Часть 26

На перроне царила хрупкая зимняя тишина — не та, что звенит морозной сталью, а мягкая, вязкая, будто подтаявший снег. Дул лёгкий ветер, трепавший оставшиеся редкие листья, что каким-то чудом еще держались на ветвях деревьев. Гермиона пришла раньше времени — задолго до того, как поезд даже показался на горизонте. Она стояла почти одна, только вдалеке скучал волшебник в мятом цилиндре, покачиваясь с пятки на носок. Под её ногами скрипел гранит, а где-то за спиной ворон каркал, будто предупреждение. На ней было длинное шерстяное пальто цвета запечённой сливы — оттенка, который она терпеть не могла. Слишком тёмное, слишком мягкое, будто безликое. Посадка казалась чужой, рукава спадали, а воротник всё время норовил прижаться к щеке, как навязчивое воспоминание. Гермиона никогда бы не выбрала его сама — но мама настояла, сказав, что оно тёплое, что оно шерстяное, что оно «как раз на такую погоду». Она надела его лишь потому, что не могла даже взглянуть на свою куртку. Ту самую — с которой начинался конец. В ней она обняла его со спины вчера. В ней услышала слова, от которых будто треснула кость под кожей — без крови, но с внутренним эхом, что расползается надолго. Куртка всё ещё висела в шкафу, но ей казалось, будто ткань продолжает предательски пахнуть им — ночью перед грозой, сладким табаком и бергамотом. Именно так пах Теодор Нотт. И этот запах держался дольше, чем он сам. Пальто колыхалось у её ног, чуть касаясь сапог, а шарф, пушистый и тёплый, со звездочками, был единственным, что не вызывало отторжения. Она выглядела бы уютной, почти спокойно одетой, если бы кто-то взглянул со стороны. Но внутри всё было наоборот — как снежная буря, застывшая в стеклянном шаре, не в силах вырваться наружу. До прибытия экспресса было еще четыре минуты и Гермиона присела на холодную лавку, и сразу поджала ноги, будто стараясь стать меньше, незаметнее. Она выдохнула — долгий, почти беззвучный вдох усталости. Потом достала из кармана небольшое круглое зеркальце, глянула в него всего на секунду. Тени под глазами замаскированы. Шарф аккуратно уложен. Волосы — собраны, как просила мама. Она даже подкрасила губы — почти машинально, будто это могло спрятать дрожь, заполнившую внутри всё до последней клетки. Рядом прошёл человек с чемоданом, и Гермиона на мгновение отвела взгляд, стиснув челюсть. Она не позволит им ничего заметить. Ни Гарри, ни Рону, ни Джинни. Она закрыла глаза и сосредоточилась на звуках. Скрежет металла. Свист где-то на запасных путях. Всё изменится. Нет — всё уже изменилось. Она подняла взгляд, выпрямилась. Медленно убрала зеркальце обратно в карман. И в этот момент где-то вдалеке — протяжный, старый, знакомый гудок. Поезд приближался. Платформа стремительно наполнялась — будто кто-то открыл шлюз, и волна голосов, шагов, чемоданов и сов залила всё вокруг. Дети смеялись, старшекурсники общались сходя с поезда и проверяя свой багаж, тележки грохотали по камню. Гул становился всё громче, как оркестр перед кульминацией. Гермиона стояла среди этого шума — почти статуя — и взглядом цеплялась за лица. Где они? Она вытянула шею, встала на носки, оглядела левый край платформы. Толпа казалась сплошной массой: шляпы, шарфы, много рыжих макушек. Кто-то толкнул её плечом, кто-то прошёл вплотную с чемоданом на заклинании. Не видно, наверное еще не сошли. И вдруг — резкий удар, как будто в грудь влетело само тепло. Что-то тёплое, сильное и неостановимое врезалось в неё с хриплым, счастливым выдохом. — ГЕРМИОНА! Джинни. Её волосы пахли ветром и домом, руки — клубничным кремом и фирменным пирогом миссис Уизли. Она обняла её так, будто Гермиона могла исчезнуть, если отпустить. Так, что у Гермионы выдох вырвался сам собой — глухо, почти с дрожью. Не от боли — от силы, с которой в неё влетела подруга. Она не успела ни сказать, ни сообразить — только инстинктивно прижала Джинни к себе в ответ и расплылась в улыбке. — Ты как?! — горячо зашептала Джинни, всё ещё не отпуская. — Я скучала. Так сильно. Мы волновались! Мерлин, столькое хочется рассказать! Гермиона кивнула — чуть-чуть, сжала глаза, уткнулась носом в шарф подруги. Она не сказала «и я». Но Джинни и не ждала слов — ей хватило объятия, в котором было больше, чем в словах. — Гермиона! Голос Гарри прозвучал чуть хрипло, чуть торопливо, как всегда, когда он по-настоящему рад. Она обернулась — и сердце дернулось. Он пробирался сквозь толпу, как по полю битвы: решительно, целенаправленно, не обращая внимания ни на тележки, ни на сов, ни на свистки. Его шарф болтался за плечом, очки запотели, а улыбка была — самая настоящая, широкая, до боли родная. За ним, забавно спотыкаясь о чемодан, шагал Рон — всё так же на полшага позади, с его вечно мятой коричневой курткой, лохматый, как будто его только что выдернули из постели, но с тем же искристым взглядом, в котором читалось — скучал, переживал, злился. Но он не признается. Рон помахал, чуть смущённо, как будто всё это слишком резко, слишком громко, но тут же шагнул быстрее. И вот они перед ней — как будто вынырнули не из толпы, а из прошлого. Гарри первым бросился в объятие. Обнял крепко, без колебаний, как будто так всегда и должно быть. Гермиона стиснула его в ответ, уткнувшись лбом в плечо его куртки, ощутив знакомый запах — чего-то дымчатого, уютного и мятных леденцов. Рон тоже подошёл и обнял её со стороны, с чуть смущённой нежностью, будто не знал, куда девать руки, но знал точно: обнять надо. Их трое. И это было правильно. В этот момент что-то щелкнуло в груди — не больно, а светло. Как будто струна, запылённая временем, снова зазвучала. Иллюзия, будто мир не перевернулся, не треснул по швам, а остался всё тем же. Тем самым, в котором втроём котором сидели в креслах у камина, в котором спорили на втором курсе о приворотном зелье, в котором — несмотря ни на что — были вместе. Гермиона прикрыла глаза. На миг — на короткий, тёплый, обманчиво простой миг — всё стало на место. Всего на миг, но так спокойно. — С возвращением, — прошептала Гермиона, сжимая их обоих в объятиях. Потому что всего на короткий миг, но вернулось чувство дома. Вот перед ними замаячили близнецы Уизли. Высокие, одинаково ухмыляющиеся, они всплыли из-за спин учеников, как два сигнальных фейерверка. Один из них, Фред, театрально сощурился: — Это что ещё за подозрительная встреча? — Обнимашки без лицензии, прямо на перроне! — подхватил второй, уже обводя всех подозрительным взглядом. — Придётся вас сдать патрулю, мисс Грейнджер. Гарри, Рон — вы тоже в списке. — О, неужели кто-то завидует? — парировала Гермиона с лёгкой полуулыбкой, но в глазах у неё уже сверкало тепло. Все рассмеялись — искренне, легко, почти без защиты, как будто время сдвинулось на несколько лет назад. — Ну что, в замок? — кивнул Гарри, поднимая свою сумку. — Пока Хагрид не начал искать нас с фонарём и лодкой. — Точно, — подхватил Рон, — а то вдруг решит, что мы снова первокурсники и усадит в лодку с двенадцатилетними. — С шапочками и инструктажем по безопасности, — добавила Джинни, закатывая глаза. — И обязательной речью про то, как «теперь вы часть великого магического братства». — …а потом кто-нибудь уронит шоколадную лягушку в воду и заплачет. — Рон, это был ты. — Отрицаю! Гермиона только фыркнула в шарф, стараясь не рассмеяться слишком громко. Толпа уже двигалась к повозкам — а они, как всегда, вели себя не по возрасту, не по положению, но так… по-своему. И в этом было больше магии, чем во всех перьях и палочках Хогвартса. Они двинулись вперёд, медленно вливаясь в поток учеников, будто в реку, текущую в сторону Хогвартса. По пути мелькали знакомые лица — Невилл с перекошенной клеткой для жабы, Полумна с новой странной причёской с вплетенными серебряными полумесяцами, Дин, что-то оживлённо рассказывающий Симусу. — О Мерлин, ты заметила, как вырос Эдгар Трой? — вполголоса прошептала Джинни, склоняясь к Гермионе. — Джинни, прошло всего пять дней. — У него теперь скулы. И… ну, вообще. — не унималась подруга, рассматривая парня, что шёл справа и с рюкзаком за спиной. — Джинни! — Что? Я наблюдательная. Гермиона прыснула в шарф, покачала головой, но улыбка все еще не сходила с её губ. Она знала, что где-то за всем этим, подкравшись очень близко и затаив дыхание был реальный, жестокий мир — но пока что Гермиона позволила себе быть просто одной из них. Просто девчонкой в толпе, школьницей, идущей домой общаться с друзьями и делать домашнее задание. Гостиная Гриффиндора встретила их так, будто и не отпускала вовсе — мягким золотистым светом, густым треском камина, разлетающимся по стенам, и вольготным хаосом из подушек, шарфов и забытых на подоконниках перчаток. В воздухе плавала настоящая гриффиндорская симфония: аромат тлеющих поленьев, нотка корицы от булочек, провезенных в карманах чьих-то дорожных свёртков, и знакомый запах пергамента и пыльной ткани кресел, хранящих истории поколений. Гермиона без слов опустилась на диван у камина, в который можно было провалиться целиком, и вытянула ноги, позволив теплу окутать её до самых плеч. Всё тело отозвалось усталым, благодарным вздохом. Джинни следом плюхнулась с грацией домашнего кота, откинулась на подлокотник, закинула одну ногу на другую и широко потянулась, зевнув, как будто только что проснулась после зимней спячки. — Ну вот и всё. Вернулись в зубрежку, — сказала она с усмешкой. — Мама сошла с ума на Рождество, честно, — с типичной улыбкой Уизли. — Каждому свой свитер, каждому свой шарфик с вышивкой. У меня уже в шкафу места нет для одежды, все заняли её свитера! — Она приготовила двенадцать блюд. Двенадцать. — вставил Рон, подходя к ним с печеньем в руке. — А потом возмущалась, что кто-то не доел гусиную запеканку с тыквенным кремом. — прыыыснула Джинни, покосившись на Гарри. — Я пытался! — заявил Гарри, падая в кресло, — я итак потом полдня не мог встать. — А новогодняя ночь? — подняла бровь Джинни. — О, папа притащил старинный маглловский граммофон. Он все не мог его заставить заиграть, и никто не мог уйти, потому что папа кричал, чтобы все оставались на местах и слушали музыку. Под конец он сдался и заколдовал его. — И мы встретили Новый год под «Убаюкай меня, домовой». Все расхохотались. Гермиона улыбнулась, поймав себя на том, что очень скучала по друзьям. Она снова среди них. До чего тепло. В этот момент Симус заговорщицки поманил Гарри и Рона: — Парни, в спальне тост в честь возвращения. Я кое-что пронёс… — он сделал выразительную паузу. — Симус… — начал Гарри, но уже встал, похлопав Рона по плечу. — Всё в рамках приличий! — перебил тот. — Ну, почти. — Не подожгите шторы, — буркнула Гермиона вслед Рону. — Один раз было! — донеслось в ответ, уже с лестницы. Когда мальчишки скрылись наверху, Джинни подалась ближе к Гермионе, устроившись «по-турецки» хитро прищурилась и, понизив голос, заговорщицки прошептала: — Хочешь расскажу, что было с Гарри? — Очень! — воскликнула Гермиона. — Был момент… Ну, точнее, их было несколько. С Гарри. Он… — Джинни закусила губу, покраснела чуть-чуть, но улыбка осталась. — Он спросил, не хочу ли я остаться у костра подольше, после того как все разошлись по комнатам. — И??? — нетерпеливо пискнула Гермиона. — Мы сидели молча. Долго. Я думала, он что-то скажет, он думал, что я что-то скажу… А потом он коснулся моей руки, типа случайно — знаешь, когда просто «руки рядом лежали и случайно коснулись». И погладил пальцем мою ладонь, а когда я подняла на него взгляд он быстро оторвал руку, и потянулся за термосом с чаем. Гермиона хмыкнула, укутываясь в плед, устраиваясь поудобнее. — Типичный Гарри. — А потом он встал, подошел вплотную и поцеловал меня в щеку. Он сделал это так быстро, что я не успела отреагировать, но тут же сказал «спокойной ночи» и буквально убежал со скоростью нимбуса. — Романтик года. Они засмеялись, и младшая Уизли вздохнула и добавила: — Зато милый… А потом и вовсе уткнулась в подушку с довольным лицом. Гермиона заулыбалась с такой реакции подруги и покачала головой, а Джинни, как будто вспомнив что-то важное, резко повернулась к подруге. — Подожди, я тебе не рассказала самое тупое и одновременно милое за каникулы! — О, ну-ка, — Гермиона приподняла бровь и приготовилась слушать, делая вид, что не слишком ждёт продолжения. Джинни приглушила голос, но глаза у неё загорелись: — Значит, утро, я ещё в пижаме, в той, что с короткими шортиками, у зеркала в проеме чищу зубы. Гарри проходит мимо, потом вдруг возвращается. Говорит: «У тебя тут…» — и тычет пальцем мне в щёку. А потом медленно, как завороженный, проводит пальцем мне по нижней губе. ААА! Клянусь, я почувствовала себя чёртовой вейлой в этот момент и уже хотела лизнуть палец, —засмеялась Джинни, пряча лицо в подушку. — Не может быть! — Гермиона уже давилась смехом. — Ага, прямо вот так, — она провела пальцем по щеке опускаясь к губам, — провёл прямо по губе… и остановился. Гермиона уставилась на неё с открытым ртом, будто в спектакле, где внезапно отменили антракт. — И что дальше?.. — А ничего. Просто стоял и смотрел на меня. Долго. Так, знаешь… в его стиле: с этим «растерянным героическим взглядом», — забавно проговорила Джинни голосом Гарри. — Веришь, я даже забыла, чем дышать. — А потом?.. — А потом, Гарри приблизился, — Джинни снова закрыла покрасневшее от смеха лицо подушкой, — и тут, из-под лестницы раздался хриплый кашель. — Нет! — округлила глаза Гермиона, драматично замерев. — Да! Фред, чтоб ему гном в чай плюнул! — Джинни всплеснула руками. — Стоит, значит, облокотившись на перила, хрустит яблоком, как ни в чём не бывало, и такой: — «Ну что, голубки, я либо присоединяюсь к вашему сеансу зубной гигиены, либо вы заканчиваете этот романтик до завтрака — а то я тут корни пущу.» Гермиона залилась смехом: — О, Мерлин. — И это ещё не всё! — простонала Джинни. — Потом он добавил: «Хотя если у вас паста с мятой — я ЗА присоединиться.» — СТРАШНЫЙ ЧЕЛОВЕК! — выдохнула Гермиона. Она уже не могла держаться — захохотала во весь голос, а Джинни присоединилась, положив голову ей на плечо, обе шепчут сквозь смех: — Он потом ещё два дня пел «I kissed a girl and she had toothpaste on», и Гарри молча выходил из комнаты, красный как помидор. Они снова захохотали, не заботясь ни о времени, ни о том, кто их услышит. Потому что в эти мгновения снова было всё правильно: подруги, огонь в камине, лёгкие сплетни и ощущение, будто впереди только хорошее. Джинни ещё долго перескакивала с темы на тему — рассказывала про то, как Рон пытался вынести новогоднюю ёлку с заклинанием, но уронил её прямо на Чарли, как мама устроила им «обязательный вечер семейных шарад», где она сама и победила, подозрительно часто попадая в яблочко, а Артур Уизли подозрительно молчаливо косился на неё. Смех сотрясал подушки, лица раскраснелись, дыхание сбивалось — а потом, словно кто-то незаметно прикрутил громкость, смех начал утихать, вдохи выровнялись, и огонь в камине стал мягче, спокойней. Джинни, всё ещё улыбаясь, посмотрела на Гермиону сбоку, чуть наклонив голову. Спросила — просто, почти шепотом, будто между делом: — Горячая история с не менее горячей юбкой, что я оставила тебе на Рождество будет? Один единственный вопрос. Невинный. Простой. Простой до абсурда вопрос. И в ту самую секунду — от одного простого вопроса, от одной искренней интонации — внутри Гермионы что-то дрогнуло. Будто треснула тонкая, хрупкая кромка льда, которую укреплялась все каникулы. А под ней — уже давно бушевало море. Штормило, не в силах больше оставаться запертым. На глаза вдруг навернулись непрошеные слёзы — тихие, уязвимые. Гермиона всегда была сильной. Даже когда никто не просил. Слишком сильной, чтобы жаловаться. Слишком гордой, чтобы сказать: мне плохо. И всё же Джинни увидела. Не стала спрашивать. Просто молча сжала её руку, а потом потянула к себе, укрыла в тёплых, крепких объятиях, словно хотела сказать: можно, теперь можно не держаться. И тогда Гермиона наконец позволила себе дрожать — тихо, сдержанно, но по-настоящему. Как дрожит человек, который долго был скалой, а теперь — хотя бы на минуту — может стать живой. — Пойдём наверх? — тихо предложила Джинни, убирая прядь волос с лица Гермионы. — Лаванда сбежала к своему «возлюбленному» прямо с чемоданом, а Падма, кажется, решила устроить вечернюю лекцию по последним сплетням у камина. Комната в нашем распоряжении. Она подмигнула, пытаясь вернуть хоть тень улыбки на лицо подруги. Гермиона только кивнула, вытирая рукавом слезы. Без слов, без лишних движений — будто силы уже были на исходе, но шаг вперёд всё ещё был в её власти. Они поднялись по винтовой лестнице. Деревянные ступени едва поскрипывали, вечернее небо за окнами розовело. В спальне было еще светло, лучи предзакатного слонца пробивались в комнату, вырисовывая силуэты кроватей и свисающих балдахинов. Джинни, не теряя времени, взмахнула палочкой: — «Оглохни». Шорохи затихли. — И на всякий случай… — она подошла к двери и закрыла её, вложив в движение всей ладонью тихое, надёжное «теперь ты в безопасности». Гермиона опустилась на её кровать — медленно, словно каждая мышца сопротивлялась движению. Подогнула ноги, обняла себя за колени, прижалась подбородком к согнутым ногам. На лице — тишина. Внутри — шторм. Она не сразу заговорила. Несколько секунд слышно было только дыхание — выровненное, натренированное… слишком ровное, чтобы быть настоящим. А потом, хрипло, почти беззвучно: — Если я не расскажу хоть кому-нибудь… я просто… — она сглотнула, сжавшись ещё сильнее, — …я сойду с ума, Джинни. Не театрально. Не жалобно. Просто — по-настоящему. И в этих словах было столько сдержанной боли, что даже воздух в комнате будто стал тише. Джинни села рядом — не слишком близко, но рядом, оставив между ними мягкую, почти незаметную дистанцию. Ту, в которой есть и пространство, и поддержка. Ту, в которой можно начать говорить, не чувствуя давления. Гермиона подняла глаза. Взгляд усталый, но ясный, как у человека, который держал слишком много слишком долго. И наконец позволил себе отпустить хоть часть. — Рождество встретили вместе, на одном из балконов, смотрели феерверки над Хогсмидом, — начала она, голос сначала был ровным, даже чуть сухим. — И знаешь… было хорошо. Было так тепло, Джинни. Он… ухаживал за мной. Она усмехнулась — устало, но искренне. — Принёс глинтвейн. Представь себе: Теодор Нотт, со мной, ночью, в гостиной — с кружками и глинтвейном. — Ты шутишь. — Джинни открыла рот от удивления. — И ещё — он всерьёз разговаривал с домашним эльфом. Слушал его, благодарил. Даже шутил с ним, представь? Я сама не поверила бы, если бы мне сказали. Джинни не перебивала. Только тихо кивнула, давая понять: я вся во внимании, продолжай. Гермиона рассказала про продолжение вечера, как они сидели у камина, как смеялись, играли в «правду или действие». Как она заснула на диване. — А он просто взял и перенёс меня в спальню. Еще и укрыл. Не разбудил, не сказал ничего лишнего. Просто… был рядом. На лице Джинни появилось выражение лёгкого удивления — непривычно было слышать о слизеринце такое. Словно он был не мрачной загадкой из дальнего угла подземелий, а… живым, настоящим, и что самое опасное — милым. — На следующее утро он снова был рядом. Представь Джинни, он накрыл нам завтрак, как будто мы не в Хогвартсе, а где-то… не знаю. В другом месте без вражды факультетов, чистоты крови и предрассудков. — она рвано провела по волосам, убирая за ухо выбившуюся прядь, и краем глаз заметила подвеску на руке. — А потом был Хогсмид, шоколадный кекс с чаем, лавки. Он подарил мне браслет, Джинни. На Рождество. Гермиона замолчала на долю секунды. Не стала упоминать, что браслет — защита от Тёмной магии, которая переплетена с его историей. Что он связан с тайной, которую она сама до конца не понимает. И конечно, она не собиралась рассказывать про ночь в Выручай-комнате. Ограничилась парой упоминаний о поцелуе у камина, почти как будто это было случайно, между делом. Не упомянула также и то, что он — на грани. Что он "без пяти минут" Пожиратель смерти. И потому Джинни не сразу поняла, что именно не так. Не поняла, почему в голосе Гермионы появилась дрожь. Ведь всё же звучало… хорошо. Может, даже — прекрасно. Но под поверхностью слов жила пропасть, и Гермиона всё ещё не решалась заглянуть в неё вслух. — И всё звучит… хорошо, — осторожно сказала Джинни, чуть сдвинувшись ближе. — Ты говоришь о нём… с теплом. Значит, он был с тобой по-настоящему добр, и он тебе... близок. Тогда, что не так? Гермиона молча кивнула. Потом опустила взгляд. Пальцы сжались в пледе. — Он оттолкнул меня, Джин. Сказал, что мы из разных миров. Что это всё… не может продолжаться. И он прав в этом, я понимаю. Джинни нахмурилась, не сразу поняв. — Подожди, подожди, — Джинни подалась вперёд. — Серьёзно? Сначала сближаться, ухаживать, целовать, делать всё это — она жестикулировала руками на манер Гарри, — а потом просто взять и отдалиться? Зачем вообще так поступать?! Её голос дрожал — искренне, по-подростковому обиженно, и по тому, что она услышала от Гермионы, она имела право злиться. — Я понимаю, Джин. Правда, понимаю. Он… он прав. Ты представляешь, что было бы, если бы в школе узнали? Гермиона выдохнула и натянула плед повыше, как будто хотела спрятаться в нём. — Да даже Гарри и Рон. Они не… не свыклись бы с этим. Никто бы не свыкся. Он из слизерина, его отец возможно Пожиратель смерти. — Мне плевать, кто он, — бросила Джинни, пропустив мимо ушей заявление подруги. — Если ты рядом с ним живая, если он делает тебя лучше, а не ломает — мне плевать. И Гарри бы понял, рано или поздно. Рон… ну, ему потребовалось бы побольше времени…и больше алкоголя. Гермиона усмехнулась сквозь горечь. Молча вытерла уголок глаза рукавом. — Мне с ним было по-настоящему хорошо, Джинни. Не «влюблённо-розово», а… спокойно. Цельно. Как будто я рядом с человеком, который… Она замялась, потом закончила: — Который понимает меня такую. Полностью. — Мне кажется, он сам не верит, что заслуживает… что может быть с кем-то вроде тебя. Думаю, он боится. — произнесла Джинни задумчиво, разглаживая складку на джинсах. Она вздохнула, взгляд у неё стал серьёзным: — Ты не обязана нести всё это одна, Гермиона. Если тебе с ним хорошо — борись. Но если он решит, что боится сильнее, чем хочет быть рядом… ты не обязана спасать его от самого себя. Гермиона долго смотрела в одну точку, будто что-то переваривала. А потом прошептала: — Мне просто… больно. Потому что я не хочу, чтобы всё закончилось. Но боюсь, что уже закончилось. Джинни мягко обняла Гермиону, прижав её к себе. — Ты не одна, — сказала она просто. — И ты — сильная. Но даже самым сильным иногда нужен кто-то, кто просто сядет рядом, выслушает… и принесёт плитку шоколада. Гермиона вздрогнула. И хотя слёзы ещё блестели в уголках глаз, на губах появилась слабая, почти невидимая, но настоящая улыбка. — Горького. С 80% какао, — добавила она, косясь на плитку шоколада, что лежала на прикроватной тумбочке. И в комнате снова стало чуть-чуть теплее. Поздний вечер. Тишина подземелий не просто висела в воздухе — она давила. Проползала под кожу вместе с сыростью, ложилась в грудь тяжёлым, холодным комом. Каменные стены будто дышали — не воздухом, а чужой тревогой, впитанной за столетия. Словно сам Хогвартс знал, что надвигается что-то тёмное. И ждал. Тео шёл медленно, будто считал шаги. Плащ за ним почти не шуршал — только отголосок подошв по камню, гулкий, как пульс в висках. В пальцах он вертел не зажжённую сигарету. Не ради табака. Ради привычки. Сухая бумага шуршала между пальцами, мятый край чуть колол кожу — будто он цеплялся не за табак, а за остатки контроля. За жест, который можно повторить. За ритуал, в котором есть хоть какая-то стабильность. Последние голоса давно растаяли за массивными дверями, ступени позади утонули в полумраке, а коридор, ведущий к гостиной Слизерина, теперь напоминал склеп — глухой, промозглый, пропитанный дыханием камня и векового молчания. Завтра для всех начнётся обычная жизнь. Расписание. Зелья. Смех в коридоре. Очередной спор за общим столом. Привычная круговерть. Мир, где всё идёт по кольцу, как и должно. Но не для него. Он знал: привычное для него закончилось. Все остальные — завтра проснутся, потирая глаза, будут ворчать из-за раннего подъёма, спешно доедать тосты в Большом зале, бросать перья друг в друга на трансфигурации. Они будут жаловаться на контрольные, спорить об очках факультета, смеяться, влюбляться, ссориться, мириться — жить, как будто всё это важно. А его жизнь теперь лежала по другую сторону черты. То, что было «до», всё, что ещё можно было назвать нормальным — осталось где-то между поцелуем и браслетом. Хрупкое, мимолётное, как затухающее пламя свечи, которую не успели защитить от сквозняка. Теперь — только «после». И «после» не имело запаха книг и чернил. Оно пахло страхом, кровью, старой, давящей магией, которую не вымоешь ни зельем, ни покаянием. Он шёл вглубь подземелий и чувствовал: война уже началась. Просто не для всех — пока. Тео свернул за последний поворот и остановился перед входом в гостиную, повертел сигарету в пальцах ещё раз и произнёс: — Sanguis nobilis. Камень дрогнул. С глухим скрежетом, словно выдыхая вековую усталость, стена разошлась в стороны, открывая проход — узкий, тёмный, словно горло спящего змея. Он вошёл в темноту. Гостиная Слизерина встретила его, как и всегда, — величественно и хищно. В сводах потолка дрожали зеленоватые отблески подводного света, камень холодно поблёскивал, а тени струились по стенам, ползли, извивались, словно ленивые змеи, которым пока не дали команду кусать. Кресла у камина отбрасывали глубокие силуэты, огонь мерцал неспокойно, отражаясь в глазах тех, кто уже ждал. Драко сидел чуть сгорбившись, в пальцах — перо, которое он крутил с такой скоростью, будто пытался этим заглушить собственные мысли. Блейз, напротив, развалился в кресле с театральной небрежностью, одна рука свисала через подлокотник, взгляд был ленив, почти насмешлив. Но Тео знал: это маска. Просто Блейз умел прятать лицо — лучше, чем кто бы то ни было из них. А значит, возможно, именно он понимал всё гораздо глубже, чем казался, даже если его это пока касалось лишь косвенно. — Ну наконец-то, — проворчал Малфой, не поднимая головы. — Думал, ты решил проигнорировать «вечер в кругу друзей». — Был бы не против, — усмехнулся Тео, проходя мимо и усаживаясь в кресло напротив. Блейз лениво оглядел его с ног до головы: — Выглядишь паршиво. Всё нормально? — Нормально, — отозвался Тео, хотя голос звучал глухо. Он откинулся назад и сцепил руки в замок, глядя в огонь. Малфой дернул щекой, не оборачиваясь: — Завтра... Одно слово, и в нём — вся ненависть к дню, который ещё не наступил. — Думал, отец даст хотя бы пару дней на акклиматизацию. Забываю, с кем имею дело. Он усмехнулся криво, без грамма веселья. Тео не повёл и бровью. — Им всё равно, где ты был. Главное — где ты встанешь, когда они укажут. И кого передашь вперёд, если надо. Блейз хмыкнул, и произнес, не глядя на них: — Обожаю это чувство: будто ты не человек, а фигура на доске. Только доска мокрая, фигуры — из плоти, а правила меняются каждую ночь. Малфой скривился, бросив взгляд через плечо. — Ты же у нас вне игры, Забини. Папочки нет — и на собрание не зовут. Поздравляю, ты пока ещё статист. Блейз усмехнулся лениво, почти изящно: —Наверное, быть незаконнорождённым бастардом без отца — не так уж плохо. Он сделал глоток из тонкой фляги и добавил: — Хоть кто-то получает отпуск от всей этой тёмной хрени. Никто не рассмеялся. Огонь потрескивал, и казалось, даже он понимал, что веселиться тут не о чем. Тео знал, что смысла спрашивать почти нет. Люциус не обмолвился бы и словом под страхом к Лорду. Даже сыну. Просто чтобы не молчать. Или — чтобы проверить. — Люциус что-то сказал? — спросил Тео почти безучастно. Малфой пожал плечами. Слишком быстро, будто вздрогнул. — Сказал, что «время пришло». Это у них вместо «привет». А ты надеялся на конкретный сценарий? — Малфой взглянул в огонь, резко, почти с отвращением. — Будет либо испытание, либо цирк. А может, просто посмотрят, как мы выкручиваемся под «Круцио» забавы ради. Такие у нас теперь рождественские традиции. Тео усмехнулся, не поднимая глаз, и медленно повертел сигарету между пальцами, будто взвешивая предсказуемый ответ. — Ну, надеюсь, вас хотя бы не заставят извиваться на коленях у какого-нибудь чистокровного папочки, стараясь не задеть его гордость… или что похуже, — протянул Блейз, усаживаясь поудобнее, как зритель на сеансе чёрного юмора. — Хотя, зная этих ребят, может, это и есть «церемония посвящения». Блейз усмехнулся, откинувшись в кресле. В пальцах медленно вращалась фляга. — Надеюсь, вы оба вернётесь. Хотя бы с сохранёнными конечностями и остатками гордости, — протянул он, откинув голову назад и глядя в потолок, где колыхались зелёные отблески подводного света. Он зевнул, не прикрываясь. — В конце концов, было бы обидно подбирать новых собеседников. Я к вам привык. Драко коротко хмыкнул, а Тео отреагировал первым, посмотрев на друга с усмешкой на губах. — Благодарю за напутственную речь, Забини. Ты как всегда — вдохновляешь на подвиги. Блейз усмехнулся шире, почти тепло — в той манере, которая всегда была слишком расслабленной для ситуации, в которой все остальные сжимались внутрь себя. — Просто стараюсь, чтобы вы не забыли, откуда начинается путь наверх — с самого дна. Он сделал неторопливый глоток, внимательно разглядывая Тео поверх бокала. В глазах друга мелькнуло что-то острое и тёмное, почти неуловимое — тревога или раздражение, пойди разбери. — Ну что, Нотт? Готов к семейному собранию вашего дружного серпентария? Тео медленно провёл пальцем по краю сигареты, которую так и не зажёг. Пламя камина отражалось в его взгляде каким-то тусклым, неестественным светом: — Скорее к тому, чтобы этот цирк поскорее закончился. Тишина в комнате снова повисла тяжёлым покрывалом, словно в воздухе сгущалась невидимая гроза. Трое слизеринцев, ещё вчера считавшие себя почти взрослыми, сегодня чувствовали себя мальчишками, впервые столкнувшимися с по-настоящему взрослой реальностью — той, что бьёт без предупреждения, всерьёз и навсегда. Блейз устало зевнул, демонстративно потянулся, затем запустил руку за спинку кресла и, порывшись там, выудил бутылку с матовым стеклом. Губы его дрогнули в ленивой, почти триумфальной улыбке: — Ну нет, так дело не пойдёт, — протянул он, театрально протирая этикетку бутылки краем рукава. — У вас такие лица, будто вас уже портретируют для семейного склепа. А до завтра ещё надо дожить. Без прощального тоста будет совсем не то. Он слегка встряхнул бутылку — жидкость внутри плеснулась прозрачно и звонко, словно издевательски подмигивая им в ответ. — Терпкая итальянская граппа, — сообщил Блейз с той снисходительной гордостью, с которой истинные итальянцы обычно рассказывают о родине. — С выдержкой и характером, как я. Мой личный вклад в нашу с вами трагикомедию, которую кто-то по ошибке назвал жизнью. Драко подозрительно скривился, но промолчал. Тео лишь чуть приподнял бровь, не меняя привычно холодного выражения лица: — Решил нас напоить перед казнью? Очень мило с твоей стороны, Забини. — Вовсе нет, — пожал плечами Блейз, ловко открывая пробку и с тихим звоном разливая прозрачную жидкость по заранее спрятанным медным стопкам. — Просто полагаю, что с похмельем от «Авады» умирать будет гораздо веселее. Он протянул стопку Тео — и в этом простом движении внезапно оказалось больше поддержки и понимания, чем во всех их саркастичных репликах за весь вечер. Граппа обожгла горло, но приятно отрезвила ощущением лимонного послевкусия. Огонь в камине потрескивал, отражаясь в медных стопках, и в этой мрачной полутьме пустой гостиной внезапно появилось что-то, похожее на извращённый уют перед эшафотом. Трое. Никого больше. Только они, искры, алкоголь и ощущение, что можно хоть на минуту не держать спину прямой, а согнуться, под тяжким бременем, что любезно возложили на их плечи отцы. — Ну что ж, — протянул Блейз, лениво закручивая пробку и поднимая стопку, — выпьем за Лорда, нашего вдохновляющего, блистающего маяка тьмы… — Пусть живёт вечно. А мы… ну, как выйдет. Малфой фыркнул, откинувшись в кресле, но не сдержал улыбки. — Хоть бы раз не было этой мерзкой усмешки в твоём голосе, Забини. Блейз в своей ироничной манере парировал: — А ты попробуй смотреть на всё это трезво — не усмехнёшься, блеванёшь. Теодор хмыкнул, следя за дружеской перепалкой, и наконец заговорил, заворожено глядя на огонь: — Понимаете, что самое паршивое? Даже не то, что мы в этом. А то, что уже не можем себе представить жизнь — без этого. Молчание повисло тяжёлым слоем. Словно каждый из них на секунду услышал, что в голове у другого — и не захотел больше слушать. Было далеко за полночь. Коридоры Хогвартса тянулись перед ним пустыми и тёмными, освещёнными лишь тусклым лунным светом из узких окон. Теодор шёл медленно, почти бесшумно, но собственные шаги всё равно казались ему слишком громкими — будто каждое касание подошвы о камень гулко отдавалось внутри черепа. Он чувствовал тяжёлую усталость. Не ту, которая приходит после граппы и бессонной ночи, а другую, более глубокую — усталость от того, что нужно уничтожить в себе единственное, что ещё было живым. Последние несколько дней он тщательно, почти методично, избавлялся от каждого воспоминания, связанного с ней. Внутри его головы была небольшая чёрная коробка, в которую он аккуратно складывал всё: взгляды, случайные улыбки, осторожные прикосновения и то, что было важнее всего — те воспоминания, которые генерировались день изо дня. Каждый образ Грейнджер он быстро закрывал крышкой, запечатывал и убирал так далеко, как мог. Там было всё. Тот вечер, когда она уснула на диване в гостиной, и он нёс её в спальню, ощущая её дыхание на своей шее. Вкус глинтвейна на её губах, её руки, случайно задевшие его, и даже блеск её глаз в свете камина. Вечер в Выручай-комнате, когда она залечила его рану, которую по сути, сама и нанесла. И разговор, который случился совсем недавно. Он убирал глубоко даже то, что казалось совершенно незначительным: её голос, запах волос, лёгкий наклон головы в разговоре. Он складывал эти воспоминания в коробку, уверяя себя, что всё это временно. Всего на одну ночь. Всего до завтра. Хотя бы до завтра. Когда Волдеморт посмотрит ему в глаза, он не должен увидеть ничего лишнего, ничего, что могло бы выдать слабость или привязанность к ней. Там будет только Теодор Нотт, пустой и холодный, такой, каким его хотели видеть. Он остановился перед дверью спальни и замер на секунду, глядя на холодный, неподвижный камень стен. — Только до завтра, — тихо сказал он сам себе, будто это обещание могло что-то изменить. Но он знал, что это ложь. И когда он наконец открыл дверь и вошёл внутрь, даже стены, казалось, поняли, что он врёт. Потому что держать их взаперти дольше я и так не смогу. Гермиона проснулась рано, ещё до того, как утренний свет успел проникнуть сквозь плотные занавески спальни. Она пролежала несколько минут неподвижно, вслушиваясь в тишину, прежде чем решилась встать. Её не покидало чувство тревоги, будто внутри натянули струну, и сейчас она звенела тихо, но настойчиво, не позволяя расслабиться. Вчера Теодор так и не появился хотя Гермиона прождала его почти до одиннадцати ночи. Недосып за последние несколько недель упорно давал о себе знать, и она, вернувшись в комнату и сразу же забылась беспокойным сном. Она выбралась из постели, накинула тёплый кардиган поверх пижамы и тихо вышла в гостиную. Гермиона решила ждать его там — возможно, он ещё не ушёл. Возможно ей удастся поговорить с ним, прежде чем этот день уведёт их в разные стороны. Но внутренний голос тревожно нашёптывал, что ждать бесполезно, и она, закусив губу, сжала палочку в пальцах и коротко взмахнула: — Ревелио. Заклинание вспыхнуло едва заметной золотистой дымкой и тут же рассеялось, не зацепив ни одной живой души поблизости. Сердце упало. Теодора здесь не было. Он уже ушёл. А может и вовсе не возвращался. Гермиона тихо выдохнула, стараясь удержать разочарование внутри, и поспешила обратно в спальню. Сборы были быстрыми и аккуратными — в стиле Грейнджер. Она привычными движениями застегнула белоснежную блузку, завязала галстук идеально ровным узлом и надела серый кардиган с эмблемой Гриффиндора. Плиссированная юбка, колготки без единой затяжки, и туфли, которые она тщательно начистила ещё вечером — всё было безупречно и собрано, как будто таким образом она могла привести в порядок и свои мысли. Но сердце, несмотря на всю внешнюю аккуратность, всё равно оставалось не на месте. Ей нужно было увидеть его. Пусть не в гостиной — тогда в Большом зале, за завтраком, среди шума, разговоров и чужих взглядов. Главное, убедиться, что с ним всё в порядке. С этой мыслью она поспешно взяла сумку, бросила последний внимательный взгляд в зеркало и, едва слышно вздохнув, направилась к выходу. Она шагала быстро, почти бегом, не замечая ни коридоров, постепенно наполняющихся сонными учениками, ни холодного утреннего света, заливающего окна замка. В её голове пульсировала лишь одна мысль — она должна его увидеть, она должна поговорить с ним раньше, чем станет слишком поздно. Сердце билось беспорядочно и болезненно, и Гермиона чувствовала, как ладони покрываются холодным потом, а дыхание становится прерывистым. Гриффиндорка то и дело, машинально вытирала ладони о ткань юбки, но это не помогало. Самобичевание продолжалось, ведь она хотела извиниться. Хотела исправить всё, что натворила своей глупой реакцией в ту ночь. Как я могла просто промолчать, когда он рассказал мне такое? Он доверился мне, открыл то, что обычно не говорят никому — даже самым близким друзьям. Если бы хоть кто-то узнал, что Теодор Нотт, слизеринец, почти Пожиратель смерти, делился подобным с гриффиндоркой, да ещё и с ней, Гермионой Грейнджер… она поёжилась, будто её коснулось что-то ледяное. Ей хотелось кричать от собственного бессилия. Какая же она была глупая. Да, она была в шоке. Но разве это могло оправдать её молчание, её отстранённость, её бессмысленную, идиотскую холодность именно в тот момент, когда ему больше всего нужна была поддержка? Нужно было просто быть рядом. Просто сесть рядом, просто молчать — но рядом с ним. Не так, как промолчала она, совсем не так. Она ведь умела это делать, так почему же именно тогда не смогла? Теперь было страшно, что поздно. Что он закрылся окончательно, и даже она — с её упорством и настойчивостью — больше не сможет вернуть его обратно. Гермиона ускорила шаг, почти сбегая по ступеням лестницы. Она должна была хотя бы увидеть его, поймать взглядом и сказать глазами то, что тогда не сказала словами. Ей было необходимо убедиться, что он ещё жив — и не только физически, но и внутри себя. И что её промолчавшие слова не успели окончательно разрушить хрупкое доверие между ними. Гермиона распахнула двери Большого зала почти бегом и замерла на пороге. Её взгляд — почти против её воли — тут же устремился к столу Слизерина. Это было нелепо. Невыносимо нелепо. До болезненности, до дрожи в пальцах. Ещё год назад, нет, даже полгода назад, она и подумать не могла, что станет искать кого-то там — среди этих чёрно-зелёных мантий, надменных лиц и язвительных улыбок. Слизерин всегда оставался для неё закрытым, чужим миром, окутанным тёмным шелестом, холодным презрением и острым ядом слов. А теперь… Теперь всё было иначе. Необратимо иначе. Если бы раньше ей сказали, что однажды её взгляд, её мысли и даже её собственное сердце будут метаться туда, к единственному человеку, сидящему среди этих змей, она бы только снисходительно улыбнулась. Той самой улыбкой, какой обычно отвечают на глупые, наивные фантазии. И, конечно, добавила бы что-то едкое и остроумное — про невозможность, про абсурд, про то, как мало этот человек знает её. Но жизнь, как выяснилось, знала её лучше. Он должен был быть здесь. Он всегда был здесь — не слишком разговорчивый, немного отстранённый, с той своей вечной прической, как будто только что провёл рукой, с ухмылкой, которая была не совсем насмешка, но и не совсем серьёз. А теперь… Пусто. Его место пустовало. Мерлин… Она медленно опустила взгляд, чтобы не стоять, не вглядываться, не выдать себя. Перешла к столу Гриффиндора — шаг за шагом, будто во сне, будто ступала по тонкому льду, который начинал трескаться. Сердце стучало глухо и безумно — в ушах, в пятках, в груди, везде. Хотелось вцепиться в мантию на груди, остановить его, но оно не слушалось. Как будто внутри неё бился не орган, а животное — испуганное, яростное, беспомощное. Забившееся от паники в угол. Она не услышала, что сказал Гарри. Просто кивнула, автоматически, как бывает, когда тело отвечает, а разум застрял где-то далеко — в полупустом зале, за тем столом, где его нет. Она опустилась рядом с Джинни, стараясь не показать, как дрожат пальцы. Сегодня Гарри и Рон были напротив — привычно, уютно. А внутри всё звенело. Потому что ничего уже не было привычным. Гермиона не притронулась к еде, аппетита не было. Только взяла кружку с чаем, обхватила её пальцами — крепко, будто так можно согреться, будто теплая керамика спасёт от той ледяной дыры, что разверзлась где-то под рёбрами. Он уехал. Он уехал туда, откуда не все возвращаются. Он даже не попрощался. Хотя… что бы она ему сказала? Что жалеет? Что не ответила тогда, в ту ночь, когда он смотрел на неё — по-настоящему, тяжело, как будто не мог решить, оттолкнуть или остаться? «Мне жаль» — звучало жалко. «Я хотела быть рядом» — слишком поздно. А сейчас… Она украдкой бросила ещё один взгляд к столу Слизерина. Пусто. Как и в коридорах утром. Как и в гостиной — когда она шептала «Revelio» почти одними губами, надеясь, вопреки здравому смыслу, что он всё ещё там и она успеет с ним поговорить. Что ещё не ушёл. Как же ей хотелось, чтобы это была злая шутка. Нелепая шутка. Которой Теодор попытался оттолкнуть её, побоявшись сближения. Глупо. Слишком глупо для Гермионы Грейнджер. Она глубоко вдохнула, заставив себя сделать глоток чая. Горький. Отвела взгляд от слизеринского стола и сжала пальцами чашку, прижимая её ближе, коснувшись краем щеки. Она вдруг поймала себя на мысли: а ведь она не знает. Никогда даже не задумывалась — как именно человек становится Пожирателем смерти? Как это происходит на самом деле? А что вообще происходит… когда ты становишься одним из них? Она не знала. Вот что было пугающим сейчас — она не знала. У неё всегда были ответы на все вопросы. Книги, статьи, догадки, хоть что-то. Но не сейчас. Что там? Испытание? Какой-то… ритуал? Может, они заставляют убить кого-то? От этой мысли пробежали мурашки по коже, и она сглотнула, стараясь запихнуть всплывшую догадку как можно дальше в подсознание. Или просто метят — как свою собственность, — вонзают магию в кожу, в кровь, в кость? Никакой подготовки. Только воля Волдеморта и… тьма. Её брови чуть нахмурились, но она не заметила. Пальцы сжались на чашке так сильно, что побелели. А может, есть отбор? Может, не всех принимают? Может, нужно доказать преданность — до ужаса, до крови? Или… или наоборот — вербуют всех, кто хоть на шаг отступил от света? Она сглотнула. А Теодор?.. Он ведь знал, на что идёт. Он решил идти. А был ли у него выбор? Сердце сжалось. Он, возможно, сейчас… в другом месте. Среди них. А она — здесь, среди хлеба, тыквенного сока и шума. И всё внутри кричало, что это неправильно. Что она должна была остановить, сказать, сделать — хоть что-то. Но промолчала. Промолчала тогда, когда он нуждался в голосе, в ней. Да чёрт, почему я не смогла просто выдавить хоть что-то... А что, если его… — Алло, приём, Земля вызывает Грейнджер! — Рон размахивал рукой у неё перед лицом, словно проверял, не наложил ли кто на неё «Остолбеней». Гермиона моргнула, очнувшись, и перевела на него рассеянный, стеклянный взгляд. Повисло неловкое молчание — но Джинни, к счастью, вовремя вклинилась. — Гермиона, только не говори, что ты опять не спала. Ты же обещала! — Она прищурилась. — Глава останется на утро, помнишь? Ты это вслух сказала. Я свидетель. — Джинни театрально подняла руку, будто стояла в зале Визенгамота и свидетельствовала в чем-то посерьезнее «дочитанной ночью главы». — Я… эээ… я пыталась, правда, — пробормотала Гермиона, виновато заправляя волосы за ухо. — Но… ну, это было самое интересное место… — Роман? — Гарри удивлённо приподнял бровь. — Не знал, что ты перешла на тёмную сторону, — усмехнулся Гарри. Ты блин чертовски близок к истине, Гарри. — Очень смешно, — буркнула Гермиона, покраснев. — Это был исследовательский интерес, не всегда же учебники читать. — Конечно, — кивнул Рон, ухмыляясь. — Особенно после того, как ты их читала все каникулы. — Или читала романы с книжными рыцарями, а, Гермиона?. — Вы оба невозможны, — фыркнула Гермиона, но уголки её губ предательски дрогнули. Сегодня начинались занятия. Жизнь шла. Профессора поднимались за преподавательский стол. Ученики смеялись, жевали, ругались, тянулись за хлебом, жаловались на скучные каникулы, спорили о предстоящих экзаменах. А у неё — всё застыло. Где-то между «тогда» и «теперь». Снова украдкой бросила взгляд в сторону стола Слизерина — будто сама себя ловила на глупости. Но привычка была сильнее. Тео не было, что вполне ожидаемо. Её пальцы замерли на ложке. И Малфоя тоже. Что-то неприятно скользнуло внутри — не в животе, а где-то глубже. Кольнуло под ложечкой. Не под той, что она держала в руке. Это же очевидно. Кто, как не Драко Малфой, должен был стать Пожирателем смерти? Он — сын Люциуса Малфоя. Наследник одного из самых старых и радикальных чистокровных родов. Прямой путь. Прямая метка. Это было предназначено ему самой судьбой. Слова вспыхнули в голове неожиданно, как заклинание без палочки. И внезапно — будто щёлкнуло что-то в сознании — Гермиона поняла, что впервые подумала о Малфое в терминах… жертвы. Гарри ведь и вовсе был уверен — ещё с четвёртого курса — что Малфой что-то затевает. Что он связан. Что готовится. Что получил задание от Волдеморта или отца. Но вдруг… А вдруг он, как и Тео, вовсе не выбирал это сам? Не бросался в объятия Тёмного Лорда с восторгом и восхищением. А просто… не имел другого выхода. Род, долг, ожидания. Отец. Матушка, которая, возможно, умоляла молча, только бы он остался жив. Она невольно нахмурилась. А если он боится? Не за себя даже. А за мать. За семью. А если вся его бравада, всё это жеманство — только маска, чтобы скрыть, как его тошнит от роли, которую он должен сыграть? «Ты судила его с первого курса», — продолжал шептать где-то внутри голос. — «Никогда не задумывалась, что он мог… не хотеть всего этого. Просто родился не в той семье. Не в то время». Она отвернулась от стола Слизерина, будто что-то в горле стало горьким. А если он — такой же, как Тео? Пойманный. Загнанный в угол обязательств. Слишком гордый, чтобы просить о помощи. Слишком напуганный, чтобы сказать правду. И если всё это действительно так… что тогда? Что, если они оба молчат — по разным причинам, но о главном? И вот уже вся еда на тарелке потеряла вкус окончательно. Сегодня первой была трансфигурация. Поток с Когтевраном. Обычно — один из любимых уроков Гермионы. Приёмы, теория, четкая логика превращений, строгий голос МакГонагалл, который возвращал всех к реальности… Всё это помогало сосредоточиться. Но не сегодня. Она сидела на своём привычном месте, слегка облокотившись на стол, перо в пальцах… Но пальцы дрожали, будто от холода. А в голове — шум, липкий, невыносимый. Мысли разбегались, как тараканы под светом лампы. МакГонагалл говорила о трансфигурации с блокировкой дыхания при превращении одушевлённого объекта в неодушевлённый. Теоретически — Гермиона знала этот материал наизусть. Но сейчас, даже когда профессор обращалась прямо к ней, Гермиона могла только кивнуть. Рассеянно, без фокуса. Она пыталась писать, записывать, подмечая важные моменты. Но получалось… плохо. Даже Рон заметил. Он, вечно отстающий, поразился, что пишет быстрее Гермионы — и что она, кажется, подглядывает в его записи, периодически не успевая законспектировать. — Гермиона?.. — пробормотал он, перегнувшись через стол. — С тобой всё в порядке? Она обернулась слишком резко — взгляд пустой, стеклянный. — Да. Конечно. Просто не выспалась, — прошептала она. Рон нахмурился, не поверив. Он знал, как она выглядит, когда не высыпается. Это было… не то. Тут было что-то другое. Он долго молчал, будто что-то переваривал. А потом, ближе к концу урока, тихо сказал: — Хочешь после занятий пройтись немного? Ну, проветриться, не знаю. Просто… поговорим? Она помедлила. Внутри — спазм. Потому что это было правильно. Рон — её друг. Один из самых близких. И она правда хотела кому-то выговориться. Но и не могла. Точно не Рону. — Может, — ответила она неуверенно, опуская взгляд на перо. — После библиотеки. Посмотрим, сколько останется времени. Улыбка была натянутой. Рон понял. Но ничего не ответил. Вторым уроком была Защита от тёмных искусств. Ироничное название, учитывая, кто преподавал. Амбридж вернулась. Словно проклятие, скрипучими шагами, с тем же омерзительным взглядом и ещё большей уверенностью в собственной правоте. Ученики не обрадовались. Ни один. Даже слизеринцы. Гермиона вошла в класс одной из первых и невольно поморщилась — будто наткнулась на запах плесени. Класс стал, на удивление… ещё мрачнее. Тусклый свет, отвратительно ровные ряды парт, отсутствие всякого уюта и жужжание магии контроля в воздухе. Концлагерь, — пронеслось у неё в голове, когда она заняла место у окна. Амбридж дошла до нового уровня абсурда. Теперь на парте нельзя было держать ничего, кроме учебника, чернильницы, пера и аккуратного пергамента. Никаких личных вещей. Никаких лишних движений. Никаких взглядов по сторонам. Она даже не преподавала. Просто сидела в своём кресле — противная, розовая, в кружевном кардигане, и мычала себе под нос какую-то отвратительно незатейливую мелодию, точно старые часы, заевшие на одной ноте. Но Гермиону это не остановило. Не в этот день. Она снова и снова украдкой бросала взгляд на пустующую парту Теодора, чувствуя, как сердце в груди тихо сжимается каждый раз. Она знала, что его нет. Но всё равно смотрела. Будто каждый раз надеялась на чудо. Один раз, бросив взгляд чуть дольше, чем следовало, встретилась глазами с Забини, сидящим позади того места, где обычно был Тео. Её дыхание сбилось на секунду. Забини не улыбнулся. Не отреагировал, просто смотрел прямым вопрошающим взглядом. И Гермиона быстро отвела взгляд, притворившись, что перечитывает абзац в учебнике. Мысли текли вязко, как мёд, испорченный уксусом. Что он там делает? Что если он не вернётся? Что, если… уже не может? Она пыталась заучивать что-то из раздела о методах «пассивации угрозы», но слова расплывались. В голове гул мыслей. А вместе с ними — образ: Тео. Тот взгляд, последнее молчание, и то, как он, горько усмехнувшись, повернулся к ней спиной и двинулся вперед. Гермиона вздрогнула, вцепившись пальцами в перо, так сильно, что костяшки побелели. Ты не имеешь права сейчас развалиться. Не имеешь. Амбридж захлопнула книжку со звонким хлопком. Кто-то вздрогнул. Гермиона — нет. Она уже была не здесь. Она была там, где мог быть он. И не могла избавиться от мысли, что каждая минута промедления может стать последней. Вечером, когда коридоры опустели, а небо за окнами потемнело окончательно, Гермиона сидела в библиотеке, склонившись над книгой — точнее, над её пустыми страницами. Она уже долго смотрела на один и тот же абзац, не усвоив ни слова. — Гермиона! — Джинни подошла бесшумно, как всегда, и Гермиона вздрогнула от неожиданности, вырвавшись из мыслей. — Ты идёшь с нами. В Большой зал. Мы с Парвати, Падмой и Полумной хотим просто… посидеть, попить какао. Отвлечься. Последнее слово она произнесла с нажимом, явно намекая на то, что ей не помешало бы прийти в себя. Гермиона едва заметно качнула головой, не отрываясь от книги. — Я… не хочу. Спасибо. Я немного уста… — Нет, ты не устала. — Джинни скрестила руки на груди, и в голосе её прозвучало хорошо знакомое упрямство. — Ты не ела толком весь день. Ты бледная, как простыня. И ты явно не спишь. А ещё… ты ведёшь себя так, как будто хочешь исчезнуть. Гермиона вздрогнула. Не потому что слова были грубыми — они были правдивыми. — Джинни… — попыталась она, но та не дала договорить: — Пошли. Это не обсуждается. Или я сама вытащу тебя за мантию. Они смотрели друг на друга несколько секунд. И наконец Гермиона медленно закрыла книгу. — Хорошо. Только на чуть-чуть. — Хоть на пять минут. А там как пойдёт. — победно сказала Джинни и взяла её под руку. Когда они вошли в зал, там уже горели огни — не празднично, как это было на каникулах, и не ярко, а по-домашнему тепло. Свет стекал с высоких люстр мягкими бликами, рассыпаясь по длинным столам. Несколько учеников из разных факультетов сидели группами — кто-то играл в волшебные шахматы, кто-то читал, кто-то просто разговаривал, словно возвращался к нормальности по инерции. Гермиона медленно провела взгляд по залу — и взгляд её остановился. У стола Слизерина, ближе к дальнему краю, сидела небольшая группка — полусогнутые силуэты, тихий говор. Среди них она сразу заметила Паркинсон, бросившую назад волосы и что-то с хмурым видом рассказывавшую. Напротив неё, с видом скучающей пантеры, развалившись на скамье, сидел Забини, лениво вертя в руках бокал тыквенного сока. Он внимательно слушал, но взгляд то и дело блуждал по залу. Гермиона быстро отвела глаза. Но внутри что-то кольнуло. Как будто по другую сторону невидимой линии собиралось совещание вражеской территории, и ей — впервые — было не всё равно. Парвати махнула им рукой с дальнего угла стола. Рядом сидели Полумна и Падма, что-то тихо обсуждая. — Вот, говорила же — тебя ждали, — шепнула Джинни с присущей ей улыбкой. Они устроились у гриффиндорского стола — Джинни потащила Гермиону ближе. Кто-то из девчонок как раз заканчивал пересказывать пикантные подробности, услышанные от старшекурсниц, про якобы завязавшийся тайный роман между кем-то из Когтеврана и преподавателем из Шармбатона, которого видели в Хогсмиде на каникулах. — …и я серьёзно говорю! Она держала его за руку! Не так, как если бы это был дядя! — возбуждённо шептала Парвати, озираясь и давясь от смеха. Джинни вскинула бровь: — Ну, может, у неё просто… эксцентричный вкус? — Или очень крепкие нервы, — фыркнула Падма, отхлебнув из чашки. — Он же выглядит, как если бы Северус Снегг сыграл бы в рекламе парфюма на французском ТВ. Общий смешок прокатился по столу, даже Полумна выдала задумчиво-прозрачное: — Некоторые ароматы действуют только на тех, у кого есть третий глаз. Все снова засмеялись. Кроме Гермионы, которая снисходительно улыбалась. Она сидела с чашкой какао в руках, которая уже успела остыть. Улыбалась, когда нужно. Иногда даже вставляла «угу» или «да ну?». Но взгляд её время от времени блуждал, ускользал куда-то в зал, словно искал кого-то. — Герми… ты с нами вообще? — тихо спросила Джинни, склонившись ближе. Гермиона вздрогнула, словно её выдернули из сна, и сразу кивнула: — Да. Прости. Просто… устала. Но все вокруг уже знали: это была не просто усталость. Это была та самая отрешённость, которую даже самый весёлый вечер не способен выкурить из груди. Парвати вдруг прищурилась, бросив на Гермиону взгляд с той подозрительной, почти хищной любопытностью, которая бывает только у девочек, почуявших чужую тайну: — Ага! — вскрикнула Парвати, ткнув пальцем в воздух. — Вот именно так и ведут себя те, кто что-то скрывают! Я говорю — это точно парень. Кто-то вскружил тебе голову, а? Гермиона опустила глаза в чашку. — Я просто плохо спала. — Угу. Плохо спала, — передразнила Парвати, усмехаясь. — Тогда почему ты выглядишь так, будто каждую минуту ждёшь, что кто-то войдёт и тебя выдернет отсюда? — Это просто привычка, — сухо ответила Гермиона, но взгляд всё-таки скользнул в сторону дверей Большого зала, что не укрылось от внимательных глаз. — Привычка… — протянула Падма, прислонившись щекой к ладони. — Только вот непонятно: к кому такая привычка? И точно ли это Рон? Потому что, честно, вы с ним не… ну… не пара. Он как потерянный щенок, а ты — ну, ты Гермиона Грейнджер. — Эй, вообще-то он мой брат! — воскликнула Джинни, укусив пончик. Глазурь смешно забилась в уголок её губ. — Спасибо, Падма, очень утешительно, — язвительно отозвалась Гермиона, но голос её звучал не сердито, а скорее устало. — Так кто он? — не унималась Парвати, уже с азартом подавшись вперед. — Это кто-то из старших? Или, наоборот, младше? — Кто-то из нашей школы или… о, может, это преподаватель?! — Что? Конечно, нет! — возмущённо отозвалась Гермиона, чуть краснея. — Вы что, с ума сошли?! — Значит, не преподаватель… — Парвати мгновенно подхватила, прищурившись ещё шире. — Но точно кто-то! Иначе ты не вела бы себя так. Мы ж тебя знаем, Грейнджер. Ты бы и в бой с грифоном пошла — и глазом не моргнула. А тут у тебя, прости, руки трясутся, когда в зал входишь. Ну? — Я не… — Гермиона помолчала. Затем выдавила вымученную усмешку. — Я просто устала, ясно? Думала тебе, Падма, это знакомо, ведь именно ты, устав от старостата и других обязанностей, попросила заменить тебя кем-то другим. Падма хмыкнула, но не ответила, взяв чашку с чаем в руку. А её сестра откинулась на спинку стула и скрестив руки на груди. — То есть мы решим, что ты не влюблена, а просто страдаешь от бюрократии? Гермиона, даже я не настолько наивна, — вмешалась Лаванда, появившаяся как по заказу с подносом сладкого и поднятой бровью. — А может, она просто не хочет обсуждать это? — разозлилась Джинни. — Что, если это — что-то личное? Не всем же разглагольствовать как тебе, а, Лаванда? — Да пожалуйста, пусть не обсуждает, — вскинула руки Лаванда, заккатив глаза. — Но тогда пусть хотя бы не отводит глаза каждый раз, когда кто-то упоминает слово «Слизерин». У Гермионы кольнуло внутри. Она резко подняла голову: — Прекрати нести чушь. — О, так значит, это всё-таки Слизерин? — обрадовалась та, словно только что выиграла викторину. — Кто? Блейз? Неужели Малфой? Только не говори, что это Малфой. — Ты сейчас нарываешься, — холодно заметила Джинни, глядя на подругу. — Девочки… — тихо вмешалась Полумна, держа в руке кусочек яблочного пирога. — Если слишком долго шарить в чужих мыслях, можно нечаянно впустить туда туман. — Туман? — переспросила Парвати, скептически сощурившись. — Угу, — кивнула Лавгуд. — Он прилипчивый. Остаётся в волосах и в мыслях. А ещё сбивает с пути. Особенно, если путь — не твой. Она повернулась к Гермионе, и на короткое мгновение её взгляд стал неожиданно ясным. Почти острым. — Некоторые вещи просто хотят остаться в темноте, — добавила она, почти шёпотом. — Чтобы не испугаться себя при свете. Гермиона отвела глаза. Эта странная, нелепая фраза попала куда-то слишком близко к правде. Вот уж кто, похоже, понимал больше, чем говорил. Наступила тишина. Даже Лаванда на секунду прикусила язык. А Гермиона… Гермиона чувствовала, как ей хочется встать и уйти. Прямо сейчас. Сказать «мне пора», «я устала», «оставьте меня в покое». Но не сделала ни одного из этих шагов. Вместо этого она медленно поднялась, поставила свою чашку на стол и, глядя на них спокойно, но твёрдо, произнесла: — Спасибо за компанию. Но я действительно… устала. И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу. Уже в дверях она услышала, как Джинни шепнула кому-то за спиной: — Больше ни слова. Вечер тянулся мучительно долго. Гермиона не находила себе места в общей гостиной старост. Сначала пыталась сесть на диван, открыть тетрадь, пролистать учебник — бесполезно. Мысли разбегались, пальцы дрожали. Спустя несколько минут она встала, прошлась по комнате, остановилась у окна, потом — в кресло, и снова — поднялась. Так и кружила — туда-сюда, из угла в угол, словно запертая в слишком тесной клетке. Сердце колотилось, будто с каждой секундой ожидания в груди копилось нечто невыносимо тяжёлое. Время шло. Полночь. Половина первого. Часы тикали громче, чем обычно, и каждый их щелчок бил по нервам. Наконец, она решилась — хотя бы сделать домашнее задание. Трансфигурация. Всё казалось простым, знакомым… и таким далёким. Последние две недели, Гермиона вывозила учёбы только потому, штудировала весь учебник еще летом, и знала наизусть всю программу этого года. И все же, она заставила себя дописать одну страницу, потом вторую, но смысл ускользал, буквы плыли перед глазами. Кое-как, с трудом, она закончила минимум. Только чтобы отвлечься. Только чтобы не сойти с ума от ожидания. А Тео всё не возвращался. Была уже половина второго, когда Гермиона замерла посреди комнаты. Руки безвольно повисли, дыхание стало частым и тяжёлым. Мысли слиплись в один глухой ком — тревога, страх, злость, бессилие. Всё сразу. Она не задумалась над этим, просто открыла дверь в его спальню, шагнула внутрь — туда, где всё пропитано им. Его мыслями. Его книгами. Его запахом. Подошла к кровати, застеленной тёмно-коричневым мягким покрывалом. Гермиона села на край, потом медленно опустилась, подтянула колени к груди, свернулась клубком. Покрывало послушно скомкалось под ней. Воздух был густым, будто напитанным его присутствием. Всё здесь пахло им. Его кожей, его огнём, его непроницаемой тенью. И от этого стало невыносимо больно. Едва слышный вдох оборвался в горле — и слёзы потекли по бледным щекам. Без звука. Без истерики. Просто… текли. Словно всё внутри раскрошилось в пыль и теперь вытекало наружу. Она прижалась лбом к подушке — к его подушке — и сжала край ткани пальцами, будто могла за него удержаться. Ты поделился со мной тем, чем, возможно, не делился ни с кем. А я — промолчала. Испугалась, спрятала взгляд, который ты так искал в этот момент. Без слов. Без шага навстречу. Дура. Она винила себя, за свою реакцию, за то, что не сказала ни одного тёплого, простого, человеческого слова. А теперь было поздно — возможно, уже слишком. Где он сейчас? Что с ним делают? Боль закручивалась внутри, как ледяной узел. Она закрыла глаза, вжимаясь в его постель, будто так можно было вернуть — хоть что-то, хоть частицу, хоть тень от него. Хоть след его взгляда. Хоть его тишину. Слёзы текли долго. Бессильно, устало. До тех пор, пока тело само не сдалось — от напряжения, от бессонных ночей, от грохота собственных чувств. Она не заметила, как уснула. Только под утро, выжата до последней капли, с воспалёнными веками и горечью в груди, она провалилась в тревожное, глубокое забытьё. Всё ещё обняв его подушку — как последнее, что осталось. Сон был вязким, тревожным. Без снов — или с такими, что не хотелось вспоминать. Гермиона проснулась резко, как от толчка — сердце колотилось слишком громко, будто её кто-то звал. Она резко села, вынырнув из сна, не сразу сообразив, где находится. Под пальцами — мягкая ткань. В комнате было ещё темно, но утро близилось — за окнами уже тлел предрассветный свет. Незатейливые витражи, будто не хотя, пропускали свет в комнату. Гермиона глубоко вдохнула, машинально сжимая рукой край постели. Её волосы спутались, глаза резало от усталости, а под рёбрами жгло тревогой. На секунду ей захотелось поверить, что всё ей приснилось. Что он уже вернулся, или даже, никуда не уходил. Что откроется дверь — и Тео, привычно молча, просто войдёт, уставший, раздражённый, кинет ей фразу, от которой она зальётся румянцем и выбежит из его комнаты. Но дверь оставалась закрытой. Она устало потянулась, стараясь привести одеревенелое тело в порядок и встала с кровати. Тишина в комнате была вязкой, как предгрозовая. Она поднесла руку к виску, голова гудела. Сердце не хотело отпускать — в ней жило глухое чувство, что всё не так. Что-то произошло. Или произойдёт. Гермиона посмотрела на палочку, что лежала на постели возле подушки и потянулась к ней. — Ревелио… — прошептала почти беззвучно, но сканирующее заклинание не дало отклика. Магическая энергия в воздухе осталась безмятежно пустой. Когда она вошла в Большой зал, там уже звучали голоса — гулкие, обычные, утренние. Всё было почти как всегда: запах жареных тостов, глинтвейнового чая, щёлканье ложек и скрежет двигающихся скамей. Плечи Гермионы были выпрямлены, форма — выглажена, волосы собраны в строгий хвост. Всё, как надо. Только пальцы чуть дрожали у манжет. Незаметно — но достаточно, чтобы ей самой стало не по себе. Она почти дошла до своего места, когда что-то заставило её развернуться за скрип дверей. Малфой. Он шагнул в зал так обыденной, будто и не пропадал вовсе — высокий, в своём вечном облике холёной ледяной самоуверенности. Тёмная мантия, безупречно уложенные светлые волосы, чуть растрёпанные от утреннего ветра. Рядом — Блейз, следом — Гойл. Он был цел. Гермиона остановилась на полпути. Сердце вздрогнуло — значит, и Тео вернулся. Значит, всё… всё не так страшно? Малфой прошёл вперёд, вальяжно, спокойно. Прямо к столу Слизерина, даже не заметив её взгляд. Мерлин, до чего странно я сейчас выгляжу! — одёрнула себя Гермиона и быстро засеменила к своему месту, поспешно бросив езе один короткий взгляд туда, куда направлялся Малфой. За столом уже сидели Пенси, Дафна, ещё пара шестикурсников. Но… не Тео. Место рядом с Блейзом — пустовало. Гермиона подошла к столу Гриффиндора и села рядом с Роном, не особо задумываясь. Просто — так было лучше видно. — Доброе утро, — бросила она, машинально, всё ещё глядя в сторону Слизерина. Рон чуть выпрямился, удивлённо улыбнулся. Не уловил этот взгляд, расценив её выбор места так, как ему желалось. Рон начал заботливо накладывать ей на тарелку кашу, тосты, выложил кусочек сыра. — Ты ничего не ела вчера, — пробормотал он, положив перед ней тарелку с едой. Гермиона кивнула рассеянно, улыбнулась в ответ. — Спасибо, Рон… И влилась в разговор. Ну, почти. Гарри обсуждал с Джинни странное поведение Амбридж в коридоре, Джинни поддевала брата за что-то. Все говорили, ели, смеялись — и Гермиона смеялась с ними. Почти искренне. Но её глаза всё равно то и дело возвращались туда. Скользили по столу Слизерина. Малфой ел медленно, задумчиво. Отвечал Блейзу, но избегал Пенси — даже когда она положила руку ему на плечо, он нетерпеливо сбросил её, не взглянув. Неужели он стал Пожирателем смерти? Её однокурсник, человек, с которым она сидела в одном помещении мог и вправвду быть тем, с кем ей придется сражаться в ближайшем будущем. В груди защемило, ведь мысли вернулись к Тео. Гермиона глубоко вдохнула, прижала пальцы к своей чашке, чтобы согреть их. Может, Тео просто пошел спать? Или у Дамблдора? Нет, с чего ему… Или… Сердце сжалось. А вдруг нет? Вдруг вернулся только Малфой? Сердце дёрнулось в груди, тревожно и болезненно, словно зацепилось за острый край этой мысли. Но тут же другая, отчаянная и упрямая, закричала внутри неё — нет, он должен был вернуться! Он не мог просто исчезнуть. Не теперь. Не так. И всё же… надежда, крошечная, хрупкая, абсурдная, будто тонкая ниточка, уже начала пульсировать, не желая рваться. Когда завтрак закончился, и поток студентов хлынул к выходу из Большого зала, Гермиона вскочила слишком резко, слишком отчаянно — почти непроизвольно, не осознавая своих действий. Она больше не могла терпеть этот гул в голове, бесконечный хаос мыслей, страхов и тревог. Нужно было что-то сделать — хоть что-нибудь, даже если придётся броситься под чужие насмешки и колкие слова. Возможно, единственный человек, знающий, что случилось с Теодором, плюнет ей в лицо своим высокомерием, обрушит на неё презрение и яд. Но теперь ей уже было всё равно. Она просто больше не могла иначе. — Гермиона?.. — Рон, уже подхвативший сумку, не успел закончить. Но она не оглянулась. Ускорив шаг, она прошла мимо своей компании — прямо к небольшой группе Слизеринцев, идущих впереди. Сердце стучало, как перед экзаменом. Драко шёл в центре — руки в карманах, выражение лица лениво-довольное, как у того, кто отлично выспался и прекрасно знает, что у него — все козыри. — Малфой! — голос Гермионы прозвучал так странно, неожиданно даже для неё самой. Он остановился — и с ним весь отряд: Блейз, Дафна, Пенси. Он медленно обернулся, поднял бровь, как будто перед ним только что заговорил стул. — Грейнджер?.. — протянул он. — Ты что-то попутала? — Ты часом, не хотела пригласить Драко на свидание? — Пенси хихикнула, кто-то за его спиной прыснул от смеха. Гермиона сжала ремешок сумки, игнорируя подкол. — Ты… не знаешь, где Нотт? На мгновение в лице Малфоя что-то мелькнуло. Тень. Узнавание. Подозрение. Но уже через долю секунды он скривил рот в мерзкой, откровенно гадкой ухмылке. — Так-так… А у грязнокровки, оказывается, фетиш на слизеринцев. Эй Уизел ты слышал? У тебя нет шансов, твоя грязнокровка не любит рыжих. — Заткнись, — рявкнула она, зло сверкая глазами. — Мне просто нужно передать ему отчёт. Он не явился на собрание старост — и теперь пусть сам расхлёбывает. Всё, что мне надо — это знать, где он. Краем глаза она заметила, как Гарри удержал Рона за локоть, и сердце болезненно сжалось от стыда за то, что втянула друзей в эту сцену. Малфой ещё раз смерил её тяжёлым взглядом, на этот раз без улыбки. В глазах было лишь презрение — жестокое, ядовитое, полное скрытой угрозы. Он подошёл ещё на шаг ближе, наклоняясь к её лицу, так что голос его зазвучал почти неслышно и тем более зловеще: — Советую тебе отныне запирать дверь на ночь, грязнокровка. Если, конечно, хочешь дожить до утра. Он резко повернулся и пошёл дальше, уводя за собой своих змей, оставляя за спиной лишь издевательский смех и приглушённые перешёптывания, которые жалили больнее любых слов. Гермиона осталась стоять на месте, словно её внезапно ошпарили кипятком. Воздух в лёгких горел, сердце билось болезненно и неровно, а перед глазами расплывалось от беспомощной злости и тревоги. Позади неё, тихо и потрясённо, Рон выдавил: — Что это, нахрен, вообще было?.. Она не ответила. Спустя мгновение Гермиона резко развернулась и подошла прямо к Гарри, протягивая руку: — Дай мне карту, пожалуйста. — Гермиона, что происходит? Если у тебя есть проблема, ты ведь всегда можешь нам... — Пожалуйста. Гарри посмотрел на неё пристально и серьёзно, без вопросов сунул руку в карман мантии и вложил свёрнутый пергамент ей в ладонь. Гермиона кивнула, и сказала что догонит ребят. Она остановилась в коридоре, где почти не было учеников и быстро развернула карту, дрожащими пальцами, тихо прошептала: «Торжественно клянусь, что замышляю шалость», и скользнула глазами по знакомым коридорам, кабинетам, спальням. Сердце её снова упало — холодно, больно и безжалостно. Нигде не было точки с его именем. Теодора не было на территории замка.