Часть 25 Перелом

Гермиона лежала, не двигаясь уже несколько часов, и взгляд её блуждал по потолку, словно надеясь отыскать в нём трещину — путь обратно в ночь, которую нельзя забыть и невозможно повторить. Ночь, когда рухнули все границы. Ночь, что отпечатался в каждом её вдохе, выдохе, биении сердца, в самом воздухе, который теперь, казалось, пах им — его дыханием, его кожей, его негромким голосом у самого её уха. Гермиона не спала ни минуты. Её сознание снова и снова ускользало в ту комнату, где они оставили свои тени на неуместно мягком ковре, который казалось бы, был единственным светлым элементом в комнате, пропитанной темнотой. Она снова ощущала его губы — уверенные, жадные, его руки — горячие, точные, сильные. Она снова слышала его тихое, властное «посмотри на меня», от которого что-то перевернулось в ней безвозвратно. Никогда прежде она не теряла контроль настолько. Никогда прежде ей не было настолько неважно, что он — слизеринец, почти незнакомец, человек из другого мира, с которым она не должна была и словом обменяться лишним, а не то что… Теперь всё это было неважно. Всё это исчезло в тот момент, когда он поцеловал её. И теперь она лежала, ошеломлённая собственной смелостью, отчаянной беспечностью, слабыми отголосками его прикосновений, и не могла понять, что делать дальше. Потому что отношений не будет — это ясно, это очевидно. По крайней мере, в нормальном понимании. Но ещё очевиднее то, что теперь невозможно притвориться, будто ничего не было. Потому что было. Было, чёрт возьми, и было ярко. Было до невозможности прекрасно и неправильно. Непростительно. Он заполнил собой её мысли, разум, вытеснил всё остальное, и ей некуда было от этого деться. Не было больше ни Гермионы Грейнджер, лучшей ученицы своего десятилетия, ни Теодора Нотта, наследника чистокровного рода. Были только они двое — и одна ночь, после которой она больше никогда не будет прежней. Как она дошла до этого? Она давно перестала предупреждать себя, снова и снова, как делала это в начале года. Тогда она повторяла, как заклинание: «Это не может повториться. Это не может развиться. Это не может значить.» Но повторялось. Развивалось. Значило. Она перевернулась на бок и притянула одеяло повыше, накрывая им голову, словно надеялась, что это хоть как-то защитит её от собственных мыслей. Но они настойчиво продолжали возвращаться — яркие, почти осязаемые, как воспоминания, которые невозможно стереть. Гермиона закрыла глаза и снова ясно ощутила, как он прижимал её к себе, крепко, будто боялся потерять. Вспомнила его взгляд, тёмный, прожигающий насквозь, в котором не осталось ни тени насмешки или равнодушия. Вспомнила, как его ладони обвивали её талию — неторопливо, будто изучая изгиб. Как сжимали бёдра, оставляя на коже жаркие воспоминания. И как в ту самую секунду, когда Тео понял, что у неё это впервые, в его взгляде что-то дрогнуло. В нём мелькнула нежность. Почти испуг. И после — он касался её иначе. Словно сдерживал свои желания и порывы, стараясь быть как можно мягче и… нежнее. Она улыбнулась, прокручивая в голове все снова и снова. Но улыбка быстро погасла, и в голове зародились сомнения: Значит, он все же что-то испытывает ко мне… хочется верить. Гермиона зажмурилась, потому что мысль об этом больно откликнулась где-то под ребрами. Вспомнила, как билось его сердце — ровно и уверенно, как если бы он заранее знал, чем всё это закончится. А может, и знал. В конце концов, это она позволила себе слабость, а он… Он просто воспользовался моментом. Ведь так? Она нахмурилась, отгоняя эту мысль. Нет, это было неправильно. Нельзя было так думать — не после всего, что она почувствовала в его касаниях. Он не притворялся, не лгал ей. Хотя бы в ту ночь. Гриффиндорка открыла глаза и резко села на кровати. Сердце билось так быстро, что казалось, весь замок должен слышать этот отчаянный стук. Нужно было отвлечься. Немедленно, иначе она рискует окончательно потерять рассудок. Девушка быстро встала, поправила сбившуюся ночную рубашку и подошла к окну. За стеклом Хогвартс дышал утренним холодом. Рассветное небо усердно прятало лучи восходящего солнца, было серым, с густыми облаками, которые обещали снег. Завтра здесь снова будут сотни учеников — шум, смех, привычные хлопоты. Но сегодня, в последний день каникул, замок казался странно пустым и чужим. Она снова почувствовала острый укол в груди. Что делать, когда придётся встретиться с ним взглядом? Что сказать? Или молчать? Гермиона знала, знала наверняка, что он не станет первым, кто заговорит открыто. Он снова наденет на себя привычную маску равнодушия и сарказма, снова станет недосягаемым Теодором Ноттом, холодным слизеринцем, которому нет дела до глупой гриффиндорки с её чувствами и страхами. Тем, кто, возможно, даже не вспомнит об этой ночи. А много ли у него было таких ночей? И уж точно не позволит себе показать, что она хоть как-то на него влияет. А она… Она не умела так. Она больше не могла притворяться, будто ничего не случилось. Потому что случилось. И это «случилось» оставило внутри неё невыносимо глубокий, яркий отпечаток. Она покачала головой, отгоняя все сомнения. Нужно было хотя бы попытаться сделать вид, что всё по-прежнему, хотя бы для себя самой. Хотя бы для видимости нормальности. Но как быть с тем, что её мысли, разум и сердце теперь принадлежали ему? И что самое страшное — он, скорее всего, прекрасно это осознавал. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь вернуть самообладание. Она должна быть сильной. Должна вести себя так, будто ничего не изменилось. Но внутри она уже знала, что это невозможно. Всё уже было по-другому. Он стал ей ближе, чем она готова была позволить. И назад пути не было. — Проклятье, Тео, — тихо прошептала она, уставившись в серый рассвет, где небо стыло над Хогвартсом. Что же мы с тобой натворили…? И эхо её мыслей растворилось в пустоте комнаты, оставив вопрос не прозвучавшим.

***

Двумя часами ранее. Что-то едва уловимое — движение воздуха, шорох ткани — нарушило хрупкое равновесие комнаты. Теодор открыл глаза. Не сразу, будто сквозь толщу воды, неохотно, как человек, сопротивляющийся пробуждению. Как будто где-то глубоко внутри ещё шёл спор: вернуться в реальность… или остаться там, в зыбкой тени сна, где всё было проще. Без слов. Без последствий. Он не выдал себя. Лежал неподвижно, будто сон продолжал держать его в своих пальцах. Сквозь полутьму он уловил мягкое касание — локон её волос, скользнувший по щеке. Быстрый, почти неощутимый жест, но отголосок его остался в теле, как след от ожога. Она не заметила. Уходила. Тихо, быстро, но с деликатной осторожностью, стараясь не разбудить. Видимо, не хотела, чтобы он проснулся. Не хотела говорить. Хорошо, Грейнджер. Раз ты так решила. Мысль вспыхнула в голове с неожиданной горечью. Он не пошевелился — лежал, будто спал. Но внутри что-то дрогнуло. Сжалось. Укололо. Противно остро. Хотя… будь всё иначе — если бы она осталась, возможно, ушёл бы он. Ушел бы. Как всегда. Он знал этот сценарий наизусть, проигрывал его раз за разом, когда был с девушками. И всегда всё было просто: ночь, прикосновения, и утро — пустое, ровное, без сожалений. С Дафной, например, всё было понятно. Им обоим не нужно было ничего больше. Ни разговоров, ни обещаний. Они даже оставались друзьями, если это вообще можно так назвать. Но с Гермионой… С ней всё было иначе. Теодор бы ушёл не потому, что не хотел. А потому что хотел слишком сильно. До рези. До злости на себя. Хотел большего. С ней. Быть с ней. А это уже совсем другой вид боли. Потому что он знал: нельзя. Не должен. Их мир не про «быть вместе». Не про то, чтобы остаться. Не для меня. И уж точно не с ней. Пока она натягивала юбку, он лежал неподвижно, словно высеченный из камня. Дышал ровно, намеренно, с таким отчаянным самообладанием, будто от этого зависела его жизнь. Он не открыл глаз, не выдал себя ни звуком. Только слушал. Звук скользящей ткани по коже. Лёгкий треск застёжки, точно последний штрих на неудачной картине. И её дыхание — тихое, рваное, словно она сдерживала что-то — в себе или между ними. Мысль вспыхнула резко, с горечью — а что, если бы она осталась? Что было бы тогда? Интересная мысль, не находишь, а, Нотт? Мысль резанула, как и её шаги — мягкие, почти беззвучные, но такие чёткие в пустоте комнаты. Резануло, как щелчок двери, прозвучавший не громко — наоборот, слишком тихо, почти деликатно — но в этой тишине он раздался, будто финальная реплика. И тогда сердце — предатель, бессмысленный, бесполезный орган — сжалось. Медленно, туго. Как будто изнутри его кто-то выжимал. Тишина навалилась сразу. Та самая. Не обычная, а плотная, наполненная её отсутствием. Как вакуум после выдоха. Как безмолвие, которое не заполняется ничем. Он сел. Медленно поднялся, как только дверь закрылась за ней, согнул ноги в коленях, положил на них руки и опустил на руки голову. Не думал. Старался. Не пытался анализировать. Планы, схемы, расчёты — всё, что обычно держало его на плаву, сейчас рассыпалось в прах. Он просто был. Существовал. В этой комнате, где воздух ещё пах корицей. Где ковёр всё ещё хранил тепло их тел. И где её больше не было. Как и пути назад. Это он знал точно. Можно снова стать тем, кем он привык быть — язвительным, закрытым, саркастичным до крови. Надеть маску. Можно. Но то, что случилось, уже проросло внутрь. Стало частью костей, подцепило что-то под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей сердце. И, чёрт возьми, он не был готов отдать это. Но и удержать — тоже не знал как.

***

Тео стоял у окна, опершись ладонями о каменный подоконник, словно тот мог удержать всё то, что внутри разъедало изнутри. На нём были чёрные брюки и тёмно-серое полупальто — не мантия, не школьная форма, а что-то боле… отстранённое. Отчуждённое. Плечи — напряжены. Спина — безупречно прямая. Вид как у того, кто будто бы ждал прибытия поезда на заброшенной станции. Только поезда нет. И уже не будет. На низком столике в центре гостиной книга, раскрытая не в том месте. Еще на днях он читал её, чтобы не думать. Сегодня — не мог даже вспомнить название. И рядом остывший кофе. Он не сделал ни глотка. Когда дверь тихо отворилась — Тео не обернулся. Услышал, как она вошла. Узнал шаг. Узнал бы по дыханию. Он не смотрел на неё, но видел всё: как остановилась, на миг затаив дыхание. Как глаза искали, но не находили в нём ничего, кроме спокойной спины. Как пальцы, скорее всего, сжали край одежды. Она всегда так делала, когда нервничала или волновалась. Привычка, как и его — с пачкой сигарет. Как глаза с надеждой искали — но не находили в нём ничего, кроме спокойной спины. Хорошо. Именно этого он и хотел. Каменной стены. И плевать, что внутри всё крошилось — камни осыпались в грудной клетке, прямо на рёбра. Гермиона прошла медленно. Наверное, не зная, что сказать. И он не дал ей возможности. Так же не оборачиваясь, сдержанно, без эмоций, он сказал: — Доброе утро, Грейнджер. Голос был ровным. Пустым до больного. Он повернулся спустя мгновение нарочито спокойно. Взгляд скользнул по ней, ни за что не зацепившись. И всё же, в уголке глаз — предательская искра. Та, что выдавала слишком многое. Контроль, Нотт. Он прошёл мимо, почти коснулся плечом. Но не коснулся. — Тео? — вырвалось у неё слишком быстро, почти испуганно. Словно голос сам ринулся за ним, не дав ей права передумать. Он остановился. Спина напряглась. Тишина повисла между ними, густая, как туман. — Грейнджер? — отозвался он. Ноль эмоций в голосе. Гермиона стояла, чувствуя себя нелепо, будто оборвалась на полуслове, не успев произнести главного. Она сжала пальцы, пытаясь найти хоть одно слово, которое не прозвучит жалко. Он не повернулся. Ждал. Или делал вид, что ждёт. Лучше молчи, Гермиона. Не делай этого. Не показывай, как больно. Он не должен знать. — Я… — начала она и тут же замолчала. Слова вязли в горле, каждая попытка озвучить их превращалась в провал. Что она могла ему сказать? Что не жалеет? Что теперь не знает, как дышать, если его не будет рядом? Или что она вовсе не та, кто позволяет себе такие ошибки? Он стоял так близко — и всё же казался невыносимо далёким, отделённым от неё какой-то непроницаемой стеной. Его молчание ранило, а неподвижная спина была словно укором, вызовом, болезненным напоминанием о том, что между ними снова возникла пропасть. Почему он отдаляется? Почему снова закрывается? — Ты ведь… — она сглотнула, заставляя себя говорить ровнее. — Ты ведь не собираешься просто делать вид, будто ничего не было? Он повернулся. Медленно. Будто каждое движение давалось с неимоверным трудом, будто он боролся с самим собой. В свете окна его глаза казались почти чёрными — тяжёлыми, непроницаемыми, слишком внимательными. Он смотрел на неё так, будто пытался найти её слабое место. Будто уже нашёл. — А что было, Грейнджер? — спросил он негромко, но жёстко. Она замерла, чувствуя, как от этих четырёх слов рушится её уверенность, сжимается сердце. В этом вопросе было всё: стена, возведённая снова, холодная оборона, яростное отрицание того, что произошло. А ещё — гнев. На неё, на себя, на мир, в котором у них не было права на большее. Он отвернулся первым, разорвав зрительный контакт так резко, что Гермиона почувствовала себя брошенной в пустоте. Она хотела остановить его, закричать, попросить хоть что-то объяснить, но слова замерли на губах. Он не стал ждать. И не дождавшись её ответа, просто вышел, оставив за собой тяжёлую тишину, которая оглушила её сильнее любого крика. Шаги — уверенные. Выдох — неуверенный. А сердце — предательски сбивалось с ритма, потому что он знал: сейчас, в эту самую секунду, он сломал её. Сломал намеренно. Чтобы уберечь. Чтобы не дать себе права продолжить. Чтобы остаться тем, кем должен быть — а не тем, кем хотел бы быть рядом с ней. Дверь закрылась. Беззвучно. Но для Гермионы — оглушительно. Как последняя точка. Или… как отрезанная ниточка чего-то, что могло бы быть. Она не пошевелилась: ни шага, ни вдоха. Стояла, будто пространство вокруг стало зыбким, как будто весь Хогвартс в этот миг слегка накренился. Его слова — «А что было, Грейнджер?» — остались висеть в воздухе. Резанули. Не голосом, а тем, что было под ним. Тем, чего не было. Ни одного шанса. Ни продолжения. Ни «останься». Ни «давай поговорим». Ни даже «прости». И ведь Гермиона ожидала. Ожидала, что он снова возведёт вокруг себя неприступную стену — ту самую, с которой она уже устала бороться. Потому что Теодор иначе не умел. А если быть до конца честной — она тоже. Она не знала, как говорить с ним утром, когда ночь стирала все границы. Не знала, как смотреть в его глаза и делать вид, что сердце не рвётся наружу. Не знала, как «сохранять лицо», когда внутри бушует буря, а наружу должен идти лишь ровный, спокойный дождь. Всю ночь, лёжа в своей постели, Гермиона перебирала варианты дальнейшего — чётко, методично, как на экзамене: вариант один, вариант два, три… Но ни в одном из этих вариантов не было их. Не существовало мира, где они могли быть вместе. Были лишь фантазии — нелепые, наивные, невозможные. Были отчаянные «если бы», мучительные «вдруг». Были тайные встречи в заколдованных комнатах, за закрытыми дверьми, в чужих мирах, где не существовало никаких преград. Но всё это рушилось одним лишь прикосновением реальности. И она понимала это яснее, чем хотела бы. Возможно, именно поэтому боль была такой острой. Потому что, несмотря на доводы разума, сердце по-прежнему отчаянно цеплялось за надежду. Боль была прямой, хлёсткой, неумолимой. Потому что он не просто ушёл. Он вычеркнул её. Хладнокровно, мастерски, так, словно для него это ничего не стоило. Гермиона медленно выдохнула, стараясь удержать дрожь, поселившуюся внутри сразу после его слов и не желающую отпускать её. Спина была прямой, подбородок — гордо поднятым, и лишь пальцы под тканью свитера побелели от напряжения. Она не бросилась за ним. Не окликнула его. Не спросила: «Почему ты так боишься чувств?» Потому что знала: он не ответит. Не сейчас. Вместо этого она подошла к столу, словно сквозь вязкую воду, и села на край дивана. Каждое движение давалось тяжело, как во сне, где тело вдруг становится чужим, деревянным — и оттого неуправляемым. Закрыла глаза. Перед ней снова возник его взгляд. Вчерашний — тёплый, тяжёлый, будто в нём можно было утонуть. В нём было всё: притяжение, страх, сдержанная нежность. И сегодняшний. Пустой. Как будто всё, что между ними было, — он вытер с лица вместе с утренним светом. Он умел вычёркивать. Уходить. Прятаться от того, что испытывал. Так было проще. Так было… безопаснее. А она? Она так не умела. Его прикосновения, голос в тишине. То, как он задерживал дыхание, прежде чем заговорить. Его пальцы, запутавшиеся в её волосах. Его губы на её щеке, когда непрошеная слеза скатилась по щеке. Всё это впиталось в неё. В тело. В кожу. В сердце. В каждую проклятую клетку. Теперь — это часть её. Гермиона тихо вздохнула, открывая глаза, в уголках которых уже щипало.

***

Переулки Хогсмида были пустынны — резкий мороз разогнал даже самых упорных прохожих и детей, которые обычно носились по улицам в дни каникул. Снег хрустел под сапогами, а острые тени от фонарей лежали на мостовой, как ножевые раны. Тео шёл быстро, почти не задумываясь, ведь знал дорогу наизусть. Тёмное полупальто развевалось за ним, воротник был поднят почти до подбородка, скрывая лицо от колючего ветра. Он знал, куда идёт. Знал, зачем. И всё же путь казался сегодня мучительно бесконечным. Боргин и Бёркс. Там мог бы быть кинжал. Особенный. С клинком из обсидиана, желательно с сильным магическим отпечатком. Мысли он держал в кулаке, сжимал так яростно, что пальцы сводило болью, но они всё равно проскальзывали, упрямо и неотвратимо. Он раздражённо выдохнул, прибавляя шаг. Это было абсурдно. Глупо. Сейчас, когда на кону не просто его свобода, а жизнь, его будущее, его имя. Сейчас, когда нужно быть собранным, холодным и расчётливым… А в голове — она. Упорно возникающий образ Гермионы — её ладонь, осторожно и доверчиво прижатая к его груди на рассвете. Её голос — низкий и чуть хриплый, произносивший тихое «да». Её взгляд — открытый и испуганный одновременно, когда она была его. Только его. Вчера она принадлежала ему, сегодня — уже нет. И всё же, эта проклятая гриффиндорка по-прежнему оставалась в его мыслях. В груди вспыхнул гнев. На неё, на себя, на жестокий мир, где за малейшую слабость приходится расплачиваться всем, что ты имеешь. Он привык быть один, привык никого не пускать за черту, привык не доверять. Потому что знал: те, кто близко, становятся уязвимостью. Те, кого впускаешь, неизбежно становятся причиной боли. А он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не перед тем, что ему предстоит. Не тогда, когда даже малейшая трещина в его броне могла стать фатальной. Ему нужно было вычеркнуть её так же, как он вычёркивал всех, кто мог стать его слабым местом раньше. Но что-то внутри не позволяло этого. Что-то, чего он не понимал, не признавал — и всё равно не мог игнорировать. Вывеска лавки уже показалась впереди — тёмная и кривая, похожая на уродливую рану своей кривизной. Он остановился перед дверью, медленно выдохнув, как будто вместе с воздухом мог бы отпустить и её. Конечно, это было бесполезно. Сжав губы, Тео закрыл глаза на мгновение, пытаясь стереть образ Гермионы, который по-прежнему обжигал его память. Не получилось. Пальцы, всю дорогу сжимающие пачку сигарет в кармане пальто, бессильно расслабились. И тогда он просто шагнул внутрь, в темноту лавки — туда, где не было места свету, где не было места слабостям, где он снова становился самим собой: холодным, отстранённым, сильным. Таким, каким должен быть. Внутри лавки пахло старой пылью, сушёными корнями и чем-то ещё — металлическим, холодным. Магия здесь будто шептала из всех углов, вязкая и неприкаянная. Теодор шагнул внутрь, прищурившись. Лавка встретила его безмолвием и звоном тонкой тишины. — Ищете что-то особенное, мистер Нотт? — подал голос старик, появившись из-за стеллажей, как призрак. Голос у него был вязкий, маслянистый. В нём проскальзывало то ли уважение, то ли подспудный интерес. — Обсидиановый кинжал. Без лишних украшений. Только лезвие, — коротко бросил Тео, подходя ближе. Продавец ссутулился ещё больше, пробормотал что-то под нос, будто прокручивая в памяти инвентарь. — Был один. Тот, что вы описываете… ушёл. Неделю назад. Остался только этот. — Он подошел к витрине и потянулся за небольшим свертком, затем выложил на тёмную ткань нож, протягивая его Теодору. Вроде бы нужной формы, но в лезвии поблёскивала сероватая жила. Агат? Примесь. Не подходит. Тео взял нож, повернул в руках, посмотрел на острие. — Не подойдёт, — отрезал он, положив оружие обратно, как ненужную деталь. Продавец не удивился. Только кивнул и аккуратно, почти с ритуальной неспешностью, начал заматывать нож обратно в ткань. Теодор бегло окинул взглядом комнату и уже разворачивался, шагнул к выходу, когда голос старика разрезал воздух: — Ваша дама оценила браслет с каплей изумруда? Тео замер на полпути к выходу. Резко. Почти незаметно, но внутри всё сжалось при упоминании Гермионы. Пауза была короткой, но плотной, натянутой, как струна. Ваша дама. Он не обернулся. Не выдал растерянности ни бровью, ни жестом. Только чуть опустил подбородок, будто в тень. — Не ваша забота, — бросил глухо. Голос был ровным. Почти ледяным. Но этого хватило, чтобы понять: попали точно в цель. Он вышел, не оглядываясь, потому как знал, что в глазах старика плясали искорки. Дверной колокольчик звякнул, как упрёк. А в груди — будто кольнуло чем-то тонким, невидимым. Ваша дама. Чёрт. Он вернулся в Хогвартс. На улице было слишком холодно для бесцельной прогулки. Ветер налетал резкими порывами, цеплялся за воротник, пробирался под одежду, будто намеренно пытался добраться до костей. Гостиная встретила его тишиной. Тео шагнул внутрь, не торопясь. Тяжёлые шаги отдавались в каменному полу, а в воздухе ещё витал слабый запах пожелтевших страниц книг и дров, тлеющих в камине. Он стянул пальто, не глядя бросив его на спинку кресла — и именно в этот момент взгляд сам собой метнулся к вешалке у двери. Пусто. Её куртки не было. Он застыл на месте, задумчиво рассматривая пустой крючок вешалки. Мелькнула мысль — пошла гулять. Или в библиотеку. Или ещё куда-то. Неважно. Но мысль не унималась. Он бы не стал окликивать её, или стучаться в её спальню. Был другой метод, менее «уязвимый». Нотт молча достал палочку и прочитал невербально: — Hominem Revelio. Ничего. Её комната — пуста. Теодор медленно убрал палочку, едва заметно сжав челюсть. Между бровями легла глубокая, резкая складка — знак того, что он снова пытается подавить нарастающее раздражение. Молча обойдя стол, он рухнул на диван и, не глядя, выхватил с журнального столика книгу. Переплёт знакомо хрустнул в его хватке, страницы случайно раскрылись где-то на середине. Мне абсолютно всё равно. Подумаешь, Грейнджер. Подумаешь, ушла прогуляться в такой дубняк. Её дело. Он пристально уставился на строки, заставляя взгляд хоть что-то воспринять, зацепиться за буквы, за смысл. Три секунды. Всего три проклятых секунды — и он с глухим, раздражённым выдохом бросил книгу обратно на стол, так резко, будто она обожгла его пальцы. Секунду спустя уже вскочил на ноги, рывком хватая с кресла полупальто, с раздражением натягивая его на плечи. — Блядь. Хлопок двери за его спиной разнёсся по гостиной как выстрел — громко, болезненно и слишком явно говоривший о том, что ему не просто всё равно. Совсем не всё равно. Взгляд цеплялся. Предательски, неустанно цеплялся за каждый поворот, за каждый пустой угол двора. За беседку, где она любила читать, за вход в теплицы, среди которых она могла бы затеряться, окружив себя тишиной и запахом влажной земли. Не будь, конечно, зимы на дворе. Но он все равно проверил. За узкую тропу, петляющую к озеру, где чаще всего её и можно было найти, когда она хотела остаться наедине со своими мыслями. Он не знал, что будет делать, если вдруг заметит её фигуру. Что скажет. Скорее всего, вообще ничего не скажет. Он успел убедить себя в том, что ему всё равно. Что она — просто гриффиндорка. Просто девчонка. Что всё, случившееся между ними, было нелепой ошибкой, очередной глупостью, которую он никогда не должен повторить. Но уже двадцать минут он бессмысленно бродил по двору, пытаясь сохранить маску равнодушия. И следующие двадцать минут собирался делать то же самое. Потому что её нигде не было. И от этого внутри с каждой минутой нарастало раздражение — острое, нетерпеливое, неумолимое. И вместе с раздражением росло что-то ещё. Что-то неуютное и колючее, неприятно расползающееся под рёбрами. Страх. Мерзкий, холодный страх, который Теодор не хотел признавать даже перед самим собой. А если она ушла за пределы замка… Эта мысль обожгла слишком резко. Он круто свернул к озеру, ускорив шаг, хоть лицо и оставалось прежним — безразличным и непроницаемым. Но пальцы, спрятанные в карманах, уже сжимались в кулаки до побелевших костяшек. У озера было пусто. Опять. Серебристая гладь воды стыла, как кожа мертвеца. Воздух становился резче, темнее, и заклинания согрева уже почти не действовали — впрочем, он даже не был уверен, что дело в погоде. Теодор стоял, в который раз сунув руки в карманы, но пальцы внутри судорожно сжались. Он продрог до костей. Снаружи — и, к чёрту, изнутри. Сколько он уже ищет? Библиотека — дважды. Большой зал — пуст. Территория — до самой старой оранжереи. И вот он снова у озера, будто круг замкнулся, а ответа всё нет. Ты идиот, Нотт. Полный придурок. Мысли уже давно не слушались. Страх уже сидел внутри — не зверем, нет. Это было хуже. Это было, как холодный лёд, растекающийся под рёбрами, в сердце, в затылок. Безликое, гнусное ощущение, что что-то может быть не так. И по его вине. Потому что он её задел. Потому что сам же и сломал. Сам её подпустил так близко, придурок, а потом сломал. И теперь в голове крутились образы, один страшнее другого, и чем дольше он не знал, где она, тем правдоподобнее эти видения становились. Она могла… Блядь. Он стиснул зубы и сгорбился от внезапного порыва ветра. Сил больше не было. Не физических — ментальных. Потому что он всё ещё делал вид, будто просто гуляет. Просто осматривает территорию. А внутри уже не оставалось ничего, кроме беспокойных навязчивых мыслей. Он снова посмотрел по сторонам. Снова ничего. А вечер опускался на землю, как капюшон палача. Он поднялся на холм, ведущий к внутреннему двору Хогвартса, и остановился. Порыв ветра донёс несколько холодных капель — не дождь, туман. Пальцы на автомате скользнули в карман — нужна была хоть одна. Еще одна сигарета. Просто затянуться. Сбросить этот ком изнутри, удержать себя от того, что начинало подниматься из груди, как лавина. Пусто. Он вытащил пустую пачку, посмотрел на неё, будто обвиняя во всём, что произошло, и только тогда понял: он выкурил всё. Всю грёбаную пачку. За три чёртовых часа. — Прекрасно, — процедил он и со злостью сжал тонкий картон, пока тот жалобно не хрустнул. Красные от холода пальцы сжались до побелевших костяшек. Он швырнул пачку просто на эмоциях. Проследил взглядом, как она, жалкая и смятая, кувырнулась в воздухе и отлетела в сторону поляны. И застыл. Внизу, за склоном, расстилалась та самая поляна, на которой стоял дом лесничего. А за ним — кромка Запретного леса, тёмная, как вытекший из раны дым. Откуда они возвращались в тот раз. После визита к великану. После ночи, где всё пошло к чёрту впервые. На миг, он забыл как дышать. — Ну нет, Грейнджер, — почти с мольбой, но голос тут же сорвался. — Ты же не могла… Замер. Пауза. Могла, блядь. Ещё как могла. Твоя бесстрашная… глупая мазахистка. Он рванулся вниз по холму, почти не чувствуя ног. Высокая трава скользила под подошвами, намочив штанины его брюк. Задушу. Просто задушу, если ты там. Сердце билось в горле. Слишком быстро. Слишком громко. Каждая нервная клетка вопила: торопись, торопись. Пожалуйста, будь хотя бы там… Мысли лезли в голову одна другой страшнее — как она идёт туда одна, как теряется в зарослях, как её находит не он. И всё внутри уже завязалось в тугой узел. Осталось только одно: если она там — он вытащит. Если её там нет — он перевернёт весь лес, пока не найдёт. Потому что выбора у него больше не было. Теодор спускался вниз быстро, почти бегом, проходя последние пару метров до хижины лесничего. Но тут — голоса. Её голос. Приглушённый, будто кто-то обсуждает что-то мирное. Абсолютно не катастрофичное. Живой. Тихий. За избой. Он даже не подумал послушать — просто пошёл. А точнее — рванул, как идиот. И, конечно же, на полпути Вселенная решила: ну нет, Нотт, так просто не будет. Что-то неприятно хрустнуло под ногой. Громко, влажно, отвратительно. Он замер, посмотрел под ботинок. — Соплохвост… — прошипел с ненавистью ко всему живому и дохлому. — Сука. — Эй, парень, что тут такое? — раздалось неожиданно спереди. Тео дёрнулся, как на проверке у Амбридж. Из-за избы показалась гигантская туша лесничего. И сразу за ним — она. Гермиона. Он тут же нацепил лицо «мне всё равно, я просто тут гулял, чёрт подери, прекрасный вечер для раздавленных тварей». Но в этот раз — хреново вышло. Взгляд цеплялся за неё. Скользил по лицу, рукам, взгляду. Не поцарапана ли? Не дрожат ли губы? В порядке ли? В порядке. Проклятье. Она стояла как вкопанная. Глаза круглые, будто он призрак. Хотя, учитывая его вид —взъерошенные волосы, лицо с оттенком «я обыскал весь грёбаный замок» — неудивительно. — Парень? — переспросил Хагрид, нахмурившись. В руках он держал чайник, из носика которого сбежала струйка воды. — Ничего, — отозвался Тео, не отводя взгляда от Гермионы. Голос получился ровным. Почти. Нихуя. — Просто… соплохвост. Не пережил. Эмоциональную встречу. Он выдавил ухмылку. Но голос был ледяным. Глазами продолжал искать изъяны в Гермионе: дышит ли ровно. Не испугана ли. И чертовски надеялся, что она всё поймёт без слов. Потому что слов у него, как всегда, не осталось. Хагрид, по-прежнему нахмуренный, окинул Тео взглядом сверху вниз, но, видимо, решил, что парень просто странный. В отличии от Гермионы, он был недалёким и явно жаждал объяснений непосредственно от Нотта. Теодор решил, что ситуация итак патовая, произнёс нарочито серьёзно, с лёгким налётом официального абсурда, который должен был впечатлить лесничего: — Я сказал, что провожу Грейнджер. Уже темнеет, а проводить некому. Все, как вы сами знаете, в разъездах. Гермиона повернула к нему голову с таким выражением, будто он только что публично заявил, что они помолвлены. Глаза округлились, губы дрогнули — и Тео уже почти почувствовал на себе магическое сотрясение воздуха от возможной фразы в духе: «Спасибо, я сама как-нибудь!» Но Хагрид опередил: — Молодец, парень. Вот так и надо. А то ведь лес — он и есть лес, — с важным видом хмыкнул он и распахнул дверь, приглашая их внутрь. — Заходите. К чайку вас пригрею. Тео замер. Это не входило в планы. Планы? У тебя были планы, долбень? Он явно рассчитывал на эффектное удаление в сумерках — желательно с развевающимся пальто и гриффиндоркой под боком. — Спасибо, но мы уже собирались уходить, да, Грейнджер? — сказал он с нажимом на фамилии, глядя на неё так, будто пытался заклинанием передать: не вздумай, не сейчас, не тут, ради Мерлина. У неё были догадки по поводу того, что он тут делает, уже очень красноречивым был его вид. Но, ей до чёртиков захотелось сделать так, чтобы он пожалел о том, что сказал ей утром. И она точно знала — как. — Вообще-то я только пришла, — невинно протянула она, медленно поворачивая к нему голову с идеально надетой улыбкой. — И очень хотела бы выпить чаю с Хагридом. Ты ведь не против посидеть немного, Теодор? — добавила с наигранной лаской, от которой у него подкосились моральные ноги. Конечно. Почему бы и нет. Раз уж ты решила переписать правила на лету — подлей ещё чаю в эту трагикомедию. Конечно я, блядь, против. Он посмотрел на неё. Потом на Хагрида. Потом снова на неё. Нет. Что бы она там себе не надумала, он не собирался оставаться. Это абсурд. Это нелепо. Это… да никогда! Он не станет играть по её правилам. Прошло сорок семь секунд. Ровно столько потребовалось, чтобы Теодор Нотт — ученик факультета Слизерин, мастер сарказма и без пяти минут пожиратель смерти — оказался за массивным деревянным столом с кружевной скатертью в доме лесничего… с кружкой тыквенного чая в руках. Тыквенного. Чёртова. Чая. Он смотрел на пар, поднимающийся над чашкой, как на личное поражение, разыгранное перед зрителями без купюр. Он был почти уверен, что это и есть дно. И снизу кто-то постучал. — Уж коли пришёл к даме — сиди, грейся! А то ж холодно, как у дементора в шкафу. — хлопнул его по спине Хагрид, так, что чашка угрожающе качнулась, а из его груди чуть не вырвался сдавленный выдох. «К даме», твою мать… — скривился Тео, бросив испепеляющий взгляд на Гермиону. "Дама" сидела напротив с абсолютно невинным видом, будто ничего не произошло, будто его появление — случайность, не стоящая внимания. Ни одна мышца на лице не дрогнула, но Тео всё равно уловил: ей весело. Что-то тихо опасное, с подтекстом, блестело у неё в глазах. Нет, она почти не смотрела на него — лишь скользнула взглядом, мимолётно. Но и этих пары миллисекунд хватило, чтобы понять: ей нравится происходящее. Во взгляде — в самой его глубине — плясала та самая усмешка: по-грейнджеровски язвительная, тонкая, чуть-чуть снисходительная. И именно этим бесила ещё сильнее. Он хотел испариться. Или хотя бы поджечь салфетки и спровоцировать эвакуацию. Но, увы, он просто молча отпил глоток остывающего напитка, который имел вкус, как будто его готовили по рецепту с этикетки лягушачьего корма. Гермиона едва заметно склонила голову вбок, словно бы вежливо интересуясь, всё ли у него в порядке. Тео сжал зубы. Она определённо наслаждается этим больше, чем положено. Он сдержался — не выплюнул обратно в чашку, хотя очень хотел. Вместо этого только смерил взглядом пирог, лежащий на блюде. Пробовать не рискнул. Вид у него был… героический. Как будто он пережил битву, проиграл, воскрес — после того, как на него сел лесничий. — Так ты, парень, с какого курса, а? — бодро спросил Хагрид, откусывая половину собственного пирога размером с детскую голову. — Я что-то не припоминаю тебя. — Теодор Нотт не самый болтливый, Хагрид, — мягко, но с лёгкой усмешкой вмешалась Гермиона. — Вряд ли он будет что-то рассказывать. Тео заметил, как на секунду поменялся взгляд лесничего, при упоминании его фамилии, но тот быстро взял себя в руки. — Да неужто? — удивился лесничий. — А я думал, Слизеринцы — народ языкастый. Тео изобразил нечто среднее между кивком и судорогой. Гермиона улыбнулась и повернулась к Хагриду: — Хорошо, что ты вернулся. Я правда скучала. Завтра же расскажу Гарри, он тоже будет рад, может даже зайдет к тебе. Нам тебя не хватало. — Эх, спасибо, Гермиона, — растрогался Хагрид, лизнул усы и вновь потянулся к чайнику. — Ещё чайку? Блядь нет! Пожалуйста, нет… Но, конечно же, Хагрид взял чайник и тот, с веселым бульканьем, плеснул жидкость в кружку Тео. Тот посмотрел на неё, как на личного врага. Глазом не моргнув, Хагрид подлил себе — и снова ушёл в беседу с Гермионой, которая оживлённо делилась школьными новостями. Тео, сидевший напротив, держал кружку, как бомбу замедленного действия, и молча надеялся, что это — последняя порция. Он уже продумывал план побега. В окно. На метле. Или в виде летучей мыши. Гермиона, перехватив его взгляд, тихонько хихикнула, едва заметно спрятав улыбку в чашке. Он метнул в неё выразительный взгляд, полный обречённости и холодного презрения к миру. А она — совершенно спокойно продолжила общение. Прошло около получаса. Хотя по внутренним часам Тео — не меньше двух дней. Двух. Долгих. С сахаром. И тыквенным привкусом агонии. Умоляю, отпустите… Он сидел, как проклятый, в этой извращенно-уютной ловушке с кружкой жижи, которая претендовала на звание чая, и слушал, как Гермиона заливается с Хагридом, будто они старые приятели. То есть, в принципе, так оно и было. Только он, Теодор, был третьим лишним — а точнее, замученным узником этого чаепития, из которого нельзя было выйти без потери лица. Или печени. Когда Хагрид в четвертый раз подлил ему «на дорожку», Тео понял: если он не выйдет сейчас, то либо останется тут навсегда, либо кого-нибудь убьёт. Желательно — себя. Этим чаем. И вот наконец — наконец, мать его — дверь распахнулась, и он вывалился на улицу, как заключённый, отсидевший срок по обвинению в нелюбви к чаепитиям. Снег скрипел под ногами. Воздух был холодным, колким — и, на удивление, приятным. Как пощёчина, которую он заслужил. Гермиона вышла следом и обернулась, чтобы помахать Хагриду, который также махал им с порога с такой добротой, будто провожал молодожёнов. У Тео дёрнулся глаз. — Пошли уже, — буркнул он, не глядя и не оборачиваясь, таким тоном, будто если они задержатся ещё хоть на минуту, задушит её голыми руками. Они шли молча. Снег хрустел под ногами, закат лениво догорал где-то за верхушками деревьев, и единственным звуком были их шаги — один твёрдый, злой и быстрый. Второй — чуть отстающий, нарочито неторопливый. Тео шагал впереди — сжатые кулаки в карманах пальто, взгляд упрямо вперёд. Гермиона чуть отставала, нарочито спокойно выдерживая его темп. Она уже давно не пыталась что-то сказать. Просто наблюдала за напряжённой линией его спины, гадая, насколько долго хватит его выдержки молчать. И вот, когда замок уже начал проступать перед ними сквозь сумерки, она не выдержала и нарочито равнодушно произнесла: — Так что ты вообще делал возле хижины, Нотт? Решил подышать свежим воздухом и подумать о вечном? Тео остановился. Повернулся медленно, с лицом человека, которого только что спросили, знает ли он, как работает дверь. Во взгляде — смесь раздражения и усталости. — Воздухом? Нет, Грейнджер. Просто собирал рецепты тыквенного чая и любовался сельским пейзажем, — процедил он, растягивая слова с той привычной язвительностью, за которой пытался спрятать любую искренность. Она чуть склонила голову, рассматривая его так, словно перед ней была сложная загадка. — Просто выглядело так, будто тебя догоняла целая стая дементоров, — спокойно заметила она. — Видел бы ты себя со стороны. Тео снова застыл, на этот раз полностью, словно его ударили невидимым заклятием прямо в грудь. Несколько секунд он молчал, прежде чем негромко выдавить: — Догоняла. Но всего одна особь. Очень назойливая. Из тех, что не целуют, а просто выматывают до полусмерти разговорами о морали и ответственности. Он не улыбался. Только напряжённо вглядывался в её лицо, будто пытался понять, удалось ли ему больно задеть. В её глазах мелькнула вспышка — он понял, что угадал. — Догнала? — повторила она, не отводя взгляда, и голос её звучал ровно, почти безразлично, хотя пальцы в кармане непроизвольно сжались. Он ещё секунду удерживал этот взгляд — пристально, тяжело, с вызовом — а потом резко отвернулся, холодно бросив: — Как видишь, нет. Я всё ещё стою, значит, успешно сбежал. Шагнул вперёд, намереваясь сразу поставить точку в разговоре. Но успел сделать лишь один шаг. Затем его пальто резко дёрнулось — Гермиона крепко вцепилась пальцами в ткань его рукава, останавливая. Он замер на месте, даже не повернув головы, а Гермиона чуть дрогнувшим, но неожиданно твёрдым голосом сказала: —Перестань убегать, Теодор. Хоть на секунду. Просто попробуй. Тишина, которая последовала за её словами, повисла так плотно, что они оба слышали, как бешено стучат их сердца. Тео не пошевелился, только пальцы сжались сильнее в кулаки. А Гермиона вдруг отпустила его рукав и чуть отступила назад, словно сама испугалась собственной смелости. В её глазах промелькнуло сожаление и тихая горечь — эмоции, которые она до последнего старалась не показывать. — Прости, — выдохнула она чуть раздражённо, будто обращаясь больше к самой себе, чем к нему. — Забудь, я не должна была… Но в тот момент, когда она сделала шаг назад, Теодор резко развернулся. Взгляд его был мрачным и тяжёлым, но в нём больше не было привычной язвительности. Вместо неё — что-то искреннее и болезненно честное. — Не извиняйся, — резко прервал он, голос звучал хрипло. — Ты права. Я всегда так делаю. Это единственный способ, который я знаю. Он осёкся, сжав зубы и отвернувшись, будто сказал слишком много. Гермиона стояла молча, чувствуя, как сердце болезненно ударяет в рёбра. Она не хотела его отпускать, но и сказать что-то сейчас было невозможно. Теодор сделал ещё шаг к замку, и она вдруг ощутила внутри паническое чувство — такое же острое, как перед падением. Не позволила себе думать, просто резко шагнула вперёд и крепко обхватила его руками со спины, прижимаясь лбом к его пальто, словно хотела остановить не просто его, а всю ситуацию целиком. — Я не гналась, — тихо сказала она, всё ещё не отпуская его, уткнувшись лбом в его спину. — Я просто… не хотела, чтобы ты снова исчез. — Она выдохнула, и голос её дрогнул. — И, честно говоря, я устала быть единственной, кто боится потерять. Эти слова ударили точно. Словно обнажённой ладонью — по самой уязвимой части внутри. Он замер. Дыхание сбилось. Маска дала трещину. — Великолепно, — процедил он, разворачиваясь, чуть отстраняясь, но не резко. Просто… чтобы смотреть в глаза. — А я, выходит, весь день как идиот бродил по школе и округе… — он оборвался, резко выдохнул. — Забудь, — мрачно добавил он. — Это бессмысленно. — Нет, не бессмысленно, — перебила она его, не позволяя снова закрыться. — Ты даже не представляешь, насколько ты преуспел в том, чтобы исчезать, Теодор. Ты всегда уходишь. Не физически, а… вот так, внутрь себя. И я уже не знаю, как до тебя дотянуться. Он напрягся, каждый её звук сейчас был подобен надрезу, вскрывающему старые, глубоко скрытые раны. — Я не исчезаю, — повторил он твёрже, и голос его надломился от собственного бессилия. — Я, блядь, просто не знаю, как оставаться. Не представляю, как выглядит это «остаться», о котором ты говоришь. Гермиона замолчала, пытаясь справиться с дрожью в голосе. Слова прозвучали горько и прямо, словно она уже больше не могла их держать: — Знаешь, в этом мы с тобой одинаковы. Я тоже не знаю. И мне тоже больно. Чёрт, постоянно больно! Я не прошу от тебя остаться, я просто хочу понять, как жить дальше с этим. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как пальцы невольно сжимаются в кулаки, прежде чем продолжить: — Если ты не знаешь, как быть, — хорошо, признай это. Скажи прямо. Без твоих вечных «забудь» и «ничего не было». Потому что уходить и притворяться, будто ничего не случилось — это не защита. Это слабость. Трусость. Последнее слово прозвучало резко, болезненно. В её голосе не было упрёка, только глубокая усталость и тихая, выстраданная решимость. Он стоял напротив, не сводя с неё глаз. Её слова, тяжёлые, точные, били глубоко, заставляя его смотреть в себя без привычной иронии и без брони. Он почувствовал, как его защита медленно, болезненно трещит по швам. — Ты не понимаешь, — тихо, почти шёпотом сказал он, делая к ней шаг, так близко, что мог различить, как дрожат её ресницы. — Ты правда думаешь, что я ухожу потому, что мне плевать? Его взгляд упал вниз, он сглотнул с трудом, прежде чем снова посмотреть ей в глаза — так открыто, что ей стало почти не по себе. — Я ухожу, потому что я не умею оставаться. Потому что всё, что я умею — это разрушать. И я не хочу разрушить тебя. — Он замолчал, дыхание сбилось. — Ты слишком важна, чтобы я позволил тебе стать моей ошибкой. Ты уже ей стала. Он ей в глаза, даже не пытаясь спрятать ту правду, что нечаянно вырвалась наружу, оставляя Гермиону стоять напротив в оглушающей тишине. Сердце Гермионы пропустило удар. В ней поднялась волна чего-то тёмного и неуправляемого, и в следующее мгновение она уже не могла остановиться. — Ты делаешь это постоянно, — голос её дрогнул, прорезаясь острой болью, и она ненавидела себя за эту слабость, но уже не могла замолчать. — Раз за разом приближаешься, отталкиваешь, исчезаешь, а потом снова возвращаешься, будто это нормально! Теодор резко вздрогнул, как будто она ударила его словами. Взгляд потемнел, стал жёстче, но она не дала ему ничего сказать: — Я не хочу быть твоей ошибкой! И уж точно не хочу быть частью твоего бесконечного цикла самобичевания! Она замолчала, и в этой паузе Тео шагнул к ней ближе. Опасно близко, на грани соприкосновения. Глаза его сверкнули, когда он заговорил — тихо, но с такой решимостью, будто каждое слово было отравлено болезненной правдой: — А как ты вообще себе это представляешь, Грейнджер? Нас с тобой. Вместе. Ты правда думаешь, что в нашем мире это возможно? Наш… союз? Последнее слово звучало так, будто он действительно не мог поверить, что произносит его вслух. Тео смотрел на неё тяжело, пристально, словно пытался найти в её глазах хоть какой-то ответ, которого у него самого не было. — Я отталкиваю, потому что это единственное, что позволяет мне не развалиться на части. Ты не понимаешь, что это абсолютно невозможно в той точке, в которой я нахожусь? Поэтому я и держусь за свои стены, как за последнюю надежду остаться целым. Гермиона замерла, и её глаза блеснули уже не слезами — в них вспыхнула та самая тихая ярость, цепкая и беспощадная, которая появляется только тогда, когда человек слишком устал терпеть боль. — Союз? — повторила она медленно, почти с вызовом, словно само это слово обжигало ей губы. — Ты всерьёз называешь это союзом? Последнее слово надломилось, сорвалось на грани отчаяния и гнева. И Тео снова напрягся, его взгляд пронзительно остановился на её лице, словно пытался поймать то, что вырвалось на поверхность и уже не могло быть спрятано обратно. Теперь они оба молчали, смотрели друг на друга в темноте, и казалось, от следующего слова зависело больше, чем когда-либо раньше. Каждый из них стоял на краю пропасти, и малейшее движение могло либо столкнуть их вниз, либо стать единственной возможностью удержать друг друга на грани. Она пыталась глубоко дышать, стараясь успокоиться, взгляд метался из стороны в сторону и тут, зацепился за подол. Гермиона сразу же почувствовала то, что показалось сейчас инородным. Она задрала рукав куртки, зацепив попутно свитер. Пальцы дрожали так, будто она держала палочку под Круциатусом, — срывались, царапали метал, снова цеплялись за застёжку браслета. Что она…? — Что ты делаешь? — голос Теодора прозвучал глухо. Он прекрасно видел, что она делает, но не мог понять причины. Вернее, причина его пугала. Молчание. Ноготь Гермионы соскользнул по коже. Случайно царапнула кожу — резко выругалась. — Грейнджер, что ты, блядь, делаешь? — на этот раз голос — лёд. Сдержанный. Угрожающе спокойный. Она не отвечала, лишь продолжала возиться с застёжкой браслета, словно от этого зависело что-то большее. Продрогшие пальцы не слушались, как будто тело больше не было её союзником. В горле першило от сдерживаемых эмоций. Она дёрнула сильнее — и снова не получилось. — Да блин, — выдохнула сквозь зубы, и в этот момент Теодор схватил её за руку. Вторую — мягко откинул в сторону, чтобы прекратить её попытки. Его хватка не причиняла боли, но при этом, была достаточно сильной, чтобы остановить её. — Хватит. — тихо, но так, что внутри всё пошатнулось. Гермиона вздрогнула, попыталась отпрянуть, но он мягко сжал её запястье заглянув ей в глаза. И она сорвалась: —Скажи, на черта всё это. Скажи мне. Чего ты хочешь от меня, Тео? Её слова повисли в воздухе, оглушая тишиной. Гермиона смотрела ему прямо в глаза, будто от его ответа сейчас зависело всё — и была в этом такая открытость, что Теодор застыл. Он всё ещё сжимал её руку в своей, и это касание обжигало сильнее, чем он был готов признать. — Чего я хочу? — повторил он тихо, почти с горькой насмешкой, и на мгновение взгляд стал жёстче. — Это сейчас серьёзно, Грейнджер? Тебя. Я безумно хочу тебя рядом, чёрт возьми, но жизнь издевается надо мной, Грейнджер. Он медленно выдохнул, чуть сдвинувшись к ней ближе, всё ещё не отпуская её запястье. Голос стал ниже, тише, пронзительнее: — Я хочу того, чего не должен хотеть. Хочу, чтобы ты осталась, хотя сам постоянно толкаю тебя прочь. И знаешь, в чём ирония? Чем дальше я отталкиваю, тем ближе ты становишься. Он смотрел ей прямо в глаза, словно пытался найти в них подтверждение или опровержение собственных слов. Взгляд его потемнел, в нём мелькнула буря эмоций, та самая, от которой у неё перехватило дыхание. — Ты уже здесь, — выдохнул он наконец, почти устало. — Внутри меня, и я не знаю, как от этого избавиться. — Может тогда примешь это? — её голос прозвучал тихо, но чётко, и Гермиона сама удивилась своей уверенности, прозвучавшей в этих словах. Слова ломались, но она держалась — по-гриффиндорски. Упрямо. До конца. И вдруг он медленно опустил глаза. Пальцы чуть дрогнули, коснувшись её пальцев. И произнес — так тихо, так спокойно, что от этого стало только страшнее. Столько безысходности и принятия было в его словах. — Гермиона, послезавтра, когда ты будешь сидеть у Амбридж и переписывать параграф про защиту от заклятий…— Он поднял на неё глаза. Чёрные, без дна. — Я буду сидеть на собрании Тёмного Лорда. Выдох. Почти шёпот. — И молиться, чтобы он не применил ко мне легилименцию… прежде чем я произнесу присягу. Мир остановился. Её грудь вздыбилась от воздуха, который вдруг стал невозможным. Словно всё вокруг — исчезло. Лес, земля, время. Только эти слова. И он. Она стояла, будто вбитая в землю, и смотрела на него не моргая, не дыша. Как смотрят на пламя, которое вот-вот перекинется на твой дом. Время будто остановилось. В голове не укладывалось. Гермиона знала, что он живёт на краю. Что его фамилия в списке чистокровных. Что отец, возможно, действующее лицо этой войны, возможно пожиратель смерти. Но всё это казалось чем-то… далёким. Опасным, но абстрактным. Тем, что можно было изучить, рассчитать, обойти. Сейчас, после слов Теодора уже нет. Сейчас всё было до ужаса конкретно. До ужаса реально. Собрание. Легилименция. Присяга. Это не просто руны. Не просто Выручай-комната и тайны. Это война. Он стоит на другой стороне в приближающейся войне. Не рядом. Не с Гарри. Не с Роном. А на противоположной стороне. На стороне врага. Гермиона попыталась вдохнуть, но воздуха не хватило. Она посмотрела на него — глаза в глаза — с последней надеждой. Может, он преувеличивает? Может, пугает, проверяет? Может, лжёт? Но нет. Он был спокоен. Без маски. Без усмешки. Абсолютно, разрушительно честен. И эта честность — вбила в землю сильнее, чем любая ложь. Разум вопил. Беги. Беги. Он предупреждал тебя. Это не игра. Он утянет тебя за собой. Но всё, что она слышала — это гул в ушах. И стук сердца, будто застрявшего где-то в горле. Конечно он заметил. Увидел, как в её глазах дрогнул свет. Как в ней что-то надломилось — не полностью, но достаточно, чтобы это стало ощутимо. Он хотел сказать «не бойся». Вернуть слова, что сорвались с его губ и поставили точку всему, что могло быть. Хотел коснуться щеки, спрятать её от всего, что приближалось. От своего имени. От своей крови. От тени, к которой он приближался каждый день. Но не сделал. Потому что выбор был уже сделан. — Нужно идти, — тихо произнёс он. Не как извинение. Как приговор. Она всё ещё молчала. Губы дрогнули. И всё, что она смогла — это медленно отступить на полшага. Один. Единственный шаг. Но он отдалял их на целую вечность.

***

Он не обернулся. Хотя хотелось — черт возьми, как хотелось. Когда она остановилась у двери в крыло старост, он чувствовал её дыхание за спиной, чувствовал, как дрожит воздух между ними. Её рука чуть качнулась, будто она всё-таки решится — что-то скажет, может примет, коснётся его. Но нет. Ничего. И он кивнул. Почти незаметно. Будто благодарил за то, что не усложнила. Хотя внутри разрывалось: Скажи хоть что-нибудь. Хоть «будь осторожен». Хоть чертово «до завтра». Но она промолчала. Видимо новость ошарашила её настолько, что отбила все чувства прочь. Он не помнил, как дошёл. Кажется, ноги сами несли. Или это была ярость. Или что-то древнее, ломающее рёбра изнутри. Выручай-комната открылась с лёгким щелчком. Он даже не формулировал просьбу — просто думал о пустоте, и она откликнулась: огромное, холодное, безликое пространство, стены которого менялись с каждым шагом. — Закройся, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь к входу. — Ни окна, ни двери. Пространство сомкнулось. Комната выдохнула, словно предчувствуя — сейчас будет больно. И тогда он… взорвался. Один взмах руки — дубовый стол тяжело отлетел к стене, глухо ударился. Чернильница лопнула, расплескав чёрные капли по полу, как кровь. Ночник разлетелся в дребезги — свет вспыхнул и тут же умер. Как и его надежда. Второй рывок — книжный шкаф накренился, и десятки томов посыпались вниз, ударяясь, шипя, будто протестуя, срываясь, как перья с тела давно мёртвой птицы. Он сорвал пальто — не снял, сорвал, как кожу, и с размаху швырнул в стену. Пинком снес стул — тот рухнул, разобранный на части. Кольцо в кармане брюк жгло, будто насмехалось. Молчаливое, едкое напоминание о том, кто он. Палочка дрожала в руке. — Accendo! — раздалось глухо. И часть стены вспыхнула — иллюзорное пламя, созданное магией, яростно освещало пол-лица. Он дрожал. Не от страха. От невозможности больше держать внутри. Стоял в этом полусвете, как призрак самого себя. Тени под глазами, сжатая челюсть, плечи, что будто держали на себе не только предстоящий ритуал, а всю чертову войну. Ты еблан. Ты втянул её. Ты предупреждал — и всё равно втянул. А теперь — хочешь, чтобы она осталась. Ты не имеешь права! Он сел прямо на пол, уронив голову в руки. Тихо. Беззвучно. Потому что всё, что было громким, — уже разлетелось по углам комнаты. Ты что, впрямь думал, что после этого она останется? Обнимет тебя, как ни в чем не бывало? Будет держать за руку без пяти минут- пожирателя смерти?! Было больно. Боль не просто пульсировала — она раздирала. Жгла изнутри, как будто языки магического огня, что плясали по стенам, нашли путь к его плоти и душевным остаткам. Всё трещало, ломалось — не кости, не мышцы, а всё, что делало его собой. Перед глазами снова — её лицо. В тот самый миг, когда она поняла. Когда до неё по-настоящему дошло, о чём он говорил: это не о факультетах. Не о дежурных стычках между гриффиндором и слизерином. Это о, мать его, войне. О выборе, который уже сделан за них. О стене, которая пролегла между ними не в этот вечер — в день его рождения, в фамилии, в крови. И всё же… Молчание. Она молчала. Она, чёрт возьми, молчала. Блядь, что ты, идиот, надеялся услышать? Голос разума пытался быть громче, но ему хотелось закричать в ответ: Хоть что-то! Хоть грёбаное «остановись»! Хоть шаг вперёд. Хоть взгляд, в котором будет что-то, помимо страха. Но нет. Её молчание оказалось хуже пощёчины. Холоднее слова «прощай». Хотя, будь честен, Нотт. Разве не этого ты добивался? Ты же сам отталкивал её. Снова. Снова. Снова. Словно пробуя, сколько ещё она выдержит. А теперь, когда она не выдержала — ты тут, в этой выжженной комнате, как идиот, не знаешь, кого ненавидишь больше: себя или её. Нет, он не мог ненавидеть её. Он опёрся о стену, сжав кулаки до боли в костяшках. Тишина резала уши, как лезвие. Только магическое пламя потрескивало в углу, догорая — бесполезное. Тщетное. А кольцо… Кольцо в кармане будто дышало. Его жар пробивался сквозь ткань брюк, как напоминание. Как насмешка. Ты проиграл, Теодор. Проиграл самому себе. Своим решениям. Своей слабости. Ей. Он медленно вытащил кольцо, разглядывая, как оно тускло пульсирует в ладони. Ты хотел вырвать его из себя. А теперь оно — всё, что у тебя осталось. Он стиснул зубы. — Ну и что дальше, Нотт? — выдохнул в темноту. — Сожжёшь всё? Себя? Её? Ответа не было. Только мрак и пламя, которое больше не грело. Ты проиграл Теодор, и проиграл самому себе. Пальцы дрожали, когда доставал кольцо. Серебряное, с ненавистным обсидианом. Оно не весило ничего — и при этом тянуло, как якорь в грудной клетке. Он посмотрел на него — и в глазах было всё: ненависть, отчаяние, слёзы, которым он не давал выхода. Которым он не дал прорваться. — На, сука. — прохрипел он. Голос его треснул, как трескается лёд перед провалом. Он метнул кольцо с такой яростью, будто хотел пробить стену собой. Мышцы в плече заныли от рывка, сустав хрустнул — но плевать. Глухой, гулкий звук — удар об стену, и кольцо покатилось по полу, дребезжа, точно насмехаясь. И остановилось. Там. Почти на том самом месте, где всего сутки назад он был… живым. Настоящим. Человеком. Точно там, где вчера под ним извивалась та, которая завладела его разумом до конца и бесповоротно. Его слабость. Его надежда. Там, где был уютный тупой ковер. Там, где Гермиона прошептала его имя. Там, где он слышал её выдох: «Тео…» — тёплый, доверчивый, шепчущий, будто она ничего не боялась рядом с ним. Там, где он обнимал её и берег как самое драгоценное что у него было. Там, где он укрывал её голое тело, прижатое к его груди своей рубашкой. Где тишина была не наказанием, а благословением. Сейчас же там лежало оно. Это кольцо. И надсмехалось над ним. Она забудет тебя как страшный сон. И все, что было в этой комнате, останется в этой комнате. Как и весь хлам, что здесь хранится веками. Хлам, который все хотят забыть. Она вернётся к своим. К рыжему. К миру, где ты — ошибка, страх, тень. Она будет с ним. С Рыжим. Он с рыком встал с пола направив палочку на кольцо. Он дрожал, грудь вздымалась от прерывистого хриплого дыхания. Сердце стучало в горле, будто просилось наружу. Руки дрожали. Он сорвался. — Confringo! — Depulso! — Diffindo! Но этого было мало. Мало, сука, мало! Кольцо лишь отлетало, из стороны в сторону. Каждый звон его эхом отдавал в голове. — Fiendfyre! Из кончика палочки вырвался ревущий, хаотичный поток пламени — адское пламя, живое, искажённое, голодное. Оно взвилось вверх, вырастая в формы чудовищ — драконьи головы, пылающие змеи, когтистые тени. Они издавали звуки — не рёв, а что-то похожее на стон умирающей души, и Тео сжал челюсть, держа огонь, удерживая его как мог. — Fiendfyre! — снова, злее, сильнее. Огонь с ревом обрушился на кольцо. Но… Оно не треснуло. Даже не дрогнуло. Чёрный металл, из которого был выкован символ его рода, раскалился докрасна… и ничего больше. Силуэт пламени на миг отразился на гладкой поверхности кольца, и Тео словно услышал смех. Тихий, внутренний, отцовский. Насмешка, вплавленная в его кровь. Он отшатнулся. — Ну же… — хрипло выдохнул он. — Ну же, сдохни… В третий раз он поднял палочку. Рукоять палочки в пальцах была горячей, как клинок. Руки дрожали. — Fiend— Он сорвался на хрип. Голос сломался. Тео отшатнулся, едва не упав на колени. Огонь, что секундой ранее плясал на изгибе кольца больше не пылал. Кольцо лежало в самом центре этой вакханалии — чёрное, равнодушное, неприкосновенное. Он смотрел на него, чувствуя, как в нём что-то ломается. Окончательно. Бесповоротно. Вцепился руками в волосы, сжав зубы до боли в челюсти. Это не была ярость. Это была мольба. Молчаливая, беспомощная, от человека, который больше не знает, кем он должен быть, если всё это не сгорит. Он не плакал. Но позволил себе сломаться. В груди всё стало таким тихим, что он понял — это и есть смирение. Проигрыш. Тот момент, когда даже ярость больше не спасает. В полумраке взгляд зацепился за знакомые очертания — фолиант. Когда-то он держал его, как оружие. Как шанс. Сейчас же — просто кусок пыльной кожи и бумаги. Молчащий, равнодушный. Никчёмный. Такой же как ты. Теодор занёс палочку — на кончике уже пульсировало пламя. Сжечь. Стереть. Исчезнуть вместе с этим дерьмом. Но… Он замер. Рука дрогнула — и опустилась на пол с глухим хлопком, как будто сама сдалась. И он остался сидеть, полусогнувшись, в пустоте, не двигаясь. Тишина больше не звенела. Мысли тоже. Была только тупая, вязкая пустота, как после падения с большой высоты, когда всё уже сломано, но ещё не понято. Он так и остался сидеть и смотреть в темноту перед собой, с вытянутыми руками, с бьющимся в горле сердцем, и с чувством, что что-то непоправимо сломалось, а сам он — просто остался жив. Пока.

***

Она сидела в кресле в своей спальне, не включая свет. Не читала. Не писала. Не плакала. Просто сидела — с ногами, поджатыми под себя, с кулаками, вжатыми в подлокотники. И тишина — непривычная, давящая, почти физическая — будто замуровала её в этой комнате вместе с ней самой. Мысли не приходили. Они ударяли. Били её одна за другой, били больно. Резкие, без предупреждения. Словно камни в стекло. Словно пули в закрытое окно. Словно кто-то снова и снова разбивал внутри неё что-то хрупкое, не давая отдышаться. Собрание. Тёмный Лорд. Присяга. И каждый раз, когда эти слова звучали в её голове — всё внутри стягивалось, будто воронка. Словно сама суть этих слишком больших слишком весомых слов, сжалась до этой комнаты. До этого кресла. До её сердца. До этого момента всё казалось опасным, но не смертельным. Тёмная магия? Да, страшно. Но с этим можно бороться. Запреты, страх, чувства, сомнения — всё это она знала, с этим справлялась. Она же Гермиона Грейнджер. Она всегда справляется. Она вытащила бы его. Подлатала бы раны и поставила на ноги. Она была бы рядом, как верный соратник, она бы справилась. Но не с этим. Не с ним — не с этим проклятым признанием, которое он произнёс так, будто говорил, что идёт на обычный приём у целителей, а не в пасть к угрозе всему магическому миру. Послезавтра, когда ты будешь переписывать параграф на уроке Амбридж, я буду на собрании Тёмного Лорда. И буду молиться, чтобы он не применил ко мне легилименцию… перед присягой. Перед присягой. Перед присягой. — Присягой… Она повторила это вслух. Шёпотом. Как проклятие. Как леденящую мантру. Словно не верила, что это — не чья-то злая шутка. Не чья-то ошибка. Нет. Он не пошутил. Его глаза были слишком пустыми для шуток. И слишком честными. Она изо всех сил старалась разглядеть в них хотя бы малый намек на шутку или преувеличение, но… нет. Гермиона сидела, вжавшись в кресло, будто если пошевелится — мир окончательно развалится. Он и так уже начал. Ты не справишься, если он не вернётся, — прошептал где-то в глубине голос, очень похожий на МакГонагалл, на маму, на Гарри, на неё саму. — Не говори так, — прошептала она, уже сама себе. Но разум, её светлый, логичный, цепкий разум, с которым она всегда сражалась на стороне правды, сейчас кричал ей в лицо: Это безумие. Прекрати. Это война. Он — на другой стороне. Это уже не отряд Дамблдора и Инспекционная дружина Амбридж. Ты не можешь идти туда за ним. Но сердце… Сердце глухо стучало где-то в ушах, в горле, в кончиках пальцев, что теребили каплю изумруда, обрамленную в серебро, на её запястье. Оно не спорило. Оно болело. — А что, если он не вернётся? — прошептала она, почти беззвучно. Не в пустоту — в ночь. Впервые по-настоящему задумавшись о том, что сказал Теодор. Не как о гипотезе. Ни как о предупреждении. А как о реальности. Страх, обнажённый до жил, до дыхания, до шороха крови в ушах, разлился по всему телу. Страх, в котором нет защиты. Нет логики. Нет плана. Она сжалась, как будто сама ночь накинулась на неё. Втянула голову в плечи. Задернула на себя плед — не от холода. А потому что так делают дети, когда в комнате темно и страшно. Когда за дверью чудовище. Когда ты знаешь, что оно реально — и оно смотрит на тебя. Плед привычно пах учебниками, пергаментом, корицей от подушки и чем-то ещё… Его запахом. Она судорожно вдохнула — и сдавленно всхлипнула, прикусив губу. Слёзы хлынули из глаз, стремительно обрамляя её бледное лицо. Собрание. Тёмный Лорд. Присяга. Эти слова разрывали голову. Они не укладывались. Он. Он. Он пойдёт туда. В тот круг. В то место, где не прощают ошибок. В то место, где её, Гермиону Грейнджер, грязнокровку, убили бы за секунду. Что, если он не вернётся? Что, если это были последние слова? Последний взгляд, последнее касание… Сердце грохнуло — не в груди, в голове. Словно эхо удара, которого она не ожидала. Слёзы с новой силой хлынули по щекам. А если он вернётся — но уже другим? Она сжалась сильнее. Почти свернулась клубком, прижимая к груди плед. Как в детстве — когда снились кошмары про волков, которые ломают двери. Но теперь кошмары были настоящие. И дверь могла быть сломана не когтями, а реальностью. И вдруг — новая мысль. Хуже. Тихая. Заползшая под кожу, как яд. Она заставила Гермиону всхлипнуть. Потому что впервые за все годы в Хогвартсе, за все битвы, страхи и угрозы, она не знала, на чьей стороне будет её сердце, когда всё начнётся по-настоящему. И это пугало куда больше Тёмного Лорда и самой войны. Потому что впервые она не могла выбрать. Не потому что не хотела. А может потому что уже выбрала.

***

Утро пришло бесстыдно обыденно. Так, как приходят все утра учеников в Хогвартсе: каникулы окончились, учёба продолжается, ученики возвращаются. Как будто ничего не произошло. Но внутри неё — не было утра. Были лишь ночь, в которой она пылала от взаимных чувств и желания и ночь, в которой она сгорела до пепла в реальности. Гермиона сидела на краю кровати, закутавшись в халат. Она так и не сомкнула опухших от слёз глаз. Посмотрела на часы, что стояли на прикроватной тумбочке. Пора собираться. Через час прибывал Хогвартс экспресс. Всё возвращалось на круги своя: друзья, подруга, уроки, экзамены, патруль… всё как обычно. Она моргнула. Нет. Как обычно уже не будет. Потому что где-то в это же время он мог стоять в мрачной, холодной зале, среди тех, кто носит метки, кто клянётся в верности. Кто ненавидит её за то, кем она родилась. Она сжала колени руками. Веки жгло, но слёз не было — они сгорели за ночь. Осталась пустота, как поле после сильного тайфуна. Она встала медленно, её тело сопротивлялось. Как будто само знало — если сделаешь этот шаг, придётся притворяться, что всё нормально. Но Гермиона Грейнджер научилась притворяться. Научилась поднимать голову даже тогда, когда внутри всё гнило от боли. И всё равно — она остановилась у зеркала. Поймала свой взгляд. Блеклый. Уставший. Чужой. И сказала себе: — Ты справишься. А сердце всё назойливо шептало: А если он не вернётся?