Часть 24
23 июня 2025, 05:33Он проснулся как будто не спал вообще.
Не было этого нормального «между» — сна, забвения, отдыха.
Было: закрытые глаза, сжатые зубы, мысли, мысли, мысли, и снова она.
И снова её руки. Губы. Звук дыхания, как перед поцелуем. Вкус её кожи — хотя он не должен был знать, какой он, но, чёрт возьми, он предполагал.
Он выдохнул в потолок и закрыл лицо рукой.
— Заебись, — проговорил он себе. — Просто заебись.
Скатился.
Нет, не просто скатился — прыгнул вниз, выбрал траекторию, скорость и ещё, блядь, успел насладиться видом.
Теодор сел, будто изнутри что-то подбросило его вверх — нечто тревожное, не дающее ни уснуть, ни проснуться по-настоящему. Движение было резким, почти угрожающим, как реакция на опасность, которую чувствует тело, прежде чем разум осознает.
Локти упёрлись в колени, пальцы сцепились в замок — жёсткий, почти ритуальный, как привычка удерживать себя в сборке. Он смотрел в пол, не моргая, словно ждал, что там появится ответ. Дышал часто.
Глубоко. Как будто всю ночь гнался за кем-то сквозь сумерки, а на рассвете понял, что преследовал самого себя.
Так нельзя.
Нельзя было допустить, чтобы всё зашло так далеко.
Нельзя было поддаться — не снова.
Но он уже поддался.
Не впервые.
И, если быть с собой до конца честным — даже не пытался по-настоящему сопротивляться.
Он предпочитал не называть вещи своими именами.
Завуалировал под что угодно, лишь бы не называть все своими именами.
Прятал за полуулыбками и привычным тоном сарказма. Маскировал всё под проверку — её реакции, её границ, своей власти, «теоретического интереса» и прочего. Проверял как далеко она может зайти, в своем соблазнительно любопытном нутре.
Заткнись Теодор, самому не тошно?
А может, проверял, выдержит ли он сам.
Её взгляд. Её дыхание рядом. Её руки, которые касаются не только кожи — глубже.
Слишком глубоко.
Любое объяснение, кроме единственного правильного, было удобнее. Проще поверить в «влечение», чем признать — она уже стала его слабым местом. А слабости — это кровь в воде.
Он медленно выдохнул и провёл руками по лицу. Как будто хотел стереть с себя остатки сна. Остатки выбора. Остатки неё. Но она уже отпечаталась.
Где-то между рёбер.
Где уже не вытравить.
Он устало выдохнул, проведя рукой по затылку и взъерошил волосы на макушке. Взгляд задержался на её подарке, что лежал на тумбе.
Мысли о собрании хлынули в голову внезапно, как ушат ледяной воды — отрезвляюще, беспощадно.
Собрание.
Отец.
Кольцо.
То, что пульсировало жаром на его пальце, когда он его надевал. То, что связывало его кровью, древней магией и вечным осознанием: ты не принадлежишь себе.
В побегах от реальности в иллюзорно «нормальном» дне он почти забыл.
На миг.
На один этот прекрасный проклятый миг.
Как же, удобно, правда?
Прятаться в ней.
В её взгляде, в её дыхании, в этих поцелуях, которые сводили с ума не только телом, но и тем, что обещали.
Как будто это всё — его.
Как будто он может просто… захотеть — и иметь.
Быть с кем-то.
Целовать золотую девчонку из Гриффиндора и верить, что для него, Теодора Нотта, вообще возможна какая-то другая жизнь, кроме той, что уже прописана до самого конца.
Нет, не та это история.
Не та сказка, в которой чудовище становится человеком.
Он знал это с детства. Его учили этому — и болью, и молчанием, и кольцом из серебра, врезавшимися в кости и разум.
Он не жалел себя. Никогда.
Не ныл. Не цеплялся за мечты, которые были не про него.
Он не делал из себя жертву — он видел свою роль, как на ладони.
Да, ему было сложно. Да, внутри всё выло от желания. Но он смотрел на это ясно. Для него — нереально. Не потому что он «плохой». А потому что мир, в котором он живёт, не оставляет выбора. Для таких, как он, нет «просто любить».
Нет нормального утра после ненормальной ночи.
Он знал, чем всё это закончится, если он продолжит.
А значит — не продолжит.
А она…
Она была слишком настоящей.
Слишком свободной.
Слишком не из его мира.
Её дыхание всё ещё стояло у него в груди. Он ощущал, как под кожей что-то пульсирует невыносимо горячо. Как будто в него вложили новую слабость — и эта слабость имела её голос, её губы, её руки, осторожно касающиеся его шеи.
«Блядь…» — прошептал он, провёл ладонью по шее точно на том месте, которого вчера касались её руки.
Не мог не думать о ней.
Не получалось.
Не сейчас, Грейнджер…
Не в этой реальности, где через два дня он должен встать перед Тёмным Лордом, сохраняя на лице равнодушие и присягнуть ему в верности.
Чёрт… я видел… лизнула нижнюю губу так…
Где каждое слово, жест, взгляд может стать роковым.
Он сжал в руках пачку сигарет, которую ночью оставил под подушкой и чертыхнулся.
Ему нельзя было позволять себе желания.
Тем более такие.
Теодор встал, прошёлся по комнате, налил себе воды, но не пил. Просто смотрел на отражение в стекле. Будто хотел понять, кто на него смотрит.
Ты — трещишь по швам. Не снаружи. Внутри.
Хорошо, что она не видит его сейчас. Потому что он был жалким. Сбитым с толку. Сломанным — не заклятием, не физически, а изнутри.
Гермиона Грейнджер, вся эта правильность, вся эта вера в людей, в себя, в него — врезалась в него сильнее любого «Круцио».
Он резко сжал кулак — суставы хрустнули. И со всего размаху ударил по деревянной кромке комода.
Глухой стук. Вода в стакане дрогнула, как сцена, нарушенная его гневом.
— Соберись, — выдохнул он, сипло, но твёрдо. Глаза горели в полутьме, как у зверя, которого загнали, но который всё ещё рвётся в бой. — Ты должен это контролировать.
Но, чёрт возьми, вчера он не контролировал ничего.
Ни желаний.
Ни эмоций.
Ни того, как её губы дрожали, когда она коснулась его губ.
Остановиться тогда — было самым трудным, что он когда-либо делал. Если бы она посмотрела чуть ниже…
Он снова выругался.
Пронеслось в висках: «Ты же дал себе слово. Ни шагу ближе. Ни сантиметра.»
А потом в неё — и в себя — воткнул этот чёртов браслет. Руна защиты. От магии. От него самого.
Смешно, да?
А мне кажется, нихера уже не смешно.
Сначала спасти.
А потом сломать.
Именно это её ожидает, если он и дальше будет позволять ей стоять так близко.
Он провёл рукой по лицу, подошёл к креслу, где валялась рубашка, и накинул её. Нет, он не будет сегодня сидеть в комнате, так близко к ней и выстраивать стену. Бессмысленно. Он пойдёт в Большой зал, потому что она туда, скорее всего, не пойдёт.
Уж точно не сегодня.
Гермиона судорожно высушила волосы палочкой, отбрасывая пушистые пряди с лица, словно они мешали ей думать.
Она торопливо натянула серую обтягивающую кофту, запиналась на пуговицах у груди, натягивала серую юбку на ещё влажное от душа тело — лишь бы быстрее.
Выскользнуть. Не встретиться. Не пересечься взглядом.
Потому что, если она увидит его — всё снова вспыхнет.
Как вспыхнуло вчера.
И, возможно, стало бы чем-то… куда большим.
Чёрт.
Она не спала.
Совсем.
Просто лежала, глядя в потолок, прокручивая каждый его взгляд, каждое движение, каждый вдох, каждый выдох.
Снова и снова. До одержимости.
До жара, который никуда не делся даже утром.
Переодевшись ночью, она едва не провалилась сквозь землю. Потому что её бельё — промокло. От возбуждения.
Никогда раньше с ней такого не было.
Такого — от кого-то.
Что-то в их общении отличалось от того, что у нее было за весь ее скудный опыт отношений с Крамом на четвёртом курсе. Там было трепетно, мило, слегка наивно.
Сейчас было иначе. Совсем иначе.
И от одной только мысли об этом она заливалась краской, как будто тело предавало её с каждым днём всё сильнее.
Она стиснула зубы, зажмурилась, но сцены не уходили.
Гермиона хотела пойти в душ, остудить себя, смыть все, что засело глубоко в голове. Но испугалась: вдруг и он будет там. Этой мысли хватило, чтобы она переоделась в сухое белье и осталась в спальне —корчилась от этого состояния и мыслей до самого утра.
Сегодня, сразу после рассвета, она всё же забралась под горячую воду.
Слишком горячую.
Но всё, что могла чувствовать — это его ладони на своей талии, такие же горячие.
Его голос, пронзающий до мурашек.
Его губы. Его близость.
Нет.
Нет, чёрт возьми.
Так нельзя.
Она не может просто сидеть рядом с ним, делая вид, что ничего не произошло.
Потому что произошло.
Мерлин, еще как произошло.
И не только с телом.
Гермиона запихнула учебники в сумку с куда большей яростью, чем было нужно.
И, сделав глубокий вдох, решила:
Сегодня — завтрак в Большом зале.
Он туда не пойдёт. Слишком много народу, слишком рано, слишком не по-Ноттовски. Значит, они не встретятся. Уж точно не сегодня.
»…замена чистого компонента через кровь. Руна защиты возможна только при ритуальной изоляции…» Вычеркнуто.
»…кольцо нельзя просто снять. Оно держится через три канала: кровь, волю, имя…»
»…разрыв — не отрыв. Разрыв — вырезание. С болью. С отторжением.»
Он пододвинул к себе фолиант.
Старый, обугленный по краям, с обложкой, что давно потеряла цвет, но не — значение.
В его тяжёлом переплёте будто застыл воздух столетий, сквозь который время не прошло — оно вжалось в страницы, срослось с каждой волокнистой жилкой пергамента.
Теодор открыл его на нужной странице. Медленно, точно знал, что там, и всё же — будто впервые.
Запах старой магии ударил в нос — металлический, плотный, с привкусом чего-то древнего и чуждого.
Он читал.
Читал не как ученик, не как сын, не как наследник — а как человек, загнанный в угол.
Мысли дробились, текли вразнобой. Пульс бился в висках, но лицо оставалось спокойным.
Прошло время, прежде чем он устало потёр глаза и опёрся локтями о стол. Устал.
Закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.
И вдруг — её лицо.
Не лицо даже — движение. Момент.
Губы.
Её губы — тёплые, колеблющиеся, решившиеся.
Дыхание с привкусом глинтвейна и смелости. Ладони — на его шее. Легкие, будто она боялась спугнуть то, что уже случилось.
Веснушки под ресницами. Родинка — у ключицы, едва прикрытая тканью.
Трепет от огня.
Блики от камина, распластанные по полу, как напоминание.
И — самый последний миг.
Она замерла.
Впитывая его, вдыхая его. Как будто хотела запомнить на вкус.
Чёрт.
Он выдохнул — коротко, зло, как будто выдрал из себя эту картинку.
Пальцы вцепились в край стола. Мышцы — на пределе.
И именно в этот момент воздух дрогнул.
Где-то за спиной проступил оттенок.
Полутона. Тепло.
Контур.
Камин.
Диван с мягкой обивкой.
Ниша, вырастающая из ниоткуда, из самой памяти.
Та самая, что в гостиной.
Та самая, где она сидела, склонив голову, а он стоял перед ней, чувствуя, как рушится контроль.
Выручай-комната слышала.
Выручай-комната знала.
Знала, что ему было нужно не это — не книги, не ритуалы, не кровь.
А она.
— Нет, — вырвалось у него почти безысходно. Хрипло, едва слышно.
Он резко отодвинул стул и скрежет дерева по камню рассёк тишину. Поднялся, как будто хотел сбросить с себя наваждение.
Мысли — прочь. Воспоминания — прочь. Чувства… в засов.
Комната подчинилась.
Контур исчез.
Огонь — погас.
Гладкие стены снова стали серыми, строгими, привычными.
Он выпрямился, достал из кармана пачку сигарет и в привычной манере откинул крышку, перебирая большим пальцем сигареты. Пытался справиться и вернуть себе самообладание.
Но в глубине знал: что бы он себе ни говорил — магия ликовала от того, что узнала правду.
Он снова сел.
Сдвинул стул ближе, заскрипев ножками по камню, и потянул к себе фолиант.
На поверхности стола лежали: перо, подсохший чернильный пузырёк, несколько обрывков пергамента с записями, и его старый блокнот, чуть приоткрытый, как будто ждал продолжения.
Пальцы на автомате выровняли стопку, как будто в порядке предметов можно было навести порядок в голове.
Свет от единственной лампы падал косо, выхватывая бледность кожи на костяшках — напряжённые, побелевшие.
Он сцепил руки за затылком, откинулся на спинку. Несколько секунд — просто сидел, глядя в никуда.
А потом снова наклонился.
Час за часом он вчитывался.
Страницы хрустели под пальцами, старая пыль поднималась в воздух, въедаясь в кожу.
Он не замечал.
Переходил от главы к главе, от формулы к формуле. Иногда поднимал голову, постукивая ногтем по столу. Иногда — чертил невидимые линии пальцем на воздухе. То подперев висок, то покачиваясь на локтях. Сомнение — в каждом вдохе. Усталость — в движениях.
Но взгляд оставался настырным.
Теодор делал пометки на полях, вычеркивал, возвращался.
Один раз — даже перечеркнул собственную строчку с таким усилием, что пергамент чуть не треснул.
Что-то было не так.
Не сходилось.
Он нахмурился, отложил перо, закрыл глаза.
Медленно провёл рукой по лицу.
Выдох.
Время шло — беспощадное, как всегда.
Стены комнаты чуть потемнели, как будто воздух стал плотнее.
Тео ссутулился, потерев затёкшую шею. Веки наливались тяжестью, но он продолжал.
И вдруг — страница.
Просто ещё одна, зачитанная, с выцветшими строками. Но в ней что-то щёлкнуло.
Он напрягся, подвинулся ближе.
Пальцы подались вперёд, как будто сами нащупали важное.
Почерк на полях — неровный, будто писали в спешке. В списке компонентов — руна, которую он уже встречал. Только не здесь.
В фолианте? Нет.
В заметках…
Он выдернул блокнот, пролистал.
Да. Вот она. Старая зарисовка.
И комментарий сбоку, который он вычеркнул тогда:
«Связь с кровью можно не разрушить, но разорвать. Если источник — сам…»
Он замер, вчитываясь в эту строчку несколько раз. Потом медленно облокотился о спинку стула. Вцепился в край стола — не от страха. От концентрации.
Огонь внутри него — холодный, как лезвие.
Он нашел не просто упоминание.
Он нашел решение.
Тео начал вычерчивать формулу ритуала рядом. Пальцы двигались быстро. Глаза — блестели.
Всё сходилось. Не идеально — но сходилось.
Был шанс.
Опасный, да. Почти смертельный, но шанс.
Он снова посмотрел на кольцо, лежащее в тени фолианта.
Тёмное. Затаившееся.
И впервые за долгое время — он не чувствовал страха перед ним.
Он чувствовал ярость.
И решимость.
Сильнее, чем когда-либо.
Он записывал не в спешке — с точностью, будто чертил чертёж собственного выживания. Каждая буква — как вырезанная. Каждое слово — обдумано.
Тео знал: ошибёшься в деталях — и магия отзовётся болью.
Страницы потрёпанного блокнота чуть шершаво шуршали, когда он перевернул их до конца — к пустым листам.
Пальцы слабо дрожали, но он не отвлекался.
На пергамент лёг заголовок:
Ritualis Excisio (Отсекание).
И подписи с пояснениями, которые он выводил под заголовком:
«Закрытое пространство, нейтральное к родовой магии. (Выручай-комната. Запечатать вход своей кровью.)
Эмоциональная нейтральность.
Obsidianum cultellus — обсидиановый нож (поглощает магию, не проводит родовую память).
Перо феникса — не для магии, для баланса.
Предмет, хранящий след его отца. Письмо от отца подойдет. (Сжечь. Магия рода активируется от сгорания его печати.)
Кольцо. (Положить в центр круга. Не касаться во время ритуала.)
Кровь. Собственная. Ладонь, затем грудь.
Зеркало. (Для отражения имени, начертанного на лбу.)
Этапы ритуала (выписал подчёркнуто, чернила впились в бумагу)
Подтверждение родства.
— Произнеси имя рода трижды.
— Нанеси руны:
● На лоб — Memoria (память)
● На грудь — Sanguis (кровь)
● На ладонь — Actus (действие)
«Даже если рвёт изнутри — проговори вслух. Без этого магия не признает разрыв.»
Кровная жертва.
— Разрезать ладонь.
— Направить кровь в круг.
— Запустить формулу:
Excisio sanguinis. Ex hoc momento, nomen meum mihi.
«Повтори, пока не начнёт жечь в груди. Пока не ослабеют ноги. Это — отпечаток.»
Выжигание родовой воли.
— Сжечь письмо.
— Кольцо треснет, если ритуал прошёл. Если нет — оно впитается обратно.
Пометка рядом: "Умереть лучше, чем впустить его снова."
Теодор дописал последнее слово. Перо застыло, как кинжал, в его пальцах. На секунду — тишина. Будто сама комната затаила дыхание.
Он подул на пергамент.
Чернила неохотно бледнели, впитываясь в бумагу, как кровь в кожу.
Буквы пульсировали тьмой — ритуал узнал себя.
Он поднял взгляд.
Камень кольца лежал у края стола. Обсидиан чернел так густо, будто в нём клубилась пустота. Без глаз, без формы — но он смотрел.
Смотрел в него.
Теодор щёлкнул застёжку блокнота. Звук разрезал воздух, как нож. Он медленно выдохнул, будто изнутри вылетело нечто живое.
Внутри что-то сдвинулось.
Не решимость. Не страх.
Холод.
Стеклянное, чужое спокойствие — как в ту долю секунды, когда шаг уже сделан, а земля под ногами исчезла.
Это будет боль.
Это будет страх.
Это будет пустота — и, если повезёт, свобода. Что, впрочем, маловероятно.
Теодор дошёл до абзаца, выделенного чуть толще остального — «Последствия проведения ритуала».
Он отложил перо. Медленно.
Пальцы всё ещё касались древесины, как будто пытались нащупать что-то стабильное, твёрдое.
Он знал, что должен прочитать. Но в глубине души — ему было всё равно.
Потеря себя?
Смерть?
Он усмехнулся беззвучно.
А кем он был, чтобы терять себя?
Сколько лет он уже ходил в тени чужой воли, в чужой крови, под чужим именем?
Всё равно.
Взгляд скользнул по строкам — равнодушно, лениво, почти отрешённо.
Просто, чтобы знать.
— Потеря магической силы на срок до двух недель.
— Лихорадка, галлюцинации.
— Временная потеря моторики рук. «Вплоть до неконтролируемой тряски» — гласила подпись, добавленная от руки кем-то на полях фолианта.
— Частичная амнезия (возможна).
— Потеря связи с родовым поместьем.
— Формальное изгнание из рода.
Он остановился. На последнем.
Строка будто вспыхнула внутри него — «Изгнание из рода». Будто имя, которое он носил, пыталось удержаться за края.
Теодор смотрел, а затем выдохнул — медленно, хрипло.
Но я останусь собой. Единственным, кто решает, кем быть.
И впервые за долгое время — не было страха.
Ни в сердце, ни в крови, ни в мыслях.
Только тишина.
Глухая, как перед бурей.
Он медленно встал.
Стул заскрипел, деревянные ножки жалобно скользнули по каменному полу.
Теодор выпрямился — не как наследник, не как мальчишка, которого учили склонять голову перед традицией.
Как человек, выбравший — смерть, если придётся, но не цепи.
На краю стола — кольцо.
Серебро и обсидиан.
И в тот миг, будто услышав, оно дрогнуло.
Едва заметно.
Как зверь, что понял — хозяин больше не подчинится.
Он остался.
Сумерки уже ползли по стенам, как разлившееся чернило, и в этом было что-то правильное.
Оставаться. Закончить. Отточить.
Нотт закатал рукава, снова раскрыл блокнот и начал по нему чертить на полу пентакль. Тот самый, который в прошлый раз получился только с третьей попытки. Пару линий провёл слишком широко, один из углов исказился, а в одном случае он и вовсе закрыл глиф не той руной — и чуть не спалил всё помещение к чёртовой матери.
Он усмехнулся, склонившись над линией.
— Ну, рисование явно не моё, — пробормотал себе под нос, вычерчивая мелом линию.
Ещё раз встал на колени, подоткнув рукава, и склонился над пентаклем.
Пальцы двигались точно, без суеты — теперь каждое пересечение, каждая линия были вымерены почти машинально, без сомнений.
Проверил симметрию.
Застыл, прищурившись, как художник перед последним мазком.
Потом слегка надавил на одну из рунических точек, зафиксировал её чарой удержания. Только после этого выпрямился и подошёл к краю комнаты, которую использовал как хранилище, некий склад. Он очень надеялся найти там обсидиановый кинжал.
Стена вибрировала, будто отказывалась исполнять его волю.
Комната сопротивлялась.
Как будто сама магия чувствовала, что он требует слишком многого.
Теодор закрыл глаза, вспомнил кинжал — тот, что хранился в доме Ноттов, в дальнем отсеке за библиотекой в кабинете отца.
Кинжал, который никто не называл по имени, но все знали, что он есть.
Он не был просто оружием.
Он был ключом. И голосом крови.
Он сосредоточился, умолял, мысленно взывая к комнате, к её памяти, к тому, что она могла дать.
— Ты знаешь, что мне нужен он, — прошептал. — Не копия. Не символ. Настоящий.
Потребовалось около десяти минут уговоров, доводов, и правильно оформленных мыслей, прежде чем комната решилась.
Что-то дрогнуло.
Воздух сгустился, как перед грозой.
И из тени, из пустоты — медленно, тяжело — начал формироваться силуэт.
Теодор протянул руку.
Осторожно.
Почти с благоговением — как если бы это был не артефакт, а кусок собственной истории.
Холод.
Он прошёл от ладони до плеча, пробежал по позвоночнику, от напряжения.
Лезвие было таким тяжёлым, будто в нём лежал весь груз решений, которые ему ещё только предстоит принять.
Лезвие было не тем. Не высеченным из обсидиана.
Просто чёрное. Просто тупая копия.
Фальшивка.
Теодор выдохнул сквозь зубы.
Тихо, но с угрозой — будто удерживал ярость внутри, как пар под крышкой котла.
Он опустил взгляд на пентакль, выведенный час назад — и пнул мелок, разметивший край. Тот отпрыгнул и покатился к дальнему углу комнаты.
Хуй с ним.
Придётся искать настоящий кинжал самому.
Где-то в этом чёртовом мире он ещё существовал.
Он обернулся.
Быстро схватил то, что выдала ему комната — бесполезный, но визуально точный клинок.
Пальцы сжались на рукояти, как будто в этом хвате была последняя его стабильность.
Он устал.
Не просто физически — внутри всё гудело от вымотанности, как после затяжной дуэли, которую он не выбирал.
Выход. Нужен был просто выход.
Когда дверь, наконец, материализовалась в каменной стене, Теодор рванулся к ней, потянулся к ручке — и столкнулся.
Рывок.
Глухой звук.
Резкая боль пронзила его раньше, чем осознание.
Он отшатнулся назад, вскрикнув сквозь зубы. Рука взметнулась — кинжал вырвался из-за пояса, клинок соскользнул по его бедру.
Ткань разошлась.
Кровь выступила, мгновенно темнея.
И только потом в сознание ворвался — запах.
Тёплый, почти домашний. Для других, но не для него.
Корица.
Всё произошло слишком быстро. Настолько, что он даже не понял, что собственно произошло.
Он моргнул, распутывая происходящее.
Дверь ещё колебалась, отзвуком магии дрожала в воздухе.
А в проёме стояла она.
Взъерошенная, запыхавшаяся — практически влетела в комнату, когда та открылась. А по факту, влетела в него.
А он…
Стоял с ножом в руке, которым от столкновения с ней невольно порезал штанину, попутно оставляя на бедре кровавую рану. Достаточно глубокую, между прочим.
Она замерла, осознав, во что влетела.
А он стоял, тяжело дыша, сжав рукоять, и не знал, кого в этот момент ненавидит больше: её, комнату или себя.
— Мерлин… — выдохнула Гермиона, отступая назад.
Теодор стоял, не двигаясь, с чёрным кинжалом в руке, по которому стекала его кровь.
И выглядел он так, словно сейчас кого-нибудь прирежет.
— Я… ты… — она запнулась, взгляд метался между его лицом и рукоятью.
— Зачем тебе кинжал?
В её голосе было беспокойство, даже испуг.
Он скосил на неё взгляд. И на кинжал. Потом снова на неё.
— Резал вены. Каждый вечер так делаю. Прямо перед чаепитием.
Голос — сухой, как пергамент.
Она стояла в ступоре.
Проигнорировала его сарказм — или просто не услышала. Может, мозг всё ещё отказывался воспринимать картину перед ней как реальность.
Глаза медленно скользнули вниз. На ткань его брюк. Где багровое пятно уже расползалось по волокнам, неровным кругом. А потом — на клинок. Тонкий, тёмный, с еле заметным блеском на лезвии.
И кровь.
Она стекала по острию, вязкая и живая, капая вниз…
Раз.
Два.
Одна капля ударила рядом с его ботинком — слишком чётко, слишком громко.
Её дыхание сбилось.
Голос сорвался с губ шёпотом.
Она отступила на полшага, будто только сейчас поняла, во что именно врезалась.
— Это… это я? — она качнулась вперёд. — Я не хотела. Прости. Я не знала, что ты… что ты выходишь. Чёрт, Тео, прости, пожалуйста…
Слова сыпались бессвязные, как у человека, который пытается склеить разбитое стекло голыми руками.
Он усмехнулся. Безрадостно.
Медленно, как будто даже на это не хотелось тратить силы.
— Что ты здесь забыла?
Голос до невозможности уставший.
Как у человека, которого держит на ногах только злость.
— Ты… ты точно в порядке?.. Чёрт, кровь… я… Тео, её нужно остановить… — Гермиона шагнула ближе. Рука дрогнула в воздухе, словно хотела коснуться его бедра, откуда медленно просачивалась кровь, но застыла
— как будто кожа там могла обжечь.
Она лепетала — сбивчиво, виновато, сдавленно. Что-то вроде «я не знала», «не хотела», «прости».
А он… не слышал.
Будто звук огибал его, проносясь мимо.
Теодор Нотт стоял с той отстранённой тишиной, когда тело ещё здесь, а разум — уже наблюдает всё со стороны.
Медленно повернул голову.
— Это не ты, — выдохнул он глухо. Голос — севший, почти хриплый. — Это просто день такой.
Пауза.
Он опустил взгляд на кровь.
Потом снова на неё. Она не вписывалась, совершенно инородно смотрясь сейчас в этом мраке.
— Повторю вопрос. Что. Ты. Здесь. Забыла? — Каждое слово — будто с шипами.
Так, будто в тишине щёлкнули хлыстом.
Она чуть дёрнулась.
— Я… — Её голос дрогнул. Глаза забегали, как у человека, случайно оказавшегося на минном поле. — Я нашла руну, — выдохнула, словно рывком. — Ту, на браслете, что ты подарил. Это не просто руна… Это реальная, защитная. Я искала её весь вечер. Я…— Она сглотнула.
— Я просто хотела…
— Хотела что? Поблагодарить? За бесплатный проклятый бонус?
— Да! — выпалила она, и покраснела. — Ну… в каком-то смысле — да.
Он вскинул брови.
— Поблагодарить спонтанным влётом в грудь и порезом? Как мило. Не стоило, Грейнджер. Правда. Мой день и так был достаточно живописным.
Она стиснула пальцы в кулак и вскинула подбородок.
— Я не знала, что ты там! И я не знала, что ты… вот этим… — Она кивнула на кинжал, — …занимаешься!
— Да, — перебил он, хрипло. — Поблагодарила, отлично. А теперь, на выход.
В голосе была не просьба.
Приказ.
Жёсткий, как холодный металл.
Настолько прямой, что она вынужденно подняла взгляд. И столкнулась с его глазами.
Уставшими. Загнанными. Опасно тёмными.
— Ты истекаешь кровью! — вскинулась она, шагнув ближе. — Я не уйду, пока не обработаю. Даже не пытайся меня прогнать.
— Грейнджер… — Он выдохнул.
И медленно повернулся к стене, как будто надеялся, что она испарится, как дурной сон.
— Не прикасайся ко мне. Не лезь в то, чего не понимаешь. Это… не твоё дело. Он снова посмотрел на неё. — Или у тебя фетиш — спасать всех с разбитыми лицами и проклятым прошлым?
— О, прекрасно. Сарказм пошёл. Значит, не умираешь, — огрызнулась она, оттолкнув его и направившись в комнату. — Тогда садись. Или я тебя посажу.
В её голосе прозвучала нотка, которую он привык слышать на занятиях по ЗОТИ — уверенность. Без колебаний. Как будто она сейчас была не просто Гермиона. А кто-то, кто знал, что делать.
Он открыл рот, чтобы возразить.
И тут… передумал.
Пальцы сжались на рукоятке кинжала.
Он посмотрел на него, на кровь, на неё — и снова на кровь.
Потом выругался сквозь зубы.
— Салазар побери…
Сжав челюсти, прошёл мимо неё в Выручай— комнату.
Он устало опустился на стул, с видом человека, который, если сейчас ещё кто-нибудь скажет хоть слово, — ударит.
Может быть, не по лицу. Но словом — точно.
Сидел, упершись локтем в колено, а другой рукой зажав бедро.
— Ну давай, святой целитель, удиви меня.
Он пытался отшутиться, но голос прозвучал как стекло.
Он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться, и слишком злым, чтобы скрывать раздражение.
А она — просто подошла.
И тоже ничего не сказала.
Потому что впервые за весь вечер у них было нечто общее: оба были на пределе.
Гермиона открыла шкафчик, возникший у стены — Выручай-комната, как по команде, выдала всё нужное: склянки с зелёным и янтарным зельем, бинты, салфетки, мазь с запахом лаванды и… ножницы.
Она быстро проверила состав пузырьков, на автомате — как в боевых условиях. Пальцы дрожали, но не подрагивали. Она не позволяла.
Подойдя ближе, она остановилась перед ним.
— Снимай.
— …Что? — Теодор даже не сразу понял, о чём речь. Поднял голову, прищурился.
— Брюки. Мне нужно обработать рану. Или, хочешь, разрежу прямо на тебе? — буркнула она, поднимая те самые ножницы, и в голосе её было меньше стеснения, чем злости.
Он моргнул, переваренное услышанное. Потом… медленно вскинул брови.
И хрипло усмехнулся, глядя на неё снизу вверх:
— Грейнджер… если ты так хотела затащить меня в пустую комнату и раздеть — могла просто сказать.
Гермиона закатила глаза с такой силой, что, казалось, вот-вот свяжет его по рукам и ногам заклинанием.
— Мерлин, Нотт, хоть раз можешь быть человеком?
— Сейчас очень стараюсь. Видишь — не сопротивляюсь. Но если ты сорвёшь с меня штаны с таким лицом, боюсь, начнутся слухи.
— А если ты истечёшь кровью, слухов уже не будет.
— Всё так драматично, как я люблю.
Он всё-таки застонал — больше от усталости, чем от боли — и аккуратно расстегнул пряжку.
Гермиона закусила щеку, но промолчала.
Стояла — будто вкопанная — и смотрела, как он расстёгивает ремень. Пальцы у него были медленные, вымотанные, почти ленивые — и от этого всё выглядело вдвойне хуже. Он делал это не потому, что хотел. А потому что сдался.
Брюки сползли с хрустом ткани, и Гермиона не знала, куда себя деть.
Помощь предложить?
«Могу я… помочь?»
Мерлин, нет.
«Давай я…?»
Нет. Нет-нет-нет.
Любое слово — и на неё обрушится град сарказма, в котором можно утонуть.
Поэтому она молчала.
И это было ошибкой.
Потому что задержала взгляд.
На нём. На чёрных, простых боксерах, плотно обтягивающих его бёдра, с краем, чуть стянутым из-за движения. Она не хотела, правда.
Но взгляд зацепился и не отпускал.
Гермиона моргнула.
Раз.
И резко отвернулась, будто сама себя поймала за руку.
Щёки — запылали.
Так, что казалось, она сейчас сама себя подожжёт.
Сердце ударило в груди с глухим бум.
Боже, прекрати.
Она едва не уронила склянку, которую схватила просто чтобы что-то сделать.
Любое движение. Любой повод не стоять, как идиотка.
Схватила пузырёк с зельем, не глядя — и уставилась на этикетку так, будто она содержит формулу спасения мира. Судя по тишине, он не шевелился. А она не оборачивалась. И тишина между ними натягивалась, как струна.
Он сейчас что-то скажет.
И это будет невыносимо.
Но Тео молчал.
Решившись она сделала шаг. Потом ещё один.
И подошла почти вплотную, не поднимая глаз. Смотрела в пол, будто он — единственное безопасное место в этой комнате.
Но пол не помогал.
Порез Тео оказался глубже, чем она ожидала. Рваный, немного неровный — пару нитей ткани пропитались тёмной влагой и прилипли к коже.
Чёрт… должно же адски болеть.
И всё по моей вине.
Она сжала челюсть, чтобы не сказать вслух то, что итак было видно по глазам, по дрожащим пальцам, по тому, как она сжала ватку. Наклонилась, смочила вату. Провела по ране. Так аккуратно, словно совсем невесомо, лишь бы не причинить боль.
Он даже не вздрогнул.
Разумеется.
Он бы и с оторванной ногой не поморщился.
Ей, то и дело, приходилось распрямляться, каждые несколько секунд, чтобы выжать ватку, смочить, протереть.
Это было… неудобно.
И вот на очередном движении — с инерцией, с мыслями, сбившимися в единый пульс: «чисто, не больно, аккуратно» — она присела на корточки.
Инстинктивно. Просто — чтобы удобнее. Чтобы не сгорбиться. Руки заняты. Голова опущена. Полная концентрация — вся на том, как лучше очистить засохшую кровь у края пореза.
А потом…
— Грейнджер. Ты решила добить?
Голос.
Низкий. Опасно ровный.
Без капли сарказма.
Она застыла.
Как зверёныш, внезапно почувствовавший, что за ним наблюдают. Каждая мышца внутри — замерла.
А потом медленно, по чуть-чуть, в неё начала просачиваться догадка.
Понимание.
Голова медленно поднялась.
Их взгляды встретились.
Он смотрел вниз. Она — снизу-вверх.
Теодор сидел, чуть опираясь руками на бёдра, спина расслаблена, но в напряжении. А она — прямо перед ним. На корточках.
С рукой, сжимающей ватку, с коленями почти вплотную к его ногам.
Расстояние между ними было смешным.
Абсурдным.
Опасным.
Всё.
Абсолютно всё — было опасным.
Он молчал.
И это молчание было гораздо хуже слов.
Оно звенело в воздухе, как натянутая струна.
Она сглотнула, слишком громко.
— Я… просто так удобнее, — зачем-то пробормотала она. И голос её звучал слишком тихо.
Слишком неуверенно.
Как будто пыталась оправдаться перед самой собой.
Тео медленно подался вперед, наклонившись чуть ближе.
Совсем чуть.
Глаза прищурены. На губах — лёгкий изгиб. Ни улыбка, ни усмешка.
Что-то… опасное.
— Опасная фраза, Грейнджер, — прошептал он. — Особенно в такой позе.
Она подскочила, как ужаленная.
Ватка выпала из рук, шлёпнулась на пол.
Щёки горели как огонь.
А он наконец отвёл взгляд, позволив ей отдышаться.
Позволив ей остаться в живых.
— Тебе лучше стоя, — бросил он, уже более привычно-саркастично.
И всё.
Мир снова пошёл.
Но пульс — всё ещё где-то в горле.
Бляяяядь просто за что???
Только не это.
Только не сейчас.
Он даже не сразу понял, в какой момент всё стало настолько невыносимо.
Может, когда она присела.
Определенно, когда она присела.
Может, когда её дыхание — тёплое, неровное — коснулось кожи чуть выше колена.
А может, когда она подняла глаза.
Блядь да, именно!
Близко.
Слишком близко.
Он чувствовал её присутствие не просто кожей. Глубже..
Медленно вдохнул, стараясь успокоить дыхание и мысли, которые подкидывали ему развития событий иного характера.
Потом ещё раз.
И ещё.
Спокойно. Спокойно, блять…
Дыхание срывалось, как будто лёгкие больше не слушались.
Мысли путались, подкидывая одно и то же: её дыхание, её глаза, её руки — и слишком близко к его телу, к бедру, к коже, к…
Он втянул воздух чуть реже, чем хотелось, но Гермиона не заметила.
Считай, Нотт. Один, два, три…
Твою мать.
Он не верил в богов.
Никогда не верил.
Но сейчас…
Сейчас он умолял их всех — зло, почти истерично, с каким-то отчаянием на грани паники:
Просто пусть она не дышит так.
Не двигайся.
Не коснись случайно. Не приблизься на ещё миллиметр.
Я тебя прошу, Мерлин, хоть раз в жизни — пощади.
Он ощущал, как дрожь пробегает по спине.
Как пальцы предательски сжимаются в кулаки. Как мышцы на бёдрах каменеют, будто тело готовится к удару — или к чему-то совсем иному.
И он понимал: ещё немного — и ты не удержишься.
А если не удержишься — она это увидит.
И тогда…
Хуй знает, что тогда будет.
Ааааа суука!
Он подался чуть вперёд.
Совсем чуть — как будто тень решила дотронуться до света. Слова соскользнули с губ без усилий:
— Опасная фраза, Грейнджер. Особенно в такой позе.
Он видел, как она подскочила. Видел, как вспыхнули щёки.
И это было мучительно прекрасно.
Так прекрасно, что он почти застонал от облегчения, когда она отвела взгляд.
Он моргнул.
Медленно.
Позволил себе выдохнуть.
— Тебе лучше стоя, — буркнул он, уже с той самой маской.
Сарказм. Упрёк. Отстранённость.
Фальшивый якорь, пока ты тонешь.
А внутри — пустота и ярость.
Он едва не сорвался.
Гермиона подскочила, будто земля под ней внезапно стала горячей. Щёки — багровые. Взгляд — остекленелый. Ни одного слова.
Она резко развернулась, почти споткнувшись, и подошла к столу, где стояли склянки. Пальцы дрожали, когда она потянулась к зельям.
Одна склянка. Вторая. Пробка не открывается. Чёрт.
Она едва не выругалась вслух, когда чуть не уронила третью.
В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как зелье плещется внутри стекла. Даже её дыхание казалось слишком громким. Слишком живым на фоне него — неподвижного, мрачного, как камень на чьей-то могиле.
Гермиона вернулась молча.
На этот раз не садилась — встала сбоку, как медик перед раненным.
Ни взгляда. Ни звука.
Лишь рука, аккуратно сжавшая бинт, и другая — всё ещё дрожащая, с ваткой, пропитанной зельем.
Она дотронулась до раны — осторожно, почти нежно.
Тео не шевельнулся, но едва слышно зашипел.
Но она чувствовала, как под кожей у него пульсирует что-то сдерживаемое. Что-то тёмное.
Потом — бинт. Быстрый, уверенный.
Он наблюдал за ней снизу-вверх.
И молчал.
Она закончила. Завязала узел. Проверила, не слишком ли туго.
И лишь потом — отступила.
На шаг. На два.
Так, будто только сейчас вспомнила, как дышать.
— Всё. — Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, стараясь звучать ровно. — Перевязала. Тебе нужно следить за раной. Обрабатывать зельем пару дней, не позже. И не перегружать ногу.
Тео просто кивнул, будто отметил будничную информацию из книги.
— Принято, доктор Грейнджер.
— Не шути, — тихо сказала она.
Он ничего не ответил. Только поднялся, натянул брюки, всё ещё сдержанно, через стиснутые зубы — с тем же видом, с каким человек медленно влезает обратно в доспехи, зная, что следующий бой уже начался.
А она собирала склянки. Молча. Всё ещё не решаясь посмотреть ему в глаза.
И всё бы закончилось — почти, но взгляд упал на кинжал, что лежал на столе.
Гермиона остановилась.
Протянула к нему руку, но не взяла.
Слова вырвались сами —почти с упреком, но сдержанные:
— Зачем тебе этот кинжал? — Она глянула на него. — Что ты собирался делать?
Он застыл. Теодор и вправду думал, что получится отделаться от расспроса, но видимо не суждено.
Он резко повернул голову, встречаясь с её взглядом.
В его глазах — усталость, злость, и отчаянное нежелание снова объяснять то, что нельзя было объяснить.
— Ты же умная, Грейнджер, — выдохнул он устало, почти беззвучно. — Догадайся.
Но она не удержалась.
— Теодор… — голос прозвучал тише, чем она хотела, почти дрогнул. — Что ты собирался делать с этим кинжалом?
Он сразу поднял глаза.
В них мелькнуло всё — раздражение, усталость, напряжённая пауза, как перед провалом заклинания.
Он откинулся чуть назад, усмехнулся так, как умел только он — вгрызаясь этой усмешкой в любую надежду.
Он облокотился о стол, убрав руки в карманы.
Когда она заговорила, он медленно поднял голову. Усмешка скользнула по губам, но это был не юмор — это было оружие.
— Ну всё, Грейнджер. Поймала.
Он подался немного вперед, слега наклонив голову в бок.
— Самоубийственный кружок в Выручай-комнате. Ты как раз к открытию успела. У нас чай с ядом и бои на кинжалах по вторникам. Хочешь вступить?
— Перестань. — Она не отвела взгляда. — Я серьёзно.
Он усмехнулся шире, но в этом было что-то опасное. Как будто не он, а тень за его спиной произнесла следующее:
— А я — нет, Грейнджер.
Плавным движением он откинулся на спинку, закинув ногу на ногу, будто скучал.
— У тебя на лице жирным шрифтом: «раскопать чужие тайны, желательно с эксгумацией». Только не обижайся, если внутри окажется гниль.
— Тео.
Он запнулся.
Она называла его по имени не впервые — и всё же он никак не мог привыкнуть к тому, как оно звучало на её губах.
Словно не его. Словно не здесь.
Будто имя это не принадлежало тому, кем он стал, и касалось чего-то в нём такого, что давно должно было исчезнуть.
Это было странно. Инородно.
Как будто чужая рука осторожно касалась старого шрама — не причиняя боли, но напоминая, что он всё ещё там.
Она шагнула ближе — тихо, без угрозы, но настойчиво. Голос её больше не дрожал.
— Ты нашёл решение?
Он перестал двигаться, а может даже дышать.
Как будто время провалилось между их взглядами.
Медленно расправил плечи, не спуская с неё глаз. Манжет рукава оказался смят, и он машинально его поправил, будто пытался хоть что-то выровнять. Хоть что-то подчинить.
— Нет.
И через мгновение также холодно добавил:
— И даже если бы нашёл — это не твоё дело.
Она ничего не ответила, продолжая настойчиво резать его проницательным взглядом.
Он чуть склонил голову, как будто прислушивался к чему-то внутри.
А потом — выдох. Глухой, резкий, как будто он вытолкнул из себя не воздух, а признание, которое едва не прорвалось.
— Ты уверена, что хочешь это слышать? У тебя ещё есть шанс свернуть. Притвориться, что ничего не было.
—Перестань считать меня слабой. Я справлюсь и… я хочу знать.
Она ответила сразу, твёрже, чем он ожидал. Продолжила смотреть, выжидая.
Он сжал челюсть, желваки заиграли на скулах, будто сила воли теперь держалась исключительно на этом — на тишине, на последней грани.
А она вдруг сделала шаг.
Так тихо, что он даже не сразу заметил.
— Грейнджер… — Он не отводил взгляда, смотря ей прямо в глаза. — Не стоит лезть в это. Я не шучу. Себе бы я посоветовал то же самое, — выдохнул он с горькой усмешкой, — но, увы, я уже по горло в этом.
— Я хочу быть рядом, — вдруг призналась она, и он осёкся.
Воздух между ними сгустился, как перед грозой — вязкий, тягучий, насыщенный чем-то невыносимо близким.
Будто сама комната затаила дыхание, позволяя им дышать лишь этим — друг другом.
Его пальцы шевельнулись в карманах, нервный, почти незаметный жест — выдавший то, что он тщетно пытался удержать внутри.
Он смотрел на неё — в глаза, настойчиво, до боли.
А потом взгляд сорвался… ниже.
На губы.
И всё.
Всё, что он так долго удерживал под кожей, вспыхнуло с хищной, жгучей ясностью.
Мгновение — и в голове обнажилось желание. Необузданное. Слишком яркое.
То, что он не имел права чувствовать.
То, что с ней — было немыслимо.
И всё же — было.
Запретное.
И именно потому — такое пугающе притягательное.
В этот миг — что-то шевельнулось под их ногами.
Едва уловимое движение, словно сама комната отреагировала на напряжение между ними.
Из тишины, из пустоты, из той самой трещины, что возникла между его страхом и её решимостью — вырос ковёр.
Плавно, как вода, разлившаяся по полу. Мягкий. Тяжёлый.
До абсурда уютный.
Как будто магия, наблюдая в тени, решила подать знак: момент настал.
Он опустил взгляд, моргнул, будто надеясь, что это иллюзия — и хрипло усмехнулся сквозь дыхание:
— …Потрясающе.
Стоило его мыслям чуть ускользнуть в сторону потаённого, как комната сразу подкинула ему это.
— Ну конечно, — выдохнул он глухо, и голос прозвучал почти как рычание. — Вот только этого не хватало. Ковёр. Чёртов ковёр.
Лучше бы кинжал подкинула.
Он на мгновение закрыл глаза, будто надеялся, что, когда откроет — всё исчезнет.
Не исчезло.
— Осталось камин зажечь, — пробормотал он, уже едва слышно. — И плед накинуть. Тепло, уют, полное безумие.
Теодор закрыл глаза, медленно, почти обречённо. Как будто этим мог стереть реальность — перечеркнуть, отменить, отмотать назад.
Но, когда снова открыл их — она всё ещё стояла перед ним. И ковёр под ногами никуда не делся.
Гермиона застыла рядом, напряжённая, непонимающая.
Она насторожено смотрела под ноги, как будто оттуда могло прийти объяснение — зачем, почему, откуда взялся этот дурацкий, неуместно уютный ковёр.
Но объяснений не было.
А он…
Он знал.
Он знал, о чем он думал, перед тем как появился чёртов ковёр.
Тишина стала липкой. Вязкой.
Как перед грозой. Как перед катастрофой.
Тео сглотнул — медленно, с усилием, как будто внутри что-то застряло.
Желание.
Комната не отвечала на слова. Она слушала… глубже.
И докопалась до самого дна.
Он невесело выдохнул, взгляд потемнел. Медленно провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя выражение, которое уже не поддавалось контролю.
Подумать только, комната всё решила за него. За них.
Почему не диван? — мелькнула хищная мысль. И сам же себе ответил:
Потому что ковёр ближе к полу. Ближе к падению. Дальше падать уже некуда.
Он поднял на неё глаза — медленно, с той пугающей сосредоточенностью, будто весь мир свёлся к её лицу.
И больше ничего не было.
Ни комнаты, ни стен, ни магии.
Только она.
Тишина стала обволакивающей. Воздух между ними — как плотная ткань, которую можно разрезать только взглядом.
Один шаг — и она уже ближе. Ещё один. Он чувствует, как дрогнула её грудь от дыхания. Чувствует, как его собственное сердце отдаётся где-то в горле, слишком громко, слишком живо.
Одна секунда.
Вторая.
…и он сорвался.
Последний шаг — внешне спокойный, но внутри — как обвал мира, с грохотом, которого никто не услышал. Рука скользнула к её щеке — точно, бережно, будто он касался чего-то запретного, чего трогать нельзя… но хотелось слишком сильно. Пальцы замерли у скулы, подушечкой большого он едва ощутимо провёл по её коже — не лаская, исследуя.
— Ты все еще здесь, — тихо, почти шёпотом. Голос низкий, глухой, словно сдерживал в себе куда больше. — А должна уже бежать сломя голову.
Он склонился ближе, дыхание обожгло её кожу, губы замерли в сантиметре от жилки, что пульсировала на шее. Он не касался, пока нет — он ждал. Он мучительно, жадно, намеренно ждал.
Тео видел, как дрогнули её ресницы, чувствовал, как сердце билось у горла, и что-то в нём болезненно, яростно отзывалось.
И только когда она чуть подалась вперёд — так незаметно, что это могло показаться случайным, предательский вздох, который не успела сдержать…
Он поцеловал её.
Но это не был просто поцелуй.
Это было — обрушение.
Тихое, тягучее, будто под их ногами треснул воздух.
Губы встретились не спеша — но за этой медлительностью прятался голод, древний, хищный, тот, что зреет внутри долго и молча.
Он целовал её, как дышал бы, если бы только сейчас вырвался на поверхность, из глубины, где слишком долго не хватало кислорода.
Жадно.
Глубоко.
С нажимом, будто этим касанием он хотел стереть с неё всё, что было до него.
Каждое движение — выверенное, намеренное, словно он выжигал на её губах имя, которое не произносил вслух. И в этом поцелуе было всё: годы сдержанности, месяцы борьбы, дни, когда он смотрел и не прикасался.
Пальцы зарылись в её волосы. Он притянул её ближе, мягко, но в то же время требовательно. Вторая рука легла на талию — властно, уверенно, будто ставил точку: он здесь, он весь здесь, и уже не может — не хочет — уйти.
Он вёл её дальше. Направлял её в этот водоворот, не спеша.
Но и не спрашивая.
Теодор никогда не был мягким — но в этой тьме, освещённой только дыханием, он стал для неё единственным ориентиром. Единственным, за кем хотелось идти, даже если путь — шаткий, даже если под ногами рушится всё, что раньше называлось правильным.
Он скользнул губами к её щеке, вдоль скулы, к виску, словно отмечал — вот она, моя. уже не только словами, но кожей.
И от этого она дрогнула. Потому что не было больше воздуха. Не было больше границ.
Тео наклонился ближе, губами скользнул по краю её уха — медленно, почти лениво, и прошептал что-то низким, хрипловатым голосом, на долю секунды опаляя кожу дыханием, словно прикосновением жара.
Она не поняла слов.
Не расслышала.
И не пыталась, если признаться.
Потому что в этот момент всё остальное исчезло.
Мысли — растворились.
Страх — утонул.
Мир — исчез.
Остались только ощущения.
Его руки, его губы, его голос, распадающийся внутри неё эхом.
Он творил с ней то, чего она прежде не знала.
Никогда.
Не в прикосновениях, не в книгах.
Что-то запретное.
И такое бесконечно желанное, что она была готова гореть — только бы не выйти из этого огня.
Её губы были теплее, чем он запомнил.
Слаще.
Опаснее.
И стоило ему коснуться — по-настоящему, вкусить — как всё внутри сорвалось с цепи.
Он вовлёк её в поцелуй, такой манящий и глубокий, будто пытался забрать обратно каждый миг, когда делал вид, что не чувствует.
Каждую украденную мысль.
И вчерашнюю ночь, когда не спал, потому что представлял её.
Теодор нехотя оторвался от её губ, но не отпустил. Дышал тяжело, почти срываясь. Взгляд — потемневший, полный необузданного желания, хищный.
Он провёл кончиком носа вдоль её скулы, вдохнул запах волос, и едва слышно выдохнул.
Словно исповедь.
Словно бредил.
— Останови меня, Грейнджер, — выдохнул он, почти не касаясь её губ. — И я уйду.
Пауза.
— Наверное, — добавил он тихо и усмехнулся. Губы дрогнули, но в этом не было лёгкости.
Только нетерпение. Последний контроль.
А она… молчала.
Не от страха, нет.
Чертова Гриффиндорка, конечно не от страха.
От жара, подступающего к коже. От дыхания, которое сбивалось, как у тех, кто уже знает, что прыгнет.
Он слышал её сердцебиение. Чувствовал, как мелко вздрагивает грудь, почти касаясь его собственной.
Её молчание было не отказом.
Оно было согласием. Чертовым согласием, без слов. Без условий. Без спасения.
И он понял.
Гермиона не отступит.
Не спасёт их от ошибки. Не спасёт себя от него.
И в этом — вся она.
Та, что делает шаг вперёд, даже если знает, что под ногами уже трещит лёд.
Его рука скользнула под её свитер — неторопливо, намеренно, как будто он имел право изучить каждую линию. Пальцы прошлись вверх по её спине, приподнимая за собой ткань, и с каждым сантиметром — будто выжигали маршрут к тому, что теперь принадлежало только ему.
Теодор, несмотря на глубокие поцелуи, не торопился.
Он изучал.
Как читают заклинание на незнакомом языке — вслух, с нажимом, чтобы каждое слово отозвалось в теле.
И когда он коснулся застёжки её лифа, нежданно, но без колебаний, она едва вздрогнула.
От жара, от мурашек, что расползлись по коже, как разлитая магия. А он только усмехнулся — беззвучно, у самой её шеи. Он знал, что делает.
Он чувствовал её.
Гермиона потянулась ближе — он не позволил.
Он сдержал.
Придержал ровно на расстоянии касания бёдер.
Потому что в этом ритме решал он.
И пока она сгорала от его поцелуев и касаний, он старался быть холодно собранным снаружи — но внутри в нём бушевало то, что давно не имело выхода.
Ни с кем ранее.
— Последний шанс, слышишь? Я не шучу. — на выдохе произнес он с усмешкой на губах, заранее догадываясь об ответе. — Если не сделаешь шаг назад — меня уже ничто не остановит. Ни ты. Ни я сам.
Он не просил.
Он предупреждал.
Но в этом предупреждении было больше желания, чем в любом прикосновении.
Она не двинулась, не сделала шаг назад. Гермиона коснулась рукой его рубашки, отвечая на его поцелуй. И этого было достаточно.
Нотт провёл пальцами по её руке, медленно, по запястью, затем — вниз, по боковой стороне ладони.
А потом…
Мерлин.
Обе ладони слизеринца скользнули под её свитер.
Горячие, уверенные — они легли на талию, обжигая кожу прикосновением, в котором не было ни спешки, ни сомнений.
Теодор притянул её к себе резким, жадным движением. Как будто больше не мог терпеть эту чертову паузу между их телами. Он вжался в неё всем телом — плотно, так, что не осталось даже воздуха между ними.
И сразу же — поцеловал.
Его губы впивались в её — с нажимом, с нетерпением, с тем напряжением, что граничит уже не с сдержанностью, а с яростью желания.
Он вёл, он брал, он будто говорил этим поцелуем: ты останешься — и я не позволю тебе забыть это до конца жизни.
Её спина прогнулась под его хваткой, прижимая её сильнее к его телу.
Он чувствовал, как она дрожит — и это только распалило его.
Тео больше не был спокоен. Не был молчалив.
Он горел.
Впервые позволяя себе такое рядом с ней.
Поцелуй не прерывался. Наоборот — становился глубже, смазаннее от дыхания, которое уже не подчинялось разуму.
Его руки — они действовали так, будто знали её тело лучше, чем она сама. Одна — уверенная, быстрая — скользнула вверх по её спине, всё ещё под свитером, всё ещё обжигая кожу.
И в следующий миг пальцы нащупали застёжку.
Теодор расстегнул её лиф так легко, будто делал это уже тысячу раз.
Но именно с ней — в первый.
И оттого это было не просто действием — ритуалом желания.
При этом, он не отрывался от её губ ни на секунду.
И пока она терялась в этом поцелуе, вторая рука уже скользнула снизу — по плоскому животику, по дрожащей коже, выше — туда, где дрожь срасталась с пульсом.
Пальцы коснулись её груди.
Не колеблясь.
Он сжал её мягко, но требовательно, так, что она едва не выгнулась навстречу от непривычного горячего касания. Теодор поглаживал её грудь, мягко сжимая ладонью.
А когда подушечки пальцев коснулись соска — затвердевшего, чувствительного — из её горла сорвался тихий, сдавленный звук.
— Ой…
Он услышал.
И только сильнее притянул её к себе, будто это «ой» — единственное, чего он хотел.
А потом чуть отстранился, губы едва касались её щеки, дыхание неровное, губы влажные, и прошептал:
— Сними свитер. Или я продолжу — и ты забудешь, как говорить, — спокойным голосом.
Теодор не спрашивал.
Не предлагал.
Он требовал.
Гермиона посмотрела на него на мгновенье, дыхание сбивалось, губы дрожали.
— Это безумие, — прошептала она, пряча глаза под ресницами, которые, впрочем, особо не скрывали её стеснения.
— Да. — Его голос стал ниже. — Но оно, чёрт возьми, единственное, что когда-либо имело смысл.
Тео почти не двигался.
Только дышал — неровно, глубоко, словно внутри всё ещё сдерживал себя, но с каждой секундой сдержанности становилось всё меньше.
— Сними. Свитер. — Повторил он, чуть тише, но с тем же нажимом, словно каждое слово становилось приказом, в который невозможно не подчиниться.
Гермиона задержала взгляд на его губах, ведь смущение не позволяло ей поднять взгляд выше. Как и требование в его голосе не позволяло ей ослушаться.
Руки дрогнули.
Движения были неуверенными, стесненными, но от этого его глаза лишь потемнели.
Она стянула свитер через голову медленно, будто в замедленной съёмке.
Теплая ткань скользнула по коже, оставив после себя ещё большую дрожь, а в его взгляде — такой огонь, от которого стало жарко в самой комнате.
Он смотрел на неё — всей тяжестью своего внимания, так, будто разглядывал артефакт, который всегда был рядом, но только сейчас понял, насколько он невыносимо желанен.
— Умница, Грейнджер — выдохнул он низким голосом.
Ни капли благодарности.
Только удовлетворение.
Как у зверя, который чувствует, что добыча уже не сопротивляется.
Сделал шаг ближе — намеренно, ладони легли на её бёдра, скользнули вверх, охватывая талию, а затем — выше, обхватывая грудь с обеих сторон, уверенно, медленно, с нажимом, в котором читалось: теперь ты моя.
Она зашлась дыханием.
Но он только сильнее притянул её к себе — тело к телу, кожа к коже, и поцеловал её в шею — нежно, но так, будто каждое прикосновение было каплей, готовой превратиться в шторм.
Он жадно целовал её шею — медленно, влажно, с нажимом, словно оставлял пометки, чтобы потом не потерять. Поднимался влажными губами выше — к линии скулы.
Его руки всё ещё были на её груди, мягко сжимая и поглаживая её.
Он чувствовал, как её тело само тянется навстречу, как соски — острые, чувствительные — будто просят.
Он сжал один из них пальцами — медленно, чувственно, и в этот момент она издала звук.
Не стон, не крик.
Всхлип…?
Нежный, сдавленный, как будто она сама не ожидала от себя такого.
И вот тут — всё к чертям.
В голове сорвалось.
Бляяяяядь…
Грейнджер!
Если ты ещё раз издашь такой звук — я реально кончу, даже не войдя.
Идиотский, жалкий, смешной финал.
Он чуть отстранился, дыхание сорвалось, лоб прижался к её виску.
Тео выдохнул сдавленно, почти простонал сквозь зубы, криво усмехнулся— и даже не пытался скрыть, насколько с него сорвало к чёртям весь контроль.
— Если ты… — он целовал её снова, в уголок губ, — ещё хоть раз издашь такой звук…
Пауза. Его пальцы сжали её талию, на этот раз с чуть большим нажимом.
— Я обещаю, Грейнджер… Это будет не красиво. Это будет очень быстро. И я поржал бы, если бы не был в таком… чёртовом аду.
Он усмехнулся ей, заглядывая в глаза, но она лишь смотрела вниз, на его губы.
Румянец не отступал ни на секунду, и ему это чертовски нравилось.
— Посмотри на меня.
Голос — низкий, мягкий… но это не просьба.
Приказ.
Обёрнутый в бархат.
Чертовски притягательный.
Чертовски его.
У неё на миг перехватило дыхание.
Не могу, — мелькнуло в голове, сердце забилось в висках, пальцы дрожат, всё внутри гудит.
Но мысль даже не успела оформиться, как его пальцы уже коснулись её подбородка — нежно, но точно.
И вздёрнули вверх, встретившись с ней взглядом.
И этот взгляд…
«Мерлин.»
— Вот так, — прошептал он, голос стал ниже, словно натянутый трос. — Я хочу видеть, как ты…
Он не договорил.
Просто замер.
Его глаза не отрывались.
Теодор подался ближе, не касаясь, просто дыша ей в губы, заставляя чувствовать каждый миллиметр его, пылающего от желания, тела.
— Не прячься, Грейнджер, — выдохнул он. — Ты понятия не имеешь, насколько красиво это — видеть, как ты сгораешь. От желания.
И после этих слов его рука скользнула ниже.
Туда, где её тело уже отвечало ему — с предательской, оглушающей ясностью.
Пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, собирая ткань юбки в сжатую складку.
Движение уверенное, неторопливое, мучительно медленное в своей неизбежности. Он приподнял юбку вверх, обнажая её бёдра.
И на секунду замер, взгляд упал вниз.
Потом снова поднялся на неё — медленно, лениво, но в глазах уже пульсировало то, что не имело ничего общего со сдержанностью.
— Планируешь весь вечер прятаться за этим лифчиком? — голос хриплый, но с усмешкой. Он чуть склонил голову, и на губах мелькнула та самая улыбка.
Нотт провёл ладонью по её боку — от рёбер к груди, едва касаясь.
— Я, между прочим, уже её трогал, — его голос стал чуть ниже, почти шепот, но с той иронией, от которой у неё сжалось всё внутри.
— Обычно это… посерьёзнее, чем просто увидеть.
Он улыбнулся краем губ, не давя, не торопя, но в этой улыбке читалось: я могу быть добрым… если ты послушная.
— Ну же, Грейнджер, смелее, — он провёл пальцем по её бедру вверх, дразняще близко. — А может ты хочешь, чтобы это сделал я? — Пауза. Тишина, в которой она слышала только его дыхание. — Я не против, конечно. Просто не хотел отнимать у тебя право выбора.
Он провёл пальцами по её груди, вначале медленно, едва касаясь, но когда подушечки коснулись её соска — затвердевшего, чувствительного, он не сдержался.
Он сжал.
С нажимом.
В то же мгновение его рот прижался к её шее, целуя, кусая, требуя.
Она сладко застонала, прикусив губу от новых ярких ощущений, которые врезались в её мир как вспышка.
Теодор рвано рыкнул от возбуждения и ухватил её под ягодицами, поднял. Просто, резко, как будто вес её был ничтожен. Он усадил её на край стола, так, чтобы она сидела прямо перед ним, а сам устроился между её ног, раздвинув колени руками.
Скользнул выше по внешней части бёдер, приподнимая серую юбку и обнажая её ноги.
Губы — на её шее, на ключице, все ниже, ниже, пока он не коснулся языком ложбинки между грудей.
— Грейнджер… — выдохнул он, словно предупреждение, словно молитву, словно проклятие.
— Я не остановлюсь, слышишь? Даже если потолок обрушится — я не остановлюсь.
Он поднял глаза — в упор. И это был уже не Теодор, которого она знала.
Это был он — настоящий.
Живой. Горящий. Невозможный.
И всё это из-за неё.
Нотт придвинулся ближе, вплотную, и она почувствовала, как его тело заполняет собой всё пространство между её ног. И вместе с этим ощутила, как нечто твёрдое прижалось к ней, ухудшая ситуацию, которая итак была плачевной.
Смущение тут же пронеслось волной, лицо вспыхнуло с новой краской, заливая щеки румянцем.
Взгляд метнулся в сторону — куда угодно, только не на него.
Словно если не смотреть — не почувствуешь.
Но тело не лгало, оно выдавало её с потрохами.
Где-то внизу, под рёбрами, расплывалось тепло — странное, сладкое, глухо ноющее.
Оно пульсировало, жило своей жизнью, отзываясь на каждое его движение как на нечто запретно правильное.
Оно и было запретным. До этого момента.
Но в этом неправильном, в этой тишине между двумя сбившимися дыханиями, ей вдруг захотелось не спрятаться — а остаться.
Лениво оторвав губы от её шеи, его взгляд снова опустился на её грудь, теперь обнажённую, набухшую, чувствительную, едва прикрытую её рукой.
— Убери.
Прозвучало тихо, без приказа.
Она посмотрела на него с мольбой в глазах, но послушалась, медленно опустив руку. Она не знала куда положить её, и неловко схватилась за край стола.
— Так лучше.
Голос его стал грубее, и он уже не пытался скрыть, насколько в нем горит желание.
Теодор снова провёл кончиком языка по соску, но теперь медленно, задерживаясь, обводя, а затем втянул его в рот, нежно, но с нажимом, чувствуя, как её тело выгибается под ним.
Гермиона откликнулась стоном, и подалась немного вперед, сжимая рукой край стола до побледневших костяшек.
Теодор не давал её передохнуть, одна рука скользнула выше, легла на её спину, подтягивая ближе к себе. А вторая — скользнула по внутренней стороне бедра, бесстыже поднимаясь всё ближе к центру жара.
Он знал, что делает. Он чувствовал, как под его пальцами кожа покрывается мурашками.
Как её тело отзывается ещё до касания.
Пальцы добрались до края её белья (ну конечно, хлопчатые белые трусики, я и не ожидал другого) — тонкого, тёплого от тела.
Он остановился. Поднял на неё взгляд — тёмный, обжигающий, полный концентрации. Как будто спрашивал без слов, но при этом уже знал ответ. И, не отводя глаз, медленно оттянул край ткани в сторону, играючи, почти ласково, будто наслаждаясь её стеснением, смешанным с возбуждением.
Пальцы скользнули под бельё уверено, касаясь мягкой кожи.
Первые ощущения заставили член заныть в бешеном желании, и он, опустив руку вниз машинально расстегнул пуговицу и замок брюк, чтобы хоть как-то облегчить себе сдерживаемое мучение.
Горячо.
Скользко.
Мокро.
Чертовски мокро.
Гермиона давно намокла, еще до его откровенных касаний. На самом деле, хватило его голоса, его тона и взгляда, чтобы реакция дала о себе знать.
Она приглушённо вдохнула, короткий стон сорвался с губ от ощущения его пальцев там. Это было неправильно, стыдно и так желанно. Так лично, интимно.
Она инстинктивно чуть раздвинула бёдра — и это… сломало его к чёртовой матери.
Блядь.
Разум буквально вопил:
Грейнджер.
Ты ещё и двигаешься навстречу? Ну всё, пиздец.
Сдержанность покатилась к чертям.
Палец плавно скользнул по клитору, сорвав с её губ еще один бесстыдный стон. Тео довольно усмехнулся, продолжая поглаживать пальцем клитор, наблюдая за каждой её реакцией, а Гермиона прошептала что-то невнятное ровно перед тем как снова застонала.
Что-то из разряда «о Боже».
Именно.
Он обхватил её лицо ладонью — резко, но бережно, притянул к себе и впился в её губы.
Глубоко. С нажимом. С голодом.
А пальцы между её ног не остановились. Наоборот, двигались увереннее, лаская её теперь ближе неизбежному, словно нарочно водил по грани, не давая упасть, но и не позволяя забыться. Он осторожно водил пальцем от клитора до узкой щелочки, в которую так и хотелось войти. В чем он себе, впрочем, не отказал.
Теодор ввел в неё один палец и она застонала в его губы, широко раскрыв глаза от ощущений.
И всё это — под поцелуем.
Глубоким, тёплым, яростно-чувственным.
Внутри было горячо, и мокро, до безумия мокро.
«Ещё пару минут от силы…» мысленно успокаивал себя Тео, но это звучало жалко даже в его собственной голове.
Его палец осторожно входил в нее, стараясь проникать немного под углом. А она сладко стонала, поддаваясь бёдрами немного вперед, навстречу.
Дай ей дойти.
Ты же не животное, Нотт.
Не сейчас. Умоляю, не сейчас.
Блядь, но она такая тёплая… такая…
И она уже… да она… чёрт, она прям выгибается под рукой…
Очередной стон сорвался с её приоткрытых искусанных губ, и он взмолился:
Ёбаный Мерлин, не сейчас. Умоляю!
Бляяядь, думай о чем-то другом. Противном.
Уизел. Ебаный Уизел видел бы… Хуй ты её увидишь такой.
Не позволю.
Он выдохнул ей в губы, чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо — разгорячённое, приоткрытые влажные губы, глаза затуманены, смотрят прямо в его.
— Ты даже не представляешь, насколько ты… неприлично красивая, когда отпускаешь контроль.
И тут вдруг Гермиона сама потянулась к его губам, целуя с новой решимостью так, будто наконец позволила себе упасть в это безумие. Пальцы дрожали, но точно нашли дорогу — зарылись в его волосы, цепляясь, как за якорь.
Рука скользнула вниз к его груди, к пуговицам рубашки. И одна за другой, пуговицы сдавались под её пальцами, обнажая его торс — сухой, горячий, выточенный дисциплиной и сдержанностью.
Кожа под её ладонью жгла. Он был обжигающе тёплым, и от этого контраста её собственные пальцы — чуть прохладные, всё ещё взволнованные, казались ещё чувствительнее. Она провела ими по его крепкому животу, почти робко, так, будто изучала.
Он выдохнул в её губы, не разрывая поцелуй, усмехнувшись уголком губ. Как же ему нравилась её инициатива. Он чувствовал, как она борется с собой, как желание пробивается сквозь осторожность и опасение. А еще он чувствовал мурашки от её касаний, которые усугубляли «ситуацию» в штанах.
А Гермиона продолжала касаться его живота, всё ниже — до границы. Словно издеваясь над ним. И замерла, дыхание стало чаще, пальцы дрогнули, коснувшись края его брюк, но не отпрянули.
Он почувствовал это. И замер на миг, чувствуя, как скоро внутри него что-то взорвется от ожидания.
Тео реже ввёл палец, ловя такой желанный стон, чувствуя каждый её отклик, каждую сжимающуюся мышцу внутри, каждую перемену дыхания. Он глянул на неё и расплылся в улыбке. Он старался об этом не думать, но было невозможно.
Внутри неё так узко…
Он поднял глаза.
Грейнджер, ты даже не представляешь, как ты выглядишь.
Так чертовски красиво, что это мучение.
Пока она ещё отвечала на поцелуй, его рука не остановилась.
Первый палец уже настоячивее пробирался в нее, когда он решил ввести второй.
И как только он вошёл — Гермиона выгнулась, тело отозвалось рефлекторно, напряжённо. Он буквально прочувствовал, как вокруг его пальцев плотно сомкнулись мышцы.
С её губ снова сорвался стон, но он заметно отличался от предыдущих.
Он остановился.
Прервал поцелуй и посмотрел ей в глаза. Внимательно.
Молча.
Будто пытался что-то в ней прочесть. Что-то важное, что не должно быть упущено.
А она…
Смущённая, румяная, растрёпанная.
Прикусанная губа, взгляд чуть в сторону.
Что-то не так.
Не говори мне что ты…
Чёрт. Нет. Не может быть… то есть может, но…
Он не думал об этом. Реально не задумывался, хотя по сути, это было очевидным.
Тео слегка наклонился ближе, всё ещё глядя ей в глаза, голос низкий, тёплый, хриплый от напряжения:
— Я… правильно понимаю?
Молчание.
Её ресницы дрожат.
Дыхание — рваное, закусила губу.
Отвернулась.
И вдруг… кивок.
Еле заметный.
А потом голос, тихий, словно она сама до конца не верит, что это говорит вслух.
— Я… да… — прошептала она. До ужаса тихо.
Блядь.
Просто… блядь.
Жар пробежал от горла ровно до паха. Он буквально почувствовал, как член предательски дрогнул и дернулся от возбуждения прямо в трусах.
Ты издеваешься, Грейнджер?
Ты сейчас, прямо сейчас, вот ТАК — и «да»?
Ты была… ты… и это… чёрт, ты серьёзно?..
Первый.
Я. Первый.
Мерлин, мать твою, первый.
Нотт, соберись.
Не облажайся. Не накосячь.
От одного осознания только можно кончить…
Блядь…
Тео безумно хотел довести её до предела, до стонов, до тряски, до оргазма. Но нешуточное напряжение в трусах говорило о том, что если он увидит её, такую податливую, уязвимую и дрожащую под ним от оргазма, он кончит даже не начав. А он не может, не может не войти в неё. Он сойдет с ума. Он…
Я сдохну, просто сдохну…
Он закрыл глаза на секунду.
Пытался утихомирить внутреннюю бурю, глубоко вдыхая.
Не открывая глаз, Тео провёл рукой по её бедру, медленно, пальцы дрожали едва ощутимо.
Но он взял себя в руки.
Потому что сейчас он должен быть спокойным, собранным.
Тихим, сильным.
Её первым штормом.
Он ещё раз заглянул ей в глаза.
Пробежал глазами по губам, по шее, по вздымающейся груди. Поймав её взгляд смотрел в глаза, пару секунд.
Долго.
— Я тебя понял, — выдохнул он.
Голос стал ниже. Медленнее. Почти нежный.
Клянусь… я на грани.
Дай мне знак. Потому что если ты скажешь «нет» — я сдохну, но не остановлюсь.
Её дыхание ещё сбивалось, а тело дрожало не от страха — от перегретого напряжения, от ожидания. И волнения.
Теодор пододвинулся и подхватил её на руки.
Легко. Так, будто она весила меньше мысли.
Гермиона вздрогнула, уткнулась лбом в его шею, обвив руками, а он крепче прижал её к себе. Пальцы на пояснице, ладонь под бёдрами.
Лежа должно быть лучше.
Меньше боли. Меньше давления.
И можно сразу глубоко… блядь даже думать невыносимо…
Главное — не сделай ей больно, ублюдок.
Ты первый.
Ты, мать его, первый
суукааа…
Делай это так, чтобы она вспоминала без боли!
Он бережно опустил её на ковёр. Мягко.
Так, будто в его руках было что-то хрупкое, что могло разбиться от соприкосновения с полом.
Ковёр под ней мягко согрел спину, приятно тёплый, будто лежал возле камина несколько минут.
Тео сделал вдох, не отрывая взгляд от неё — всё в ней было настолько живым, что казалось: сейчас моргнешь — и она исчезнет.
Пальцы коснулись пояса брюк.
Резко сжал челюсть.
Соберись. Спокойно.
Он уверено расстегнул брюки, стянул их вместе с боксерами. Просто убрал всё лишнее между ними. Рубашка, буквально сорванная в нетерпении, полетела следом. Теперь он был полностью обнажён, и ничего не скрывал.
Он не отвёл взгляд, позволил себе видеть её реакцию.
Гермиона замерла. На долю секунды. На вдох.
Глаза — в его. Будто пыталась не смотреть ниже.
Он усмехнулся, заметив это.
Не смотри ниже, не смотри, не…
Она изо всех сил старалась удержать взгляд на его лице и не опустить ниже, но желание оказалось быстрее мыслей.
Взгляд скользнул ниже. На долю секунды, мельком, но этого хватило, чтобы всё увидеть.
Он стоял перед ней, как есть — вызов, напряжённая линия ключиц, сухая, подтянутая фигура, никакой нарочитой силы, только естественная, как у тех, кто привык выживать, а не позировать. Широкие плечи, крепкий торс и … совсем немного волос на лобке. А дальше…
Щёки её вспыхнули.
В горле пересохло.
В животе — тяжесть, будто сердце сдвинулось ниже.
Её пальцы невольно сжались на ковре, а во взгляде — восхищение, испуг, желание.
И что-то ещё.
Но она не отвела взгляда от его глаз.
Не в этот раз.
Её красноречивая реакция, которая выдала её с потрохами, ему заметно польстила. Тео чуть склонил голову, и в голосе прозвучала усмешка, всего одна фраза:
— Ну что, Грейнджер. Передумала?
Но сам уже знал ответ.
Она не убежит. Смелая Гриффиндорка.
— Всё хорошо, — голос его стал ниже, почти шёпот. Ни капли насмешки, ни остроты. Только мягкость — такая редкость в нём, оттого ещё более обезоруживающая.
Он опустился рядом, колени коснулись ковра — и воздух между ними сгустился, как перед грозой. Руки коснулись её колен, мягко надавив и раздвинув ноги. Она почувствовала себя безумно уязвимой перед ним, но не успела прожить это ощущение полноценно ведь он уже устроился между ее ног, склонился и поцеловал. Медленно. Не торопя ни себя, ни её.
Гермиона обхватила руками его спину, отвечая на нежный поцелуй, робко поглаживая его спину и плечи.
Мысль о том, что её руки показались такими маленькими на его спине, вызвала новую волну сладкой ноющей боли внизу живота.
Теодор продолжал ласкать её губы поцелуем, так, словно хотел оставить отпечаток каждого прикосновения. Словно знал, что она запомнит именно этот момент на всю жизнь.
Он был прямо между её ног, которые крепко сжимали его бёдра по бокам, то ли от желания, то ли от волнения. Но это было неважно, потому что жар и влага, с которыми столкнулся его стояк меж её бёдер, затмевала всё, о чем он мог сейчас думать.
Сам он давно уже был на пределе, но ради неё удерживал себя так, как никогда и ни с кем ранее.
Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть ей в глаза.
Голос хрипловатый, спокойный, несмотря на то, что внутри он сдерживал бурю.
— Я могу?
И в этом «могу» было не прошение.
Не сомнение.
Это был выбор. Данный ей.
Гермиона тут же вспыхнула и приобняв его за шею, притянула к себе. Она волновалась, ей было страшно и желанно одновременно. Она все еще не могла поверить, что все происходит в реальной жизни. Еще вчера она лежала у себя в спальне с мокрым бельем после слов Теодора, а сейчас она лежала под ним, уязвимо давая ему почувствовать ту самую влагу.
Но ей хотелось. Больше всего на свете ей сейчас хотелось его. Больше.
— Да, — прошептала она почти беззвучно, уткнувшись в его шею. Он не видел её глаз, но в голосе различалось желание. Вперемешку с волнением.
И этого было достаточно.
Достаточно, чтобы он переступил черту.
Теодор придвинулся ближе, чуть сильнее надавил бёдрами, заставляя её раскрыться ему — медленно, но безапелляционно. Его движения были точными, выверенными, как будто и здесь он держал всё под контролем — даже дыхание. Хотя так оно и было.
Он приподнялся, чтобы увидеть её глаза. Убедиться, что все в порядке. Утонуть в её взгляде, полным ожидания. И, наклонившись, поцеловал — глубоко, крепко, как будто хотел унести с собой всё, что могло причинить ей боль.
В этом поцелуе было всё: предупреждение, обещание, отчаянная нежность, которую он не осмеливался назвать вслух.
Теодор ничего не сказал про возможную боль.
Не предупредил, посчитав, что такой умной ведьме этот факт должен быть известен еще задолго, до сегодняшнего.
Он знал — она сильная. И сейчас она выбрала его. И это был не вопрос боли. Это был вопрос доверия.
И он постарается быть тем, кто этого доверия достоин.
Рука опустилась вниз, привычно сомкнувшись на разгоряченном от ожидания члене. Направив рукой головку ко входу Тео, не разрывая поцелуй ни на секунду, мягко надавил на половые губы, приоткрывая себе путь и проталкиваясь глубже в неё.
Гермиона успела лишь немного напрячься от непривычных ощущений внизу, как одним уверенным рывком, Тео толкнулся, входя в неё на всю длину, чем вызвал громкий всхлип.
В оглушительной тишине Выручай комнаты, её всхлип показался ему оглушительным.
Тео остановился, замер, не двигаясь, давая ей время привыкнуть к новым ощущениям. И себе, ведь внутри неё было горячо, и до почти до сладкой боли узко.
Тело Гермионы дрожало, дыхание сбилось, и он прервал поцелуй, скользнув губами к её щеке.
Там — где тонкая солёная капля уже скользила по коже.
Он поймал её губами — медленно, бережно, как будто хотел спрятать не только слезу, но и ту боль, что её вызвала.
— Я настолько плох, что ты уже плачешь? — выдохнул он у самого уха.
Голос — низкий, с оттенком тягучей насмешки, будто это не он только что затаил дыхание от страха причинить ей боль.
Гермиона слабо улыбнулась сквозь остатки смущения.
— Абсолютно, — прошептала она, уткнувшись лбом ему в висок.
Он хмыкнул, усмехнулся и эта усмешка переросла в улыбку. Она была мягче, чем когда-либо, и Гермиона улыбнулась ему в ответ.
Она потянулась к нему — и их губы встретились снова.
В поцелуе не было спешки. Только доверие. Только разрешение.
Теодор мягко двинулся в ней, чуть выходя и снова скользнув в неё глубже. Гермиона тихо зашипела, но не прервала поцелуй, напротив, чуть подалась бёдрами вперёд, желая поскорее избавиться от больных ощущений.
Это движение, такое робкое, но уверенное, буквально снесло крышу у Тео и он не сдержал стона, предательски сорвавшегося с губ. Двинулся снова, вводя в неё член аккуратно, но увереннее.
Плавно входил, двигаясь в одном ритме, в котором ей было комфортно, но с каждым разом глубже.
И похоже, боль отступила, потому как Гермиона обвила его шею руками, мягко отвечая на поцелуй — уже без присущей ей сдержанности. Потому как её язычок скользнул по его нижней губе, ноги чуть расслабились, как будто тело наконец приняло его полностью, доверившись ему в действиях.
Она приобняла, стараясь прижаться к нему всем телом и тихо застонала, когда Тео снова ввёл в неё член до основания.
Хлюпающий хлопок, с которым он вошёл, вогнал её в краску, но судя по вздоху Теодора лишь накалил его возбуждение.
Странное чувство полной наполненности было маняще возбуждающим и непривычным, но Гермиона поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он отдалялся.
Чтобы выходил.
Будто почувствовав её мысли, Теодор начал входить резже, направляя головку члена под углом снизу-вверх, чуть сильнее надавливая на неё изнутри, отчего она непроизвольно выгибалась ему навстречу, ловя приятную волну накатившего возбуждения с примесью непонятного, но безумно приятного, ощущения в животе.
Он обнял девушку одной рукой, когда она прогнулась в пояснице, и прижимая к себе вошел резко, сорвав с губ прерывистый стон.
Гермиона дрожала, мягкая натянутая кожа её половых губок буквально сжималась вокруг его члена, вызывая безумные ощущения и пульсацию еле сдерживаемого возбуждения. Тео входил в неё снова и снова, всё еще удерживая себя в темпе, но и этого было достаточно для того, чтобы дойти до пика.
Он уже балансировал на грани, и, оторвавшись от её губ, медленно приподнялся — чтобы увидеть её всю, такую растрёпанную, румяную, с полузакрытыми глазами и хватающую воздух приоткрытыми губами, будто запечатывая этот миг в памяти.
Очередной резкий толчок, взгляд непроизвольно скользнул вниз, где его лобок упирался в её покрасневший от крови клитор, и он не выдержал.
С его губ сорвался стон, граничащий с рыком, дрожь разлилась по всему телу, он прижал её к себе и кончил, чувствуя, как мышцы её влагалища до абсурда плотно сжимают его член, который сокращался в напряжении.
Чтобы не нарушить о хрупкое, что между ними произошло, он поспешно склонился к ней, приобняв и потянув за подбородок ближе к себе поцеловал в губы, нежно, мягко, словно просил прощения.
Гермиона отвечала на его поцелуи уже не испытывая того же стеснения, ей нравилось, до ужаса сильно нравилось, как он прихватывал губами её нижнюю губу.
Вдруг она почувствовала, как он коснулся её лобка, и прошелся к клитору, чуть надавливая пальцами на него. С губ сорвался стон, который Тео перехватил поцелуем, и не давая ей возможности прийти в себя вошел в неё двумя пальцами.
Гермиона открыто застонала, вздрогнув от нового ощущения наполненности, а он продолжил входить в неё, заметно быстрее, чем он делал это минутой ранее. Подушечками пальцев он касался верхней поверхности внутри, отчего Гермиона почувствовала навязчивую щекотку, от которой было невозможно не заёрзать.
— Тщщ, тише тише, — мягко произнес он, заглядывая ей в глаза, упиваясь её несдерживаемой реакцией.
Большой палец лёг на клитор, мягко массируя его, в то время как оба пальца входили в неё, не давая ни секунды чтобы расслабиться и вдохнуть. Она прикусывала губу, стонала, и кое-как отвечала на его поцелуи, ощущая, как внутри разливается какое-то сильное неконтролируемое чувство.
Гермиона не понимала, что чувствует, и не успела смутиться, потому что внутри неё резко разлилось такое сладкое тянущее ощущение, что она полностью подалась навстречу его пальцам и задрожала. Сладкие стоны, вперемешку с всхлипами, влажные волосы, прилипшие к щеке и затуманенный, полный настоящего желания взгляд.
Именно это будет ему сниться на протяжении следующих ночей.
Из коротких раздумий вывело то, что Гермиона вздрогнула всем телом, протяжно застонала, закусив губу настолько, что Тео обеспокоился как бы не пошла кровь, и вздрогнула ещё раз так сильно, что вырвалась из-под его рук, подрагивая с бешено колотившемся сердцем. Она кончила, очевидно первый раз в своей жизни, и Тео готов был поклясться Салазаром, что он готов часами напролет доводить её до оргазма снова и снова.
Первым делом он опустился рядом — резко, почти с надрывом, наконец позволив себе расслабиться.
И сразу же — обхватил её рукой и прижал к себе, так крепко, словно боялся, что стоит моргнуть — и всё исчезнет.
Она. Эта комната. Их дыхание, ещё не стихшее после бури.
Тёплый ковёр под спиной, неуместно мягкий — всё казалось иллюзией, зыбкой, хрупкой, как наваждение.
А под ними, глубже, будто в самом основании пространства, начерченная мелом, пентаграмма.
Тёмная, молчаливая, почти стертая их страстью.
Еще около получаса Теодор поглаживал Гермиону по волосам, слушая её успокоившееся дыхание у него на груди. Ему даже показалось, что она уснула, выбившись из сил.
Никто из них так и не решился нарушить тишину, не зная, что с этим всем делать дальше.
Он лежал в Выручай комнате, на абсурдно-уютном ковре, наблюдая за тем, как плавно вздымается и опускается её грудь, укрытая его белой рубашкой. Часть формы Слизерина. И позволил себе тихо улыбнуться.
Тео запретил себе думать. Буквально. Он лежал, прижимая к груди гриффиндорку, а рубашке слизеринца и смотрел в потолок,даже не предполагая, что будет завтра.
Но знал одно: если это — ошибка, то, чёрт возьми, это была самая живая ошибка в его жизни, которую он бы повторял снова и снова.
***
Большой зал, утро. Погода за окнами обещала нормальный день. Не в смысле хорошей погоды — в смысле того, что хоть что-то в этом долбаном мире будет под контролем. Например, завтрак. Теодор сделав глубокий вдох ещё у входа, прошёл вдоль общего на время каникул стола с выражением лица, которое говорило: мне вообще всё равно. Он был сонным и ему совершенно не хотелось есть, но тут было безопасно, чтобы скоротать утро, ведь тут не будет её. Ученики сидели по линейке, и он сел на следующее пустующее место — не в центре, , а где-то в «зоне покоя» — по его внутренней геометрии это был угол, где не задают вопросов. До тех пор, пока он не поднял глаза. И мир — прекрасно, смачно, громко — не пошёл к чертям. Гермиона Грейнджер. Сидит. Прямо напротив. Живая, настоящая, не фантом из его ночных видений. Слегка растрёпана, будто сушила волосы в спешке. Тонкая тень усталости под глазами. И… эта чёртова губа. Прикушенная. Она тоже его увидела. И вот теперь они оба сидят. Как два совершенно нормальных ученика, разделяющих утреннюю трапезу. Только вот воздух между ними был такой плотный, что им можно было бы вырезать руну, и она бы начала работать. Он застыл с вилкой в руке. Чистый фарс. Один миг — и он уже слышал в голове внутренний мат, вперемешку с ироничным: Ну конечно. А ты думал, спрячешься? «Охуенно» — пронеслось у него в мыслях, и он кивнул в знак приветствия. Она что, специально?.. Нет. Не могла же. Хотя… Гермиона в этот момент медленно поднесла и откусила кусочек тоста. Глядя мимо него, стараясь выглядеть максимально непринужденно. Еще один взгляд куда-то за его плечо. Или в тарелку. Или в параллельную вселенную, где она не почти поцеловала слизеринца у камина. Они ели. Медленно. Осторожно. Словно вилки — это артефакты, которые могут детонировать при неправильном наклоне. Он услышал, как её ложка звенит о чашку. Ритмично, чуть дрожащей рукой. Он не подал виду. Хотя видел каждую грёбаную деталь. Когда Гермиона сделала глоток кофе, он даже не смотрел — он чувствовал. Слишком горячо, слишком резко — она чуть не поперхнулась, но стойко сглотнула и вытерла губы салфеткой, как будто пытаясь стереть вчерашнюю ночь. Неловкость была такой масштабной, что, казалось, даже Призрак Когтеврана — Серая Леди — решил обойти этот стол стороной. И вот наконец — первый шаг капитуляции. Она резко отодвинула скамью, даже не закончив завтрак. Он услышал это скольжение дерева по полу слишком отчётливо. Она коротко попрощалась со всеми и быстро прошла к выходу. Конечно же не оглядываясь. Библиотека. Конечно. Куда же ещё бежать от последствий? Он проводил её взглядом и снова опустил глаза в тарелку. Овсянка с ложки плюхнулась обратно в тарелку. Великолепное начало дня. Просто охуенно. Гермиона шагала быстро. Почти бежала, хотя и старалась выглядеть собранно. Шарф сбился на плечах, волосы снова чуть завились от влажности в коридорах. Она то и дело бросала взгляд на стены — будто опасаясь, что он выйдет из поворота. Конечно, не шёл. Гермиона свернула в библиотеку, шаг ускорялся почти на инстинктах. Она нырнула между стеллажами, как в спасительный кокон, и только там — наконец позволила себе выдохнуть. Тихо, прерывисто, будто всё утро держала воздух в груди. Привычным маршрутом, не глядя по сторонам, она дошла до самого дальнего столика. Тот, что прятался в тени высоких шкафов, почти у границы запретной секции. Там редко сидели другие. Там всегда было тише, чем где бы то ни было в Хогвартсе. Стол стоял у самого окна, под которым старая стеклянная рама рассекала свет на полосы — он ложился косо, мягко скользя по деревянной поверхности и дразня мелкие пылинки в воздухе. Тонкий, пыльный свет. Как будто мир замер. Она опустилась на стул, и её плечи, наконец, расслабились. Сердце всё ещё стучало с перебоями, будто за ней гналось нечто невидимое. От себя не убежишь, — пронеслось у него в голове и она обреченно вздохнула. Руки машинально скользнули в сумку, нащупав нужный учебник. Она раскрыла «Трансфигурацию» и решила начать с повторения. Но глаза лишь скользили мимо строк. Слова теряли смысл, превращались в белый шум. Она всё ещё чувствовала его пальцы на себе. Его дыхание. Его взгляд. То, что было — и то, что могло бы быть. Она вздрогнула и отложила перо. Мозг отказывался сотрудничать. Серебряный браслет с изумрудом лежал на коже легко, почти невесомо — как обещание, данное шёпотом. Она не снимала его с прошлого вечера. Несколько раз — посреди ночи, в полусне — ловила себя на том, что пальцы ищут металл, скользят по нему медленно, будто касаясь чьего-то следа. Словно проверяя: это было? Это всё ещё здесь? Изумруд казался чуть теплее, чем должен быть. Наверное, просто показалось. Или от прикосновений. Или… Нет. Она не дала мысли оформиться. Прогнала, как прогоняют пламя рукой — слишком резко, чтобы не обжечься. Свет из окна, ломаясь через стекло, скользнул по её руке, зацепив драгоценный камень. И вдруг — что-то мелькнуло внутри. Отблеск? Нет. Она замерла. Медленно, почти опасаясь спугнуть видение, она повернула запястье, позволяя свету скользнуть по камню под другим углом. Изумруд вспыхнул глубже — будто вдохнул. И тогда она увидела. Внутри, под сверкающей поверхностью, там, где раньше было лишь зелёное стекло глубины, проступил узор. Тонкий, словно вытканный из света. Идеально выверенные линии — геометрия, в которой не было ни капли случайности. Он двигался. Или ей показалось? Нет… скорее жил, дышал под хрустальной пленкой камня. Сначала — мысль: просто декоративная гравировка. Но затем — холодок. Руна. Сложная. Скрытая, как будто специально спрятанная за гранью обычного взгляда. Будто кому-то очень не хотелось, чтобы её увидели. И теперь она не могла отвести взгляд. Гермиона затаила дыхание. Это был не просто подарок. Что-то в нём… говорило о большем. Гораздо большем. Она невольно нахмурилась, в уме выискивая обрывки вчерашнего разговора. «Браслет защитит… насколько возможно.» И следом — как вспышка, хрипловатый голос, обрамлённый его вечным раздражением: «Даже если ты — дура, которая лезет туда, куда не стоит.» Уголки её губ чуть дрогнули. Это и было его «заботой» — резкой, неловкой, как рубленый лёд. Но настоящей. И от этой мысли внутри потеплело. Нет, сейчас не время. Она отогнала эмоции. Браслет. Руна. Гермиона приблизила запястье к глазам, снова прищурилась: в глубине изумруда, точно в замёрзшей капле воды, проступал узор. Не сразу, только когда свет из окна скользнул под нужным углом. Точно руна, но какая? Рука уже машинально тянулась к сумке. Старый справочник по базовой рунологии. Потёртая обложка, привычный хруст страниц. Она раскрыла его, пробежалась глазами по списку знаков, по алфавитному указателю — ничего. Перевернула страницу. Потом ещё одну. Потом пролистала половину. Пусто. Ни намёка. Сначала это её разозлило. Потом — встревожило. Это не была руна из базового курса. Не из тех, что используют на уроках. Не из тех, что первокурсники чертят на пергаменте. Она нахмурилась, вдруг осознав, насколько серьёзно это может быть. Насколько серьёзен был он. Гермиона выдохнула, откинулась на спинку стула. Мозг пытался найти оправдание. Может, просто древняя, может, забытая, может… может он даже не увидел руну? Ведь и она сама разглядела ее только под определенным углом и под солнечным светом. Нет. Это был Теодор Нотт. Он знал, что делает. Она накрутила на палец прядь волос. Завиток пружинисто расправился, как только она его отпустила. Надо проверить. Справочник бессилен — значит, нужно копнуть глубже. Гермиона отодвинула книгу, встала и шагнула между стеллажами. Куда дальше по рядам — ближе к затенённым полкам, туда, где хранились более серьёзные труды. Где страницы пахли пылью, чернилами и тайной.***
Выручай-комната встретила его сдержанным полумраком и сухим запахом старых пергаментов, пыли и чего-то металлического — как будто магия здесь приживалась не сразу, неохотно, с шипением и искрой. Он вошёл в знакомую комнату молча, не произнося мысленно ни просьбы, ни цели — только ощущение под кожей, только необходимость. И этого было достаточно. Обычно. Сегодня же ему все же пришлось немного мысленно обозначить цель, хоть он и не придал этому значения, ведь такое порой случалось. Комната вытянулась вглубь: узкий стол, два кресла. Несколько массивных шкафов, набитых всевозможными старыми фолиантами, парили прямо под потолком, придавая комнате атмосферу тёмную и загадочную. Каменная плита, все еще покрытая знаками с прошлого ритуала, хранила в себе отголоски былых неудачных попыток. В углу стоял массивный сундук, запертый, будто охраняемый самим воздухом. Всё было там, как он оставил почти неделю назад. Он подошёл к массивному столу из тёмного, как ночь, дуба — с прожилками, будто молнии застыли в древесине. Никаких лишних предметов, все было так, как он оставил в последний раз. Пальцы скользнули по отполированной поверхности, точно касаясь старого воспоминания. Стул заскрипел, когда он медленно отодвинул его и опустился, без спешки. Блокнот лежал на столе. Потрёпанный, с облупившимся гербом на обложке, тканью, что помнила холод пальцев и запах чернил. Он щёлкнул тугую кожаную застёжку, и звук будто отозвался в комнате. Открыл на нужной странице — почти в середине. Почерк был его. Нервный, но в то же время до ужаса аккуратный. Строчки сужались к правому краю, заметки на полях, стрелки, диаграммы, рунные формулы, где-то — вырванные куски страниц, где-то — следы от воды или крови. Он знал эти схемы. Знал каждую чёрточку, каждую исправленную букву. Они были не просто заметками. Они были дорогой назад. Или вперёд — в ту часть пути, откуда, возможно, уже не вернутся.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!