. Но, Грейнджер, ты не можешь спасать людей без их согласия. Особенно — таких, как я. Она резко отвела взгляд, уставившись на сову, которая сонно повернула голову. Вздохнула. — Мне казалось… Но он перебил. Спокойно. — Тут, если ты не заметила, дубак. Заканчивай с посланиями мира и добра — и пошли. Она удивлённо подняла на него взгляд — не обиженно, а скорее пытаясь понять, что именно в её словах вызвало такой откат. Но Тео уже отвернулся. Сделал пару шагов вперёд, руки всё ещё глубоко в карманах пальто. Плечи чуть напряжены, но движения — ровные, будто ничего не произошло. Он не был груб. Но дал понять: сейчас — не время. Не место. Не сегодня. И всё же, где-то внутри, глубоко, цепко и беззвучно: Сейчас ты — здесь. Это уже больше, чем я рассчитывал. Наверху и вправду было еще холоднее — тонкий сквозняк гулял под куполом совятни, пронизывая до костей. Воздух пах перьями, запылённым деревом и чем-то терпким — словно смешались старые письма, чернила и снежная стужа. Гермиона подошла к широкому деревянному насесту, где, нахохлившись, сидели несколько сов. Большинство дремали, уткнув клювы в крыло. Но одна — небольшая, бело-серая, с умными янтарными глазами — чуть наклонила голову, заметив её. — Привет, малышка, — шепнула Гермиона, протянув руку. Сова не отпрянула. Позволила коснуться мягких перьев, прижалась к пальцам коротким движением, как кошка. Гермиона провела рукой вдоль спинки, поглаживая бережно, как будто в этом было что-то большее, чем просто привычка. Тео стоял чуть в стороне, молча. Наблюдал. Её пальцы аккуратно закрепили письмо на лапке совы — крепко, но не туго. Проверила, не соскользнёт ли лента, и только тогда отступила на шаг. Сова ухнула, будто поняла — и расправила крылья, вздрогнула всем телом, тяжело оттолкнулась и взмыла вверх, исчезнув в прорези купола, в обледенелом свете дня. На мгновение между ними снова опустилась тишина. Теодор наконец двинулся ближе — шаги глухо отдавались по старым доскам. Он остановился рядом. Руки в карманах, взгляд куда-то в сторону. — Ты умеешь обращаться с ними, — заметил он спокойно. — Это просто обычная сова. — Это ты так думаешь. А она, похоже, считает иначе. Он всё ещё не смотрел прямо. Но уголком глаза видел, как она слегка улыбнулась — сдержанно, но искренне. И от этого — в груди вдруг сделалось тепло. Но слишком опасно, чтобы задерживаться в этом ощущении. Сова вспорхнула, с трепетом крыльев разорвав тишину. На мгновение в проёме оконного свода мелькнули её силуэт и письмо, колышущееся на ленточке. А потом — снова тишина. Повисла пауза. Она не ожидала этого — и он, кажется, тоже. Лёгкий пар их дыхания перемешался между ними. Звенящая тишина совятни вдруг стала ощутимее. Гермиона уже собиралась обратиться к нему, когда заметила, что он делает. Теодор достал из кармана смятую пачку сигарет, щёлкнул пальцем по углу и ловко зажал одну в зубах. — Не-е-ет… ты ведь не собираешься курить здесь? — вырвалось у неё резко, с такой горячностью, что она сама удивилась. Он замер с зажатой в зубах сигаретой и посмотрел на неё, приподняв вопросительно бровь. И выглядел при этом так нелепо-невинно, что она невольно хмыкнула. Почти как щенок, которого застукали за тем, как он уронил миску с кормом и делает вид, что не при делах. — А что? — спросил он с абсолютной серьёзностью. — Я просто… держу. Это ещё не преступление, Грейнджер. Она вглядывалась в него пару секунд, молча, пристально. Будто проверяла: притворяется ли он… или реально не соображает. — Если ты не заметил, — нарочито внятно проговорила Гермиона, — мы в совятне. Тут, внезапно, совы. Дым оседает на перьях. Они теряют ориентацию в полёте, могут влететь в стену. Смерть на месте. Хочешь этого, Нотт? — К тому же, — она не дала ему вставить слово, — совам вредно дышать этой гадостью. Он открыл рот, закрыл. Медленно вытащил сигарету изо рта и с лёгким звуком цок спрятал её обратно в пачку. — Мерлин, Грейнджер, — протянул он, не то с восхищением, не то с сарказмом. — Иногда мне кажется, что ты была зачата в библиотеке, под надзором мадам Пинс. — Лучше, чем в курилке с Забини, — отрезала она с достоинством, и прошла мимо, чуть ниже по лестнице. Тео усмехнулся про себя, мысленно оценив ее дерзость, и последовал за ней. В её ответе было что-то… странно очаровательное. И, пожалуй, опасное. Они молча спускались по ледяным ступеням совятни, каждый — с собственным штормом внутри. Гермиона держала руки в карманах — не от холода, нет. От желания что-то схватить внутри себя и не выпустить. Теодор шёл чуть позади. Но не слишком — как раз настолько, чтобы не назвать это «рядом», но и не дать ей сильно уйти вперёд. Когда они спустились вниз и ступили на покрытую инеем дорожку, Тео вдруг свернул в сторону — не к замку, а в противоположном направлении. Уверенно. Без комментариев. Как будто это было запланировано с самого начала. — Ты куда? Забыл дорогу до замка? — окликнула Гермиона, прищурившись. Он не замедлил шаг. — Не волнуйся, Грейнджер. Я не веду тебя в чащу леса ради… тёмных ритуалов, — добавил он после многозначительной паузы. — Хотя идея… любопытная. — Очень смешно, — буркнула она, немного покраснев. — Я думала, что мы вернёмся в замок. Он чуть скосил на неё взгляд. и чертовски привлекательно усмехнулся: — Ты правда считаешь, что я вытащил себя на холод, чтобы просто отдать конверт сове? Ты недооцениваешь мой уровень занудства. — Значит, теперь экскурсия по запретному лесу? — Скорее… небольшое отклонение от маршрута, — лениво отозвался он. — Никаких обязательств. Ни фолиантов, ни вопросов, ни спасательных операций. Просто… чай. Гермиона приостановилась. — Вдвоём? — У тебя феноменальная наблюдательность, — кивнул Тео. — Да, Грейнджер, вдвоём. Если хочешь, можешь идти на три шага впереди. Сделаю вид, что не знаком с тобой. Она прищурилась: — Постой, — окликнула она. — Мы не можем пойти туда вдвоём. Ну… это странно. Нас увидит мадам Розмерта. Или кто-нибудь из трёх мётел. Он остановился, повернул голову и, как ей показалось в этот момент, недовольно прищурился. — Расслабься, Грейнджер. Я не собираюсь вести тебя под руку в «Три метлы». — А потом… — продолжала она взахлёб. — …мир рухнет, — закончил он за неё, драматично склонив голову набок. — Заголовки: «Грейнджер сбежала с Ноттом. Уизли в слезах. Хогвартс в трауре.» — Очень смешно. — Я стараюсь. Поддерживаю боевой дух. Теодор явно был в приподнятом настроении. А Гермиона — напротив. — Ну, конечно. Боевой дух — это идти в Три метлы с девушкой, которую ненавидишь уже шесть лет, да? — зачем-то произнесла она на эмоциях и замерла. Зато Теодор не замер. Даже бровью не повёл.. Ни одной реакции на ее слова о ненависти к ней, будто это данность. Только короткое: — Не пойдём в Три метлы, — спокойно ответил он. — Мысли шире, Грейнджер. И пошёл дальше. Спокойно. Буднично. Как будто её реплика была настолько обыденной, что не требовала даже ответа. Как будто да, он ненавидел — и что? А её кольнуло. Жёстко. Сильно. Куда-то под рёбра — туда, где всё давно сбилось с ритма. Он даже не подумал опровергнуть. Не спросил, не отмахнулся, не поддел в ответ. Принял. Как факт. И потому сарказм полился сам собой — едкий, защитный, с привкусом обиды: — О, — усмехнулась она, — так ты приглашаешь меня на чай у мадам Паддифут? Розовые ленточки, кружевные салфетки и кофе с маршмеллоу в форме сердечек, да? Ты романтик, Нотт. Я в восторге. Он остановился. Медленно обернулся. И, глядя ей прямо в глаза, почти невозмутимо сказал: — Если хочешь — могу даже заказать нам одинаковые пирожные. Чтобы максимально унизительно. Теодор говорил с таким задором в голосе, что ее это лишь подначивало кольнуть посильнее. — Убедительно прошу, — фыркнула она, стараясь держаться, хотя внутри всё скручивалось. Он посмотрел на неё ещё секунду. Дольше, чем надо. А потом чуть усмехнулся — тонко, почти беззвучно. — Идёшь? — бросил он и повернувшись направился в сторону деревушки. Гермиона стояла на месте ещё пару секунд, словно что-то в ней спорило само с собой. И, закатив глаза, не торопясь, поплелась следом. Она не видела — но в ту самую секунду на лице Тео мелькнула усмешка. Та самая. Короткая, самодовольная, чуть опасная — словно он выиграл партию, даже не расставив фигур. — Только если пирожное будет с сердечком, — пробормотала она, догоняя его. Он не обернулся, но она заметила, как дёрнулась скула — крошечный жест, почти незаметный, но для него это было откровением. — С сердечком — слишком пошло, — отозвался он. — Даже у меня есть пределы. — А у меня — нет, — отрезала она. — Особенно когда кто-то делает вид, что оказал великое одолжение. Тео фыркнул. — Прости, Грейнджер. Это моё естественное состояние. — Сарказм? — И одолжения. Она закатила глаза. — Потрясающий набор для первого… чаепития. Спустя пятнадцать минут они стояли перед «Кабаньей головой». Гермиона — скрестив руки на груди, упрямо глядя вперёд. Теодор — лениво насвистывая рождественскую мелодию, будто всё происходящее доставляло ему легкое, почти вызывающее удовольствие. — Серьёзно? — спросила она, не глядя на него. Голос — ровный, но в нём чувствовалась едва сдерживаемая раздражённость. Она злилась. На весь этот день, на себя — и, конечно, на него. На этот странный, скользкий диалог в совятне, от которого у неё внутри до сих пор всё дергалось. На то, что они бродили по холоду, на то, как он не смотрел. Как будто её не было. Как будто всё происходящее — не больше чем прогулка с тенью. И — добила последняя капля. Её фраза. Про «шесть лет ненависти». А если быть точнее, его «реакция» на эту фразу. Она ожидала хоть что-то. Удивление. Улыбку. Отрицание. Хоть тень реакции. Но он просто прошёл мимо. Как будто… она сказала правду. Как будто это вообще не важно. И теперь это сидело в ней. Мелко, занозой. И всё, что происходило — только злило сильнее. Её мысли оборвал его голос — на удивление спокойный, даже с каким-то ленивым весельем. Он, похоже, был в настроении. Она — нет. — Пирожное будет. Как и обещал. — Ага. Только чай, наверное, заменили на пинту тёмного пива? Всё одно и то же, верно? Он коротко хмыкнул, не особо впечатлённый сарказмом. — Не будь занудой, Грейнджер. Я, конечно, терпел многое, но под пушечным заклятием не подойду к этой розовой лавке Паддифут. Меня не затащить даже Империусом. Идём. Холодно. Он потянул за ручку, и массивная дверь с протяжным скрипом приоткрылась, впуская в тепло. И, да — придержал её. Без слов. Без взгляда. Без даже намёка на жест вежливости. Она знала, что это было не ради неё. Не из заботы, не из желания произвести впечатление, не из желания быть рядом. Это был просто автоматизм — такой же безукоризненный, как изгиб галстука на балу или взмах палочки в дуэли. Рефлекс, выученный с детства. Так его учили — на утренних тренировках с палочкой и в вечерних — с книгами по этикету. В вечных «так надо», которые не обсуждались. Дверь. Женщина. Первой. Даже если ты её ненавидишь. Даже если ты её не знаешь. Даже если ты не веришь, что она заслуживает. Просто правило. Рефлекс. Гермиона вошла первой. Не поблагодарила. Даже не замедлила шаг. Сейчас она была взвинчена и больше ничего не хотела доказывать. Даже себе. «Кабанья голова», как обычно, встречала атмосферой заброшенной глуши. Тусклый свет. Шершавый деревянный пол. За двумя боковыми столиками — по одинокому волшебнику, сгорбившемуся над кружкой. Ветер воет за окнами, словно вспарывает щели в стенах, и внутри кажется ещё холоднее. Она выдохнула — раздраженно, шумно. И, не дожидаясь приглашения, поплелась за ним к самому дальнему столику в углу. Разумеется. Нотт, как всегда, выбирает глушь. Никто не увидит, никто не подумает, никто не шепнёт. «Чистокровный маг из древнего рода. И — грязнокровка. Заучка. Статистка в его мире.» Слова не звучали вслух. Но внутри они били точно. Отчётливо. И почему-то именно сейчас — особенно больно. «Конечно, — пронеслось у неё в голове. — Он и не пытается это скрывать. Он же не пригласил. Он просто… позволил быть рядом.» Настроение падало стремительно — как сбитый загонщик, летящий к земле под рёв трибун. Без шанса на ловца. Без чёткой причины — но с ощущением, что вот-вот разобьётся. Они устроились за столиком — наискосок, не напротив. Словно между ними всё ещё было что-то, что лучше держать в поле зрения, но не прямо перед собой. Теодор откинулся на спинку кресла с ленивой уверенностью человека, который будто и не в разговоре вовсе, а в антракте между двумя актами. Гермиона села резко, с прямой спиной, переплетёнными на коленях пальцами и острым профилем, повернутым к окну. Ветер снаружи швырял в стекло крупные хлопья снега, но она смотрела в никуда — внутрь себя, если быть точным. Молчание между ними сгустилось — неуютное, колючее, как затянутая в узел мантия. Он его не нарушал. И она — тоже. Затем Тео, будто вспомнив о чём-то неважном, сдвинулся и легко снял перчатки — движения были плавные, почти грациозные. — Сделаю заказ, — бросил он небрежно, не дождавшись ответа, и направился к стойке. Гермиона моргнула. Нет, он не спросил, чего она хочет. Конечно же, не спросил. Потому что это — Нотт. И это — его способ. Она ощутила, как в груди вспыхнуло — обида? раздражение? Или просто гормоны — как напоминание, что очередной цикл уже дышит ей в затылок и доводит до края. Она сидела. Вернее — существовала в этом кресле исключительно усилием последней, надорванной нервной клетки. Пальцы снова сцепились в замок. Дыхание стало неглубоким. Тео между тем стоял у стойки дольше, чем следовало. Что-то обсуждал. А потом и вовсе исчез — скрылся за боковой дверью, ведущей, кажется, в подсобку. Гермиона только закатила глаза — не хватало ещё шпионить за ним. И именно в этот момент к ней приблизился домовой эльф. Старенький, с облезлым воротничком и измазанным фартуком. Он осторожно поставил на стол почерневший серебряный поднос, на котором стояла чашка чая, пахнущего корицей, и нелепо украшенный шоколадный кекс с кривым зелёным сердечком. На запястье эльфа — следы от крема. Он, похоже, случайно задел глазурь. Старательно, неловко. Искренне. И вдруг — будто выключатель щёлкнул — её отпустило. Мгновенно. Будто всё, что накопилось — исчезло в один вдох. Смылось этим идиотским сердечком, этим фартуком, этой попыткой. Гермиона тепло улыбнулась и тихо поблагодарила. Домовик молча кивнул и исчез так же незаметно, как появился. А ещё через пару минут перед ней поставили вторую чашку. Запах — чёрный кофе. Без сахара, без всего. Простой. Явно предназначавшийся не ей. Тео вернулся с тем же видом, будто просто отлучался на пару секунд — хотя Гермиона точно знала, что прошло больше пяти минут. Сел на своё место неторопливо, с ленивой небрежностью. Угол его пальто задел её плащ — и это было первым прикосновением за весь день. Он бросил взгляд на её чашку. — Надеюсь, домовик не перепутал заказ. — Ах, этот кекс предназначался тебе? — наигранно переспросила она, уже жуя кусочек кекса. Шоколадная крошка смешно собралась в уголке её губ, но он решил, что сейчас не лучшее время об этом говорить. Она явно была не в настроении. Вместо этого Тео изобразил невинность: — Думаешь, я настолько предсказуем? — Думаю, ты — ходячее опровержение здравого смысла, — парировала она. — И очень любишь театральность. — Театральность — удел отчаявшихся. Я же, как ты помнишь, не особенно страдаю. — Конечно. Тебе вообще всё даётся без усилий. Он усмехнулся, чуть наклонив голову — лениво, как будто скучающе, но в глазах блеснул тот самый свет, от которого хотелось одновременно закатить глаза и… не отводить взгляда. — Приятно слышать комплименты, Грейнджер. — Это не был комплимент, — буркнула она, не глядя. Смотрела в чашку, как будто в ней можно было найти повод остаться. — Разумеется, — с вежливым согласием кивнул он, подхватывая кружку чёрного кофе. Сделал глоток — и всё это время не сводил с неё взгляда. Гермиона чувствовала его взгляд на себе — как если бы кто-то сидел слишком близко в библиотеке и дышал за плечом. Слишком осознанно. Слишком… в точку. Она не выдержала. — Что? — Ничего, — протянул он. — Просто жду, когда ты наконец взорвёшься. — Что? Тон её был ближе к ледяной волне, чем к удивлению. Он замолчал. Не потому что не знал, что сказать — это с ним случалось редко. А потому что в этот момент — думал. Взвешивал. Пытался решить, стоит ли вытаскивать наружу то, что годами оттачивал прятать. Снаружи завывала вьюга — ветер жал окна, как будто хотел влезть внутрь и выговориться первым. Он откинулся на спинку и только тогда заговорил, спокойно: — Я не ненавидел тебя. Заметив, как её взгляд метнул на него ножом — остро и прицельно, — он фыркнул и добавил: — Да-да, вижу. Настроение у тебя зависло на этой мысли, как заевшая пластинка. Пока я не выдам реакцию, ты так и будешь сидеть с этим лицом — идеально вписываясь в интерьер: мрачно, молчаливо и со вкусом. Настоящий декор в духе «Кабаньей головы». Он поднес к губам чашку с кофе и сделал глоток, едва заметно поморщившись. — Скорее даже не замечал тебя, по началу. Потом может, бесился. Может, раздражался. Ты слишком… живая. Слишком правильная. Ты вызывала ощущение, что мир может быть понятным. А мне это, — он усмехнулся, — казалось, мягко говоря, подозрительным. И весьма раздражающим. Она молчала. В пабе скрипнул пол — не от шагов, а от сквозняка. Где-то в углу потрескивал камин, еле живой. Домовик мелькнул у стойки и исчез, не мешая. Гермиона смотрела на его руки — как он крутит чашку, будто не решается допить. Потом подняла взгляд — и встретилась с его глазами. Он не отводил их. — Ненависть — это про силу. А у тебя никогда не было надо мной власти. Он снова посмотрел на неё. На этот раз — прямо. Внимательно. Без тумана. В мыслях, конечно, было совсем другое. Сложнее. Грязнее по структуре, как плохо очищенное зелье. Он сидел, откинувшись на спинку, будто ему было всё равно, и смотрел, как она крутит пальцами блюдце с кексом — тем самым, нелепым, с кремовым сердцем. Зелёным. Он не заказывал зелёное. Он, если уж на то пошло, вообще не заказывал украшение. Хотел просто чай — с корицей, как помнил, — и нормальный, свежий кекс. В «Кабаньей голове», где максимум, на что можно было рассчитывать, — это кислое пиво и пара привидений за стойкой, уже это было победой. Но в последний момент, протягивая монеты домовику на заднем входе, он зачем-то сказал: «И узор… кремовое сердце. Белое». Просто — белое. Как будто так было… правильнее? Это ничего не значит, просто глупое украшение. Он даже не стал спрашивать, почему в итоге вышло зелёным. И почему его вдруг волнует такая чушь. Но теперь, глядя на её пальцы, на то, как она разминает край фарфора, не прикасаясь к кексу, он чувствовал, как это мелкое отклонение — эта глупая ошибка цвета — начинает грызть его изнутри. Не потому что важно. А потому что — важно для неё. А это, Грейнджер, и есть та самая ловушка. Ты держишь мои мысли в запертой клетке уже недели три. И я, к своему извращённому ужасу, не нахожу ключ. Даже не ищу. Она допила чай молча — один последний, почти остывший глоток. Поставила чашку обратно. Блюдце звякнуло — звонко, почти неуместно в вязкой, полумёртвой тишине таверны, где воздух казался напитанным пеплом, запоздалыми разговорами и сквозняками из подвала. — Раз уж мы в Хогсмиде… (она слегка повернулась к нему, даже не глядя прямо) — Мне нужно заглянуть в «Магазине перьев Скривеншафта». Чернила закончились и нужно пару пшеничных пергаментов. Пауза. Потом короткое, будничное добавление: — И кислячки. Тоже закончились. Он посмотрел на неё так, будто видел впервые. Как будто в ней что-то сдвинулось — или наоборот, впервые встало на место. Будничность её слов, сухая конкретика… Она могла бы сейчас бросить в него «Остолбеней» — и он бы лишь кивнул, мол, ожидаемо. Но «пшеничный пергамент» и «кислячки»? Это — сбило. Но он тут же собрался, ведь ему в голову пришла идея — это ведь идеальный момент. Он чуть приподнял бровь, угол рта дёрнулся. — Грейнджер, ты сейчас прозвучала опасно близко к… нормальной. Он сделал паузу, облокотившись на стол. — Надеюсь, ты не заразная. И, не дожидаясь ответа, поднялся из-за стола, плавно, без лишнего шума — только лёгкий скрип дерева под ботинками. — Вперёд. Покупки у нас, как я вижу, почти по списку для выживания. Он скользнул по ней взглядом — почти лениво, но с тем хищным прищуром, в котором всегда пряталось чуть больше, чем просто ирония. Когда они вышли из тёплого полумрака паба, на улицу, где вьюга всё ещё лениво сыпала снег, Теодор застегнул пальто до самого горла и взглянул на карманные часы. Щёлк крышкой, как отрезал. — Мне нужно отлучиться. Ненадолго. Управишься за полчаса? — сказал он спокойно, без лишней интонации. Он не смотрел на неё прямо — скорее, в сторону, как будто уже прокладывал в уме маршрут. Потом всё же повернул голову, и взгляд стал чётче. Гермиона лишь коротко кивнула — и то больше себе, чем ему. Так было лучше. Проще. Меньше вопросов, меньше взглядов. Ведь куда сложнее объяснить, почему она бродит по лавкам с Теодором Ноттом — особенно в тех, где продавцы знали её по имени, знали, какие чернила она предпочитает, и часто отпускали ей пергамент «как обычно». С ним рядом всё казалось… слишком заметным. Слишком на виду. А если кто-то увидит? Если кто-то что-то подумает? Она не знала, что именно её пугало больше — то, что могут подумать. Или то, что, возможно, подумают правильно. — Встретимся у выхода из деревни. Через тридцать минут. Не позже. Он кивнул — ровно, как будто заключал с ней негласный договор. А потом — просто развернулся и ушёл, быстро растворившись в потоке людей и медленно падающего снега. Тридцать минут. Чёрт бы побрал. Тео даже не стал вздыхать — только сжал зубы и шагнул прочь от главной улицы, где ленты и шарики свисали с витрин, как насмешка. Тридцать минут — это не просто мало. Это почти ничего, когда ты пытаешься найти подарок для человека, которого… в общем-то не знаешь. Или знаешь слишком хорошо. Не в том смысле, в каком знают люди, когда делятся пирожными, шепчутся в коридорах или обсуждают сны. Он знал её по-другому. По взгляду через книги. По голосу, звучащему слишком уверенно, чтобы не прятать за ним тревогу. По тому, как она вечно вмешивалась не туда, куда следовало бы. В его дела, в его тени. В магию, от которой другие отворачивались. Одежда? Пошло. Духи? Смехотворно. Украшения? Слишком близко. Слишком личное. Он не пытался играть в угадайку. Не выносил таких игр. Ему нужен был смысл. Подарок не должен быть сентиментальным. Он должен быть… полезным. Функциональным. Защитным. И если уж она лезет в его сторону — в его магию, в его тайны, в его тьму — тогда хоть что-то должно быть на ней, что от этой тьмы сможет её оградить. Даже если она не попросит. Даже если не узнает. Даже если выбросит. Он свернул в переулок, где не было гирлянд и огней. Лишь вывеска, облупленная временем, и витрина, где вместо мишуры — вещи, от которых тянет сквозняком. Старые артефакты. Тёмные книги. Камни, что смотрят, даже если ты не смотришь на них. Теодор открыл дверь, и запах прошлого врезался в нос — смесь плесени, пыли, старой магии и чего-то, что лучше не пытаться опознать. Слизеринец был не из тех, кого пугала пыль или взгляды с витрин. Он шагнул внутрь, не теряя времени, и подошёл к прилавку, за которым стоял продавец — сгорбленный, сухой, с глазами, как у старого ворона. — Мне нужен амулет. Голос прозвучал ровно, но с той нотой, которая сразу отсекает лишние вопросы. —Браслет или кулон. Что-то изящное. На серебре. Не оберег-игрушка по типу янтарных талисманов на веревке за 2 галлеона, а настоящая защита — от проникновения и впитывания тёмной магии. Рунической, в первую очередь. Он сделал паузу, выдержав взгляд и добавил: — Цена не имеет значения. Продавец смерил его взглядом. Слишком юн, слишком хорошо одет — но в его лице было что-то… родовое. Старое. Выросшее на традициях и власти. И в глазах — намерение. — Пойдемте, — прохрипел он, и скрылся за одной из штор, ведущей в полутёмное помещение, куда редко пускали обычных зевак. Он не покупал украшение. Он подбирал защиту. И если уж он это делает — она будет работать. Задняя комната лавки Борджин и Бёркс оказалась совсем другой — не просто мрачной, а почти ритуальной. Тео переступил порог, и за ним сразу захлопнулась тяжёлая портьера, заглушив даже скрип уличной вывески. Комната встретила глухой тишиной, словно сама магия здесь задерживала дыхание. Освещалось помещение всего тремя источниками: старинным канделябром с пламенем, которое не шевелилось даже от его шагов, угольным жаром в крохотной жаровне у стены — и мягким зелёным светом, струившимся от артефактов на бархатных подставках. Запах был другой. Не сырость, как в зале, а что-то острое, металлическое, с ноткой пепла и сухих трав. Здесь всё было будто вытеснено из времени: ни окон, ни часов, ни отражений. Продавец жестом указал на витрину — но не витрину в обычном смысле, а на резной чёрный шкаф с выдвинутыми ящиками. Каждый из них был покрыт рунами, многие из которых Тео узнал — проклятия, печати, сглазы, и кое-что гораздо глубже. — Это не для витрин, — хрипло пояснил старик. — Это для тех, кто знает, зачем пришёл. Он выдвинул один из ящиков. Внутри — ткань с серебряной вышивкой, и на ней — амулеты. Разные. Но не те, что продают на базаре. Один был крошечным кольцом, с чернёной гравировкой. Другой — на цепочке, с гладким тёмным камнем, будто затуманенным изнутри. Ещё один — выглядел как осколок кости, обёрнутый кожей. Но взгляд Тео задержался на четвёртом. Не самый приметный, но в этом и была суть. Тонкая серебряная цепочка с почти невесомой подвеской — плоский ромб, в который был инкрустирован крошечный, тщательно огранённый изумруд. Не яркий, не кричащий, скорее глубоко-зелёный. В этой едва освещенной комнате он и вовсе казался с холодным внутренним свечением, как свет фонаря, отражённый в мокром камне. Продавец посмотрел на него, и — впервые за всё время — кивнул, чуть-чуть, будто уважая этот выбор. — Защитный контур. Старик поднёс его ближе канделябру. Руны проступили на внутренней грани — глухим серебром, будто были выгравированы не снаружи, а внутри камня. — Защитная формула — отврат магического следа и блок поглощения, — подтвердил продавец, хрипя почти благоговейно. — Над ним работали двое. Один из них умер. Второй… исчез. Тео сдвинул брови, оценивая. Ему не нужны были легенды. Только результат. — Упакуйте. И пока старик заворачивал кулон в ткань и прятали в неброскую коробочку, Тео на мгновение задумался. Он ведь не хотел дарить ей что-то сентиментальное. Это не было жестом романтики. Это … …Забота? Он отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мошки. Это — защита. В первую очередь от него самого. Он вышел из лавки, натянув ворот повыше. Ветер дёрнул полы пальто, занёс в лицо снежную пыль. Улица была почти пуста, только одинокий фонарь потрескивал от холода у поворота к лавке сов. До встречи оставалось шесть минут. Пошёл медленно, по скользкой мостовой, держа коробочку в кармане. Пальцы почти не чувствовали холода. Теодор шёл к месту встречи, и всё, что держал при себе, — это мысль: Ты, Грейнджер, суёшься туда, куда не стоит. Так вот. Если не остановить твой любопытный нос — хоть защищу его. Он не собирался говорить. Просто сунет в руки. И всё. Когда будет удобный момент. Он вернулся чуть раньше, чем планировал. Прислонился к ограде у края деревни, сунув руки в карманы, и молча следил за тем, как снег ложится на камни тропы, превращая пейзаж в старую гравюру. Всё было как обычно — слишком чисто, слишком тихо, слишком… беспристрастно. Именно в этом равнодушии он чувствовал себя дома. Тео не смотрел в сторону деревни, пока не услышал лёгкий звук — хруст снега и дыхание, вырвавшееся коротко, сбито. — Я почти вовремя, — спокойно произнесла Гермиона, без извинений, без улыбки. Он медленно повернул голову. Гермиона стояла перед ним — чуть взъерошенная, раскрасневшаяся, как от пробежки. Щёки пылали, кончик носа покраснел, волосы выбились из-под капюшона. В руках она держала крафтовый бумажный пакет — небрежно загнутый сверху, но в нём что-то было. Заметив его взгляд, она пояснила: — Кислячки, — коротко сообщила. — Если вдруг у тебя спадёт циничный настрой, можешь угощаться. Он приподнял бровь, чуть склонив голову, разглядывая её. — Щедро. Признаю. — Не привыкай, — равнодушно бросила она. — Это просто стратегический шаг. Быть может, сахар стабилизирует твоё обычно скверное настроение. Тео фыркнул, но взгляд его смягчился — совсем чуть-чуть, почти неуловимо. — С чего такая роскошь? — спросил он, забирая у неё пакет. Она пожала плечами и спрятала руки в карманах куртки. Он ничего не ответил. Только кивнул. И сделал шаг — в сторону дороги к замку. Она пошла рядом, оставляя между ними расстояние — ровно столько, сколько позволяла её гордость. И чуть меньше, чем хотелось бы. Снег падал ровно, укрывая собой камни, траву и дорожку, что вела к замку. Пейзаж был блеклым, но под ногами всё ещё поскрипывало — реальность не давала провалиться в молчание полностью. Теодор сжал пальцами холодный уголок коробочки, всё ещё спрятанной в кармане. Вечером. Без объяснений.

***

Ужин в праздничные дни подавали раньше — в пять вечера. На каникулах, когда половина учеников разъехалась, кухня работала по другому распорядку. Еда появлялась будто сама собой — скромнее, тише, без торжеств и громоздких блюд. Всё, как будто под стать тем, кто остался. Они сидели напротив. И почти не смотрели друг на друга. Гермиона говорила с однокурсницей с Пуффендуя — рассеянно, поддерживая разговор только из вежливости. Теодор молчал. Его взгляд упирался в пространство — мимо тарелки, сквозь свечи, вглубь зала. Пары слов между ними так и не было. Ни кивка, ни намёка. Только редкий скрип ложки по тарелке и гул голосов вокруг. Когда он поднялся, она даже не сразу заметила — как будто его отсутствие ощущалось менее громко, чем присутствие. Он ушёл первым. Конечно. Без взгляда, без слов, без поворота головы — все как должно быть. После ужина Гермиона задержалась на мгновение у своего места, поправляя край салфетки — глупое, ничтожное движение, но оно дало ей эти несколько секунд тишины, чтобы не идти сразу следом. А потом она тоже поднялась со скамьи и направилась, нет, не в башню. Пока нет. Туда — позже. Сначала… она просто хотела постоять в тишине. В коридоре у витража, где снег падал за стеклом так медленно, будто вечер знал, что его будут долго помнить. Гермиона вышла в пустой коридор, и сразу стало слышно, как шаги гулко отдаются от каменного пола. После не шибко оживлённого зала — в коридоре тишина казалась почти оглушающей. Она не спешила. Просто шла. Никуда конкретно — лишь бы не подниматься сразу в башню. Слишком рано, слишком… навязчиво. Там будет пусто. И, как ни странно, в этом пустом было что-то, чего она не хотела сейчас. Снег плотно оседал на витраж снаружи, на дальнем дереве, на раме. Всё казалось вырезанным — будто из мягкого, глухого льда. И в этой гравюрной тишине она вдруг осознала, как непривычно тихо внутри неё самой. Ни раздражения. Ни злости. Только чуть колючее ощущение от недосказанных фраз. За ужином они не обменялись ни словом. Ни взглядом, ни намёком — как и договорились по дороге к замку. По её инициативе. Просто поужинать. Разойтись. А потом — продолжить этот странный, будто нарочно «нормальный» день уже в гостиной. Гермиона поправила манжет свитера, хотя в этом не было нужды. Скорее для успокоения. Пальцы касались ткани чуть дольше, чем нужно. Она задержалась у окна ещё на минуту, а потом развернулась. В гостиную. Теодор сидел у окна — вытянувшись в кресле, нога на ногу, с сигаретой в руке. Дым стелился в сторону стекла, где за оконным переплётом клубился снег. Он не посмотрел на неё, когда она вошла. Просто сделал затяжку и чуть склонил голову — знак, мол, заметил. Всё. Никаких слов. Никакого «привет». Никакой теплоты. Но и никакой отстранённости — как ни странно. Он услышал её шаги раньше, чем хлопнула дверь. Тихие, отмеренные — как будто она не просто шла, а возвращалась туда, где не знала, что найдёт. Не обернулся. Просто медленно затянулся и выдохнул в сторону окна, где снег мягко падал на подоконник, как пепел. Воздух в комнате начал наполняться знакомым запахом табака, перемешанным с влажным холодом с улицы. Не дожидаясь её нотаций про запах табака, Теодор он молча стряхнул пепел в чашу, дотянулся до рамы окна и выкинул окурок в тёмную пустоту, и щёлкнул запор. Затем, всё так же не вставая, махнул палочкой — воздух в комнате тут же стал чище, свежее, будто ничего и не было. Он знал: она не выносит запаха дыма. И знал, что лучше не дожидаться её разгоряченного замечания. Гермиона в это время снимала шарф. Неторопливо, почти машинально. Повесила куртку на крючок, поправила волосы — не для кого-то, просто… жест, вошедший в привычку. Словно чтобы вернуть себе порядок. Обогнула диван, краем свитера скользнув по подлокотнику, и неспешно подошла к камину. Пальцы на секунду потянулись ближе к пламени — не столько чтобы согреться, сколько чтобы отвлечься. Тепло приятно обдало кожу, и в ту же секунду её взгляд упал на столик: там, в полутени, дымилась кружка. Глинтвейн. Она посмотрела на напиток — с лёгким прищуром, с тем выражением, когда вопрос не требует озвучки. Потом перевела взгляд на Тео. Он всё так же сидел в полутьме, слегка откинувшись, пальцы сцеплены, подбородок чуть опущен. И всё-таки взгляд уловил её реакцию. — Просто, — сказал он спокойно, — ты не обязана пить. Пауза. Он чуть склонил голову, будто оценивая её настрой, а потом, не дожидаясь ответа, добавил: — Принёс на случай, если рождественское настроение тебя ещё не отпустило. Тепло камина приятно грело и она решила устроиться перед ним, чтобы согреться после дневной прогулки. Она села. Подтянула ноги, устроившись перед камином на ковре, ближе к огню. — Ты не пьёшь? — спросила она спустя минуту. — Нет, — коротко бросил он. И, после паузы, почти небрежно добавил, — Разве что угощусь твоим, если останется. Она чуть склонила голову в сторону, кивнула, будто соглашаясь. Поднесла кружку к губам. Глинтвейн был горячим, почти обжигающим, и всё же — глоток оказался к месту. Не согрел. Но заметно расслабил. — Я тут выяснила, — начала она, не поднимая взгляда, — что, строго говоря, Рождество длится до самого утра двадцать шестого. Так что сегодняшний вечер всё ещё считается праздничным. По всем канонам. Он лишь взглянул на неё — искоса, с тем самым выражением, в котором то ли ирония, то ли внутренний спор. Как будто оценивал не её слова, а её саму. — Тогда… поздравляю, Грейнджер, — сказал наконец. — Ты только что обосновала право на ещё один вечер абсурда. — Я старалась, — бросила она, отставляя кружку. Гермиона устроилась поудобнее, подогнув ноги под себя. Сидела полубоком, позволив теплу проникнуть под свитер, под кожу. Камин потрескивал, пламя мягко танцевало, отражаясь в её взгляде. Глинтвейн приятно согревал изнутри — терпкий, с корицей и гвоздикой, почти слишком насыщенный. Почти. — Честно говоря, — сказала она, не отрывая взгляда от огня, — это был самый странный «нормальный» день в моей жизни. Пауза. Она чуть улыбнулась. — Но мне понравилось. Теодор не ответил сразу. Он всё ещё сидел в кресле сбоку, как и прежде: чуть в тени, с ногой, закинутой на колено, и с характерной для него ленивой осанкой. Повернул голову, взглянул на неё сквозь полумрак и тени от пламени: — День ещё не закончился, — произнёс он сдержанно, но с тем особым оттенком, в котором улавливались и насмешка, и нечто тревожное, предвкушающее. Она перевела на него взгляд. Не знала, что сказать, и просто отпила ещё немного вина. — Ты часто пьёшь? — вдруг спросила она. И даже для неё самой это прозвучало… почти лично. Он, к удивлению, не съязвил. Лишь пожал плечами, голос был ровный: — Не редко. Гермиона посмотрела на глинтвейн, медленно прокрутила кружку в пальцах — тот самый жест, чтобы занять руки, если мысли становятся слишком шумными. — Предпочитаешь огневиски? — На самом деле, я люблю ром, — ответил он спокойно. — Но с огневиски проще. Привычнее. Особенно в компании. — В компании Забини? — голос её был мягким, но вопрос прозвучал прямолинейно. — Бывает и с Забини, — легко сказал Тео. Не раздражённо, не уклончиво, просто констатация. Она чуть развернулась, устраиваясь удобнее. И с каким-то неуловимым упрямством, не глядя на него, добавила: — Мне просто любопытно. Мы ведь почти не разговаривали раньше. Пауза. Она снова отпила, медленно. — А сегодня — этот «нормальный день», который предложил ты. И сидеть в тишине как-то… Она перевела на него взгляд. — Не хочется. Нотт поднялся медленно, без резких движений — как всегда, будто ничего не значило, но каждое действие было выверено грацией. На миг задержался рядом, не смотря прямо на неё, и, опустив руку в карман, достал небольшую чёрную коробочку. Без слов положил её на край стола — ближе к ней. Небрежно, мимоходом. Будто это не имело значения. Будто это не свербело под рёбрами последние полчаса. А потом шагнул вперёд, почти избегая её взгляда, но ощущая его кожей. Опустился на пол, перед камином, но не вплотную к ней — чуть поодаль, облокотившись спиной к креслу, согнув ноги в коленях. Она растерянно посмотрела на коробочку, потом — на него. Не знала, что сказать. Она ничего не ожидала, никакого подарка. Теодор не был тем, кто дарит подарки. Грязнокровкам. — Праздник продолжается, — произнёс он спокойно, не в силах больше игнорировать ее замешательство. — Ты ведь сама говорила. Идём по всем канонам. Гермиона осторожно потянулась к подарку, словно боялась, что что-то хрупкое может треснуть — в ней самой или в этом вечере. Взяла. Повернула в руках. И тогда он увидел. Её ладони. Маленькие, тонкие, с короткими ногтями, чуть покрасневшие от холода. Движения — аккуратные, неторопливые. В них было столько несказанного, что он едва не скривился. Из всех мыслей, которые могли прийти в этот момент, пришла, конечно, самая идиотская. У неё капец изящные руки. Вот уж действительно, Нотт. Поздравляю. Проблемы, кольцо, собрание у Лорда через несколько дней — всё летит к чертям, ведь все твои мысли о пальцах Грейнджер. Тьфу. У Дафны были руки. У Паркинсон были руки. У всех, мать их, были руки. И были они непосредственно на тебе. Так почему тебя цепляют эти? Он почти скривился от самого себя. Почти. Но не отвёл взгляда, продолжая внутренний бой с самим собой. А Гермиона уже приподняла крышку. Внутри, на чёрной подушечке из бархата, лежал тонкий браслет — почти невесомый, будто сотканный из серебра и тени. На нём — крошечная подвеска в форме ромба, в центре которой застыл зелёный камень. Изумруд? Обработанный, поблёскивающий сейчас в отблесках пламени. Она замерла, глядя на украшение. На магию, что ощутимо пульсировала от него даже без заклинаний. Подняла глаза на Теодора. Слова не находились. Он, не глядя на неё, тихо сказал: — Браслет защитит насколько возможно. Заблокирует… проникновение магии. Даже если ты — дура, которая лезет туда, куда не стоит. Но в голосе не было ни укора, ни холода. Наоборот — он звучал… осторожно. Почти мягко. Она едва улыбнулась. И кивнула. — Спасибо, — прошептала. Теодор не ответил. Только выдохнул медленно, как будто ей снова удалось его обезоружить. Гермиона осторожно достала браслет двумя пальцами. Он звякнул тихо, едва слышно, и почти сразу запутался у неё в запястье. Пальцы дрогнули. Она попробовала его застегнуть, ещё раз, и ещё — тщетно. Тоненький замок не поддавался, быстро соскальзывая с хрупкого запястья. Неловкость повисла в воздухе. Он уже видел. Конечно. И потому с лёгким, почти раздражённым вздохом сдвинулся ближе. — Дай. Его пальцы коснулись её руки — холодные, но точные, подстать ему. Теодор не торопился — наоборот. Медленно продел цепочку, застегнул. Разумеется молча и с лицом человека, которому нет дела до происходящего. Она не смотрела на него, но чувствовала его близко. Слишком близко. Чувствовала его дыхание и внутри всё замерло от такой близости. Кожа под серебром будто нагрелась. Или это просто его ладонь ещё оставалась там — невидимая, но ощутимая. — Готово, — произнёс он тише, чем собирался. Она только кивнула. И не убрала руку, всё еще ощущая его касание на своем запястье. Что-то в этом было странно уязвимое. Слишком долго. Момент затянулся — не до неловкости, нет. До чего-то… опасного. Пламя трепетало в камине, отбрасывая блики на её лицо, на тонкое запястье, теперь опоясанное браслетом. Руны на нём словно дышали в такт с огнём. Он смотрел на неё. Не в первый раз — но теперь иначе. Словно всё прежнее отступило, растворилось в этом вечере, в этом странном тепле между ними. Дура. Дура с изящными руками и привычкой совать нос туда, где её могут сжечь. Но теперь… она носила его защиту. На себе. Не зная, сколько в этом всего. Теодор подвинулся ближе. Не резко, не хищно — просто убрал расстояние плавным движением, словно ведомый. Она не шелохнулась, замерла в ожидании. Он чувствовал её сбившееся дыхание, волнение, что вплеталось в каждую ее мысль. Её взгляд был где-то рядом — не на нём, но почти. Она словно не осмеливалась поднять на него глаза, лишь смотрела куда-то в область его плеча или подбородка. Ха. Храбрейшая гриффиндорка, да? Та, что не боится темных фолиантов, рун, запретных заклинаний и вечно суёт нос в магию, от которой нормальные держатся подальше. А сейчас… Сейчас даже взгляд не может поднять. Теодор чуть склонил голову, не отводя взгляда. Он выглядел хищно в своем любопытстве. Наблюдал. Исследовал. Интересно. Не страх — нет. Не неловкость даже. Скорее… ожидание. Будто она сама не до конца знала, что сделает, если всё же посмотрит прямо. Сильная, смелая, принципиальная… Гриффиндорка А стоит оказаться чуть ближе — настолько настоящая… Его почти тряхнуло изнутри от мыслей, полезших в голову. Он мог бы сказать что-нибудь. Саркастичное. Резкое, как всегда. Но язык будто прилип к нёбу. Даже ты не готова к тому, что будет, если поднимешь глаза, да, Грейнджер? Он откинулся назад, упираясь плечами в кресло, и прикрыл глаза. Только на секунду. Проклятье. Она начинала врастать в его день. В комнату. В воздух. И это становилось опасно, ведь ему хотелось большего. Она всё ещё не смотрела на Тео, даже когда он отпустил ее запястье. Но он чувствовал — с каждой секундой, она приближалась к этому решению. Как будто взгляд уже был на пути, просто немного запаздывал. И когда он оторвал глаза с её губ, она как раз поднимала свои. Не резко. Не смело. Так, как будто проверяла — можно ли. Их взгляды встретились. Осторожно. Как в комнате, где нельзя дышать слишком громко, чтобы ничего не спугнуть. — Грейнджер, — выдохнул он почти насмешливо, но без яда. И его голос был… мягким. Слишком мягким. Он это сам понял — и ему не понравилось. Она не ответила. Просто смотрела так, как будто искала что-то в его лице, в чертах, в линии скул, в полутени под глазами. И он позволил. Не пошевелился. Даже не моргнул. — Это… — Не старайся, — перебил он негромко. — Всё равно же не умеешь врать. Она хотела возразить. Взгляд вспыхнул — привычно, по-гриффиндорски. Но потом потух. И она кивнула. Теодор чуть склонился вперёд, подбородок на ладони, локоть на колене. Просто смотрел на неё. Как будто сейчас они играли в какую-то неозвученную игру, где проигрывает тот, кто первый поддастся. Тишина была вязкой. Но… не гнетущей. Она их обволакивала, оставляла без защиты. Он продолжал смотреть на неё. А потом вдруг ему чертовски захотелось попробовать. Внутри зудело от мысли, проверить и без того очевидное на действии. Тебе не понравится то, что будет дальше. Но он гнал прочь свой внутренний голос, который буквально кричал ему выстроить, мать его, дистанцию обратно. Ему было интересно. До мурашек интересно. До одержимости. Теодор, почти лениво, наклонился вперёд. Совсем чуть — но достаточно, чтобы её тело, словно забыв, как дышать, дернулось навстречу. Как будто этого было достаточно, чтобы сломать осторожную дистанцию. Как будто что-то внутри сказало «сейчас» — и она… подалась. Незаметно, почти неуловимо. Но подалась. Он чувствовал, как будто тянет струну: чуть сильнее — и она порвётся. Чуть слабее — и нота не прозвучит. И именно тогда, не торопясь, Тео протянул руку. Движение было выверенное, хищно-медленное — как у охотника, который знает: жертва уже почти сама прыгнула в ловушку. Пальцы скользнули за её плечо, так близко, что воздух между ними дрогнул — и… не коснулись. Не прикоснулись. Его пальцы замкнулись на тёплом стекле стакана, который стоял прямо позади её плеча, на краю столика. Нотт медленно вернулся в исходное положение, даже не взглянув на неё. Откинулся на спинку кресла и сделал глоток — спокойный, ленивый глоток. Гермиона — даже не сразу поняла, что произошло. Смотрела на то, как кадык опустился чуть нижу от глотка терпкого напитка. Но через секунду лицо её вспыхнуло. Щёки окрасились алым. Она поспешно отвела глаза, провела языком по нижней губе, будто пытаясь стереть с неё сам факт… ожидания. Она реально думала, что он поддался вперед чтобы поцеловать ее. И что самое худшее, она сделала то же самое, в ожидании! Тео сдержал улыбку от её очевидной реакции, но в его взгляде было всё. Я знаю. Ты хотела. Ты ждала. Он сделал еще один глоток и отставил стакан с выверенной небрежностью, будто всё происходящее — театр, а он играет по собственному сценарию. Ни одного лишнего движения. Никаких слов. Только едва заметный наклон головы — как у охотника, что уже сомкнул капкан. И всё тот же взгляд. Тот самый, от которого по спине пробегал холод, а по внутренностям — жар. Взгляд, будто не просто смотрел, а… знал. Всё. Он сделал это специально. Он ждал, когда она дрогнет. Знал, что она подастся — на какую-то долю секунды, но подастся. Знал, что в этом почти-движении будет больше откровения, чем в любом поцелуе. И дал ей — ровно столько, чтобы она осталась с этим. С этим недосказанным, с этим пульсом, бьющим в горле, с этим: «Ты хотела. А я — знал.» И вот теперь — он молчал. Потому что слова были лишними. Потому что напряжение в воздухе казалось куда громче любой фразы. Это была игра. Но слишком тонкая, слишком опасная. Он дёрнул за нитку — и она затрепетала. «А теперь, Грейнджер… посиди в этом. Что? Ты ведь сама хотела.» — будто говорил его взгляд. И всё бы ничего. Он был в этом чертовски хорош. Но, чёрт побери — сам чуть не сорвался. Подойти так близко — и не коснуться? Это было уже почти жестокостью. Для неё. И, как выяснилось — для себя тоже. Она оторвала взгляд первой. Не потому что захотела — просто иначе… сгорела бы. Пальцы сжали ткань свитера с такой силой, словно хватались за реальность перед смертельным падением. — Ты … невыносим, — сказала она наконец. Сухо. Но голос предательски дрогнул, обналичив реальные эмоции. Был слишком тихим, слишком настоящим. Он не ответил. Только уголок губ чуть дёрнулся. Его взгляд всё ещё держал её — без жалости, без отступлений. Гермиона встала. Медленно, как будто каждое движение — решение. Подошла к столу, будто просто за тем, чтобы забрать пустую кружку. Но не взяла её. Будто не понимала, как уйти из этой неловкости. Он хмыкнул, тихо, но она услышала. И это стало последней каплей. — Тебе нравится это, да? — воскликнула она, повернувшись и встретившись с ним взглядом. — Смотреть, как кто-то теряет … равновесие? Её подбородок упрямо взметнулся вверх, усугубляя ситуацию. И он, наконец, двинулся. Внутренний голос просто вопил, но он слал его. Хладнокровно затыкал матом, стараясь слышать лишь её. Медленно поднялся с пола следом, встал рядом, чуть ближе, чем позволительно. Так, чтобы воздух между ними стал плотным, ощутимым. Так, чтобы если она вдохнёт — вдохнула его. — Если честно, — сказал он тихо, — меня это всегда восхищало. Когда… кто-то стоит на краю… и даже не замечает, что я уже рядом. Она задержала дыхание, ведь он был слишком близко. Всё было слишком: его слова, дистанция между ними, её мысли. — И ты, Грейнджер, — продолжил он, — танцуешь на этом краю чертовски красиво. Она чуть повела плечами, как будто хотела что-то сказать. Но он уже смотрел ей в глаза — не как манипулятор. Не как охотник. А как человек, который больше не может держать дистанцию. Только один шаг. Один. Они замерли так близко, что казалось — малейшее движение, вздох, даже случайный жест — и мир сорвётся с петель. Теодор больше не улыбался. Лицо было серьёзным, взгляд — слишком прямым, слишком честным. Как будто впервые за долгое время он был здесь полностью, без масок и ядовитых реплик. Гермиона не двигалась. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно пыталась запомнить этот момент, ещё не решаясь признать его реальным. Он медленно, почти неощутимо наклонился чуть ближе. Остановился. Выдержал паузу, чтобы дать ей шанс уйти, отодвинуться, отвернуться. Но она не сделала этого. Она стояла, затаив дыхание. Ожидая. — Ты сейчас должна остановить меня, — прошептал он хрипло. — Пока ещё можешь. Она сглотнула, и её взгляд опустился на его губы. Это было достаточно красноречиво. — Что если я не хочу? — почти беззвучно отозвалась она. И тогда он не выдержал. Не грубо, не резко. Но чётко. Целеустремлённо. Он медленно поднял руку и осторожно коснулся кончиками пальцев её щеки — едва уловимо, едва ощутимо. Провёл линию до подбородка, приподняв её лицо чуть вверх, навстречу себе. Так как она задирала свой подбородок каждый раз, когда отстаивала свои границы. — Тогда, Грейнджер, — произнёс он тихо, с надрывом, которого она прежде никогда не слышала, — вся вина будет на тебе. И он накрыл её губы своими. Сначала почти осторожно, сдержанно — давая ей возможность отступить, даже сейчас. Но она не отстранилась. Она мягко, чуть неуверенно потянулась навстречу — и он перестал себя сдерживать. Поцелуй углубился, стал настойчивым, обжигающим. Он целовал её медленно, требовательно, вычеркивая все границы, которые они так долго и мучительно рисовали между собой. Каждое прикосновение его губ, каждое дыхание говорило об одном: «Ты моя, уже моя, даже если не понимаешь этого». А на деле… она не знала, как на деле, но не хотела сейчас об этом думать. Его ладонь скользнула ей на затылок, запуталась в волосах, притягивая ещё ближе. Она чуть вздрогнула от внезапного жара, но тут же ответила, растворяясь в этом безрассудном, безнадёжном и таком желанном поцелуе. Они отстранились медленно. Нехотя. Оба тяжело дышали, глаза потемнели, щёки горели. — Т-те… — начала она, но он тихо покачал головой, его палец, лежавший на её подбородке, настойчиво коснулся нижней губы. — Не сейчас, — голос его был низким и хриплым от напряжения. — Не порти. Она кивнула. Молча. Не желая нарушать эту почти болезненную, но такую правильную тишину. Они стояли так около минуты, глядя друг на друга, и оба знали, что теперь — ничто не будет прежним. Он первым решил отступить, но Гермиона, словно боясь потерять то единственное настоящее, что было между ними за всё это чёртово время, сама потянулась вперёд. Её пальцы коснулись воротника его рубашки — осторожно, почти робко, но так настойчиво, будто она не могла иначе. Она подняла глаза, и в этом взгляде было что-то такое уязвимое, что у него внутри оборвалось. Она сама потянулась к нему, сама накрыла его губы своими — неумело, немного неловко, но с таким искренним порывом, что он чуть не потерял голову от одного только осознания этого факта. Он замер на долю секунды, а потом не выдержал. Его ладонь легла на её талию, притягивая ближе, тело её оказалось прижатым к нему почти вплотную, и это ощущение — её мягкость, её уступчивость, её открытость выбили из него остатки самообладания, ударив куда-то глубоко в живот, вызывая волну такого желания, что он едва сдержал глухой стон. Гермиона прижалась к нему плотнее, неосознанно, инстинктивно, и он ощутил, как его накрывает волной горячего, опасного желания. Ещё немного — и всё, предел будет пройден. Проклятье, Грейнджер. Он сильнее сжал её талию, вдавливая пальцы в ткань одежды. Ещё немного, ещё один глупый вздох, одно её движение навстречу, и он переступит через себя, его не сдержит ничего. Останови меня сейчас, потому что я сам не смогу. — Грейнджер, подожди… Но она даже не дрогнула. Блядь, Гермиона, остановись. — Гермиона… — выдохнул он хрипло, почти умоляюще, отрываясь от её губ. Он заставил себя мягко, но твёрдо отстраниться, так чтобы она не ощутила грубости или резкости его жеста. Но внутри его буквально выворачивало наизнанку от этого усилия. Теодор тяжело дышал, взгляд был тёмным, обжигающим, наполненным таким острым желанием, что он сразу же чуть отвернулся, стараясь скрыть очевидное последствие её близости. Он не хотел, чтобы она видела, насколько опасно близок он был к потере контроля. С трудом собрав волю в кулак, он тихо произнёс: — Я не хочу, чтобы завтра утром ты пожалела об этом из-за минутной слабости. Она смутилась. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, дыхание её постепенно приходило в норму. И тут же покраснела, буквально за секунду, когда его слова, суть, дошли до неё. Гермиона понимала, о чём он и, Мерлин, она до жути засмущалась. Ведь Тео был прав… она выпила, неизвестно что будет завтра утром. И как потом смотреть ему в глаза…себе в глаза. Гермиона машинально сделала шаг назад, чуть пошатнувшись, медленно кивнула, явно принимая его слова за разумные и правильные. — Ты прав, я не знаю, что на меня… это… это… — Глинтвейн, — кивнул он серьезно, помогая ей избежать неловкости. Он легко коснулся её руки, прежде чем отойти на шаг. — Иди отдыхай, сегодня и так было достаточно… насыщенно — добавил он чуть тише, снова вернувшись к своему привычному сдержанному тону. Она нервно прикусила губу, кивнув, и Тео пожелав доброй ночи, развернулся, направляясь к лестнице в свою комнату, делая вид, что всё полностью под контролем. И только когда дверь комнаты закрылась за его спиной, Тео резко выдохнул. Доброй ночи, блядь, конечно. Ещё бы сладких снов пожелал — было бы в самый раз. Он взглянул вниз, оценивая масштабы своего собственного безумия, выругался сквозь зубы и решительно направился в душ, по пути схватив полотенце. Заклинание на дверь наложил не задумываясь — мощное, непроницаемое, чтобы никто, особенно Гермиона чёртова Грейнджер, никогда не узнал, что именно творилось в его голове, в его теле… и что он собирался с этим сделать. Второе заклинание — оглушающее — легло почти автоматически. На всякий случай. Он сдёрнул с себя одежду, бросил на пол небрежно, не задумываясь. Сейчас не до аккуратности. Совсем не до неё. Кабинка захлопнулась, и он резко включил воду — тёплую, почти горячую. Капли ударили по коже, скользнули по напряжённым мышцам плеч, по рёбрам, вниз по спине, повторяя очертания тела, и он на мгновение закрыл глаза, пытаясь унять бешеный пульс. Вода была тёплой, чуть обжигающей — почти как её дыхание несколько минут назад. Почти как её губы, когда она неумело, робко, но так отчаянно тянулась к нему навстречу. И он снова почувствовал, как жар волной скатывается по позвоночнику, заставляя его выругаться вполголоса. Его пальцы сами нашли правильный угол, сжимая крепче, чем следовало бы. Он выдохнул глухо, почти хрипло, отдаваясь на волю слишком живым, слишком горячим мыслям. Перед глазами вспыхивали картинки: её взгляд, её дрожащие пальцы на воротнике его рубашки, эти проклятые губы — мягкие, такие невинные, сведшие его с ума всего за несколько секунд. Его взгляд случайно упал на место, где два дня назад он случайно застал её в одном полотенце в памяти сразу же вспыхнула картина ее оголённых плеч, ног, ключиц, по которым неторопливо стекали капли воды с мокрых волос. Её лицо, стеснение и паника в глазах. Всё произошло слишком быстро. Слишком ярко. Слишком чертовски неправильно, чтобы он мог себя за это простить. Теодор ещё какое-то время стоял под водой, прислонившись лбом к прохладному запотевшему стеклу, ощущая, как дрожь медленно отпускает его тело. Вода стекала по лицу, смешивалась с дыханием, растекалась по его коже, вынуждая капитулировать даже мурашки. Пульс постепенно успокаивался, и он медленно выдохнул, прикрыв глаза, чувствуя, как исчезает горячечное напряжение. Но в голове по-прежнему звучал её голос, а на губах всё ещё горел привкус её поцелуя. И он понимал — что бы он ни делал, что бы ни говорил себе, пытаясь успокоиться, — черта пройдена.