2. - О коридорных побоях

Вторым привественным знаком от детдома был удар под дых. Дождь бьёт в окна, капли стекают дорожками вниз, соревнуясь, кто быстрее сможет пробежать. В столовой шумно - ножи вилки и ложки стучат о тарелки, на кухне моют посуду, дети громко разговаривают между собой, перекрикивая друг друга, иногда хихикая, перебивают. Некоторые возмущаются киселем - как его вообще можно пить? Некоторые недовольны фасолевым супом - кто его вообще может есть? А некоторые даже слова не проронят - уплетают обед за обе щёки. Группа гиперактивных мальчишек сидят за отдельным столом за пристальным наблюдением воспитателей - за любое нарушение хватают предупреждения, а потом недовольно, но тихо, доедают суп. Серёжа сидит где-то у стенки, медленно уничтожая ломптик хлеба, даже не притронувшись к другой еде. Он осматривается, пытаясь выявить подвох, но в то же время изучает - разговоры, поведение, движения, смех - все до мельчайших деталей. Нужно ли с кем-то заводить разговор? Нужно ли так много на них смотреть? Хотелось стать привидением, чтобы наблюдать со всеми не давая понять, что он рядом - так было бы удобнее. Но сейчас надо считывать каждое действие и эмоцию - вдруг упустит что-то важное? Но все одинаковые - смеются, общаются, шепчутся, переглядываются. Все открытые, у всех есть кто-то, а Серёжа копается ложкой в фасоли и осматривает пустые места рядом. Пока что он - никто, и никто ничего не знает. Может быть так и остаться - непонятным нечто? Менять окрас как хамелеон, сидеть в столовой рядом с кем-то, но в то же время быть одиноким... звучало заманчиво, но одиноко и невероятно скучно. И все же в общем расслаблении был подвох. Вот группа мальчишек - сидят человек десять, что-то обсуждают, иногда поглядывая в сторону - в другую часть стола. На них в ответ косятся другие, более хлиплые и слабые мальчишки, быстро закидывая в себя еду, даже почти не наслаждаясь ей, лишь бы избежать игры в гляделки. Некоторые - как панки, другие в протертой и свободной одежде. Разные, но глаза у всех одни - брошенные. Девочки сидят в другом зале, а мелкие посередине, почти не смотря по сторонам, разговария друг с другом - никто на них внимания не обращал, все смотрели только друг на друга, будто что-то задумывая. Веяло чем-то нехорошим. *** Общую гостинную называли Коробкой. У Коробки было только одно окно на одной стене - выходящее во двор детдома, с видом на кусочек площадки и забор, который отгораживал территорию детдома от улицы. Тут, на детском ковре с нарисованным городом и размеченой дорогой для игры с машинками, учились кататься на роликах, плюя на все запреты воспитателей, а потом латали ушиблиные коленки от столкновения с мелкими. Тут дрались за свободные пуфики, которых еле-еле хватало на всех, и все равно нескольким приходилось сидеть на полу. Тут много рисовали, поэтому разлитая краска была повсюду. В специально отведённое дни за пуфики все же дрались усерднее - не желали уступать удобные места перед пузатым телевизором, который включали раз в неделю, и, не смотря на то, что крутили там одни детские мультики, сидели до последнего - вдруг удастся уговорить включить что-то интересное? Пару раз вечером старшакам разрешали включать программы о детективах и их страшных расследованиях, которые были явно не для детского глаза, но завораживали с первой минуты. Потом новые выпуски ещё неделю перекатывались шёпотом в разных комнатах, приобретая все больше вещей, которых не было в передаче, но на слух они звучали слишком хорошо, чтобы не считать это неправдой. Младшие всегда боялись загадочной заставки этой передачи, поэтому, когда только начинали её слышать тут же быстро сматывались в другую сторону Коробки, и тихо сидели там, иногда поглядывая в сторону экрана - неужели там все так страшно, как им говорят, или это просто байки, придуманные старшаками, чтобы им больше места у телевизора досталось? Серёжа не любил смотреть ни одно, ни другое, только следил иногда, поглядывая в телевизор со своего угла, сгибая бумажки, чтобы перестать думать о том, что все взгляды в Коробке уставлены не на загадочного усатого ведущего, который монотонно перечисляет улики, а на него. Хотя никому сейчас нет дело до какого-то там Разумовского - у всех в голове только вопросы о том, кто этот загадочный человек, который убил пятерых людей в одном и том же месте и ни разу не попался? На маленьком цветном столике потихоньку появляются бумажные фигурки - лягушёнок, красивый лебедь, кораблик - все, чему Серёжа успел научится. Он сторожно гнул бумагу, зажатый, иногда осматривался, проверяя ситуацию. На глаза несколько раз попадала одна девочка - по внешнему виду чуть старше Серёжи, со светлыми длинными волосами, которые спускались на плечи, забавными длинными ресницами. Она, лёжа на ковре и высунув язык, что-то заинтерисованно рисовала на листке бумаги, разложив вокруг себя разноцветные мелки. Иногда морщилась - видимо, задумка её рисунка не всегда получалась так, как была задуманна сначала. Серёжа считывал все движения, отложив на секунду свои бумажки в сторону, чуть наклонив голову. Через какое-то время, полностью погрузившись в процесс, она толкнула локтем красный мелок - тот покатился в другую от неё сторону, пока никто не увидел его пропажи, но вот только нужен он стал совсем скоро. Растерянно оглядываясь, пытаясь понять, куда мог улететь мелок, девочка в непонимании хлопала глазами и осматривала все вокруг, но, без особых успехов. Решив, что красный, видимо, так и не захочет появится на рисунке, уже взяла оранжевый, но тут неожиданно перед её носом появилась рука с неугомонным красным мелком. —Твоё? — Поднимает глаза, видит рыжую шевелюру. Серёжа старается улыбаться тепло, протягивая потеряшку хозяйке. Оригами оставил на столе и теперь, подобравшись ближе, старается не думать, как ему лучше будет начать диалог. —Спасибо. — Девочка кивает, берет мелок, сразу же начинает рисовать. Даже не улыбаясь в ответ, больше не поднимает взгляд, только так же увлечённо высовывая язык активно прорисовывает какие-то узоры. Серёжа мнется несколько секунд. —Я Серёжа! — ещё раз протягивает руку, но теперь для знакомства. Девочка отрывается, смотрит на него слегка удивленно, но руку жмёт. —Приятно. — Смотрит на него, слегка щурясь, будто изучает изнутри. Разумовского передёргивает. — Ты новенький? Кивает, надеясь на то, что этот диалог продолжится, а не закончится на пустом месте. Девчонка все ещё смотрит на него с еле заметным призрением. —Буду знать. Тогда удачи. Резко чувствуется толчок в плечо. Серёжа, не ожидая, падает на ковёр спиной, но понимая, что сейчас происходит, быстро отползает, и садится. Перед ним мальчишка, не сильно страше него но намного крепче по телосложению. Подходит ближе, начинает возвышаться, смотрит с призрением, пока девчонка с гордо поднятым носом собирает мелки и уходит подальше. Серёжа только сейчас понял, что попал в западню. —Кем будешь? — Голос издевательски возвышался, будто смеялся над ним. Из глаз полетели искры. —Серёжа... Разумовский! — добавлено было после непонимающего взгляда, хотя, ситуацию это не особо спасло. Боковым зрением заметил, как рядом напряглись двое других мальчишек, по первому взгляду, такие же сорванцы как и тот, что сейчас возвышается над ним. —Вижу, что не знаешь ещё? — Мальчишка усмехнулся, сел, чтобы быть на одном уровне, прищурился по-зверски, потом продолжил: —Зелёный огурчик ты ещё. А сейчас ещё и козлом опущения будешь. Или же просто противным козликом, выбирай, что понравится. Его резко берут за ворот футболки, поднимают с сидячего положения, подносят к лицу и изучают, как подопотную крысу. Серёжа напрягает руки и ноги, но вырываться пока не смеет - замечает как сзади образуются ещё два таких же тел, и в животе все скучивает. Хочет вырваться, стучать ногами, бежать, потому что сердце начинает чувствовать что-то не то, но не смеет поднимать руку. —Драться умеешь хоть? А то говорить мне лень. — противно улыбается, все ещё изучая лицо Разумовского. Он же, в свою очередь начинает задерживать дыхание. —Отпусти... — Почему его поймали? Почему сейчас держат? Почему заставляют драться? Во рту пересыхает. Вместе с гулким смешком ему прилетает кулаком в живот. Из лёгких выбивает весь воздух, в глазах - звёздочки. Он падает коленями на ковёр. —А ты что, даже защищаться не будешь? — Звучит издевательски с напуском. Живот гнёт от боли. Серёжа боится поднять голову, ведь не знает, чего ожидать. Чуть выше снова слышится голос: —Слишком жалко ты выглядишь. Так, глядишь, в один день найдут тебя после очередной разборки в тёмном углу лежащим без сил. — Его голову снова приподнимают, и ничего не остаётся, кроме как смотреть прямо в глаза. —Если ещё раз к ней подойдёшь - врежу посильнее. Слышишь? Коробка поддержала слова своим шумом - на разборку обратили внимания только пару малышей, не понимая, что происходит, остальные даже не затихали - уже не замечали, или привыкли. Серёжа не поднимал головы, пока не убедился в том, что рядом никого нет - поднялся и совсем забыв о своих бумажных зверях, тихо пронырнул за дверь Коробки, в мужской туалет. За закрытой дверью все звуки стали приглушеннее. Не стало слышно разговоров детей, не стало видно сопровождающих взглядов, как у диких и голодных волков. Разумовского окружала только белые и потресковшаяся кафельные стены. Вдоль одной из них стояло пять раковин - две из них разбиты, одна протекает, из другой не течёт вода. Найдя наконец рабочий, Серёжа умывает холодной водой щеки, промывает глаза, моргает пару раз - смотрит в грязное зеркало. Почему-то только вокруг него на стенах было что-то написанно. Кто-то писал стихи, кто-то- обзывательства, а где-то можно было увидеть признания в любви. В центре зеркала горела рыжая шевелюра - некоторые непослушиные волосинки прилипли к влажной коже, некоторые намокли. Глаза с тяжёлыми веками изучали плачевное состояние маленького тельца. Кафельные кости просвечивали сквозь кожу, губы трескались, а глаза выделялись только разве что пустой глубиной. Такой вряд ли мог дать сдачи. Да чего уж там - вообще не мог. Поднять кулак на кого-то живого, даже на своего обидчика было странно, не совпадало с его силами. Или было просто страшно - вдруг в ответ прилетит ещё больше? Одного удара в живот хватило больше жизни.Но было обидно. За что? Зачем? Вопросы безответно крутились в голове. Никто не объяснил, никто не рассказал. В детдоме все вопросы решались силой и кулаками, делением на какие-то команды. Все выживали как могли. От отчаяния неожиданно закружилась голова: в сознании начали всплывать картинки того, как его избивают до полусмерти, ломают кости, вытаскивают из груди сердце, бьют ногами в лицо. Нет, такого не может быть, он теперь в безопасности! Это все неправда, никого никогда не избивали до смерти! Его ведь даже не тронули! Ударили один раз, и что? Такого никогда не будет и не может быть! Но голова не слушает, и рисует все больше картинок. Рисует как Серёжа мелками - но сейчас мелки приглушенные, только красного и чёрного цвета, мелькающими тут и там перед глазами, вырастая в страшные фигуры, заливая белую плитку вокруг. Неожиданно вспыхивает ненависть. Злость ко всему, что происходит, и все, что может произойти. Пальцы рук с силой впиваются в раковину, белеют. Разумовский тяжело вдыхает, смотрит в отражение, но больше не видит тряпки с расстеряными глазами. Взгляд сфокусировался, зрачки сузились, губы крепко сжались, а в голове заселились одна, но очень большая мысль: они все ещё заплатят. Обязательно. *** Звонок сообщает о том, что дневной отдых закончился, так что детям время разбредаться по своим делам и занятиям. На улицу никто не идёт, ливень там разыгрался не на шутку: бьёт каплями в окно так сильно, что его можно перепутать с градом. Дети потихоньку покидают Коробку, воспитатели заставляют некоторых убирать игрушки за собой на места. Серёжа слышит, сколько голосов проходят мимо двери в туалет, и сколько тяжёлых ботинков стучат о паркет. Но вставать не решается. После бури разных мыслей и эмоций уже не решился возвращаться в Коробку - никто ему не будет рад, никто его не ждёт. Поэтому оставшись наедине с протекающим краном, капли которого гармонично стучали и скатывались в слив. Серёжа их считал, и изучал надписи на стене - нашёл слова из знакомой книжки, нашел чьё-то любовное письмо, сидя под раковиными. После того, как за дверью шум утих, он кое-как поднялся с холодной плитки, и последний раз бросил взгляд в зеркало - на него в ответ смотрел все тот же Серёжа, рыжий, который не может дать сдачи, безполезный, но все тот же человек. *** С Серёжей в одной комнате жили мальчишки разных возрастов, но все они были абсолютно одинаковые - жестокие, пугающие, с сверкающими в темноте глазами и сильными кулаками. Они уже давно разделили все коридоры, комнаты и классы пополам - для самих себя и тех, кого посчитали ненужными. Они делили материки на стенах, делили кашляющие часы, детей, которые от растерянности не могли ничего сделать, делили понятия вожаков и предводителей. Кто-то долго и муторно забирался наверх, а кто-то взлетел туда же быстро и неожиданно, и начинал диктовать свои правила. Свора тех, кого посчитали пригодными сами придумывали и следовали правилам - прямо под носами воспитателей, будто всё здание уже давно было в их руках. Никто не мог ничего сделать - все боялись, и никто не хотел себе проблем, а поэтому держались подальше. Их знамя было красным - кровь, и яркий закат, как знак наступления безправия детдома и начало правления их безрасудства. Серёжа, не смотря на своё столкновение в Коробке, стоял на тонкой грани - его еще никто не видел. Ни тряпки, ни безумцы. Он был неведимкой, или привидением, что все время летает над головами детей и наблюдает за всем, что твориться в коридорах. Никто не знал, кто такой Разумовский - Разумовский не знал никого. Это всем шло в плюс. Жестокие души детей заполняли стены до белого каления. Никто не знал, как нужно поступать правильно, да и ни у кого не было истины, все знали мир только с изнанки правил содержанцев, а старшаки молчали. Никто не заводил разговоров о жизни вне стен детдома, это было табу и просто больной темой. Никто не хотел снова погружаться в то, из чего пришёл сюда - Серёжа понимал. Понимал без слов, засматриваясь в их тяжёлые и горькие глаза, дергающиеся руки и скованные движения. Понимал и тоже молчал, всегда. Он никому не представлялся, держал детей от себя в стороне и избегал любых взаимных взглядов, улыбок, приветствий. Ходил еле слышно, таскал на себе серую кофту - чтоьы не выделяться, и все привыкли. Привыкли к тому, что в одной из мальчишеских комнат на кровати всегда есть комок одеяла, из которого никто почти никогда не высовывается, привыкли, что рыжая шевелюра не выделяется из толпы, поэтому не задавали вопросов. Нейтралитет все игнорировали. Но Серёжа видел всё. Он слышал, как иногда за запертыми дверьми классов тряпки тихо рыдали от очередных взбучек - кто-то кому-то снова не понравился, поэтому с ним обошлись жестоко, вымещая всю ядовитую злость наружу - она текла малиновой кровью по дырявым доскам паркета. Иногда в мальчишеских комнатах устраивался матч - дрались за девчонок и за авторитет. Туда стекался народ, который хотел посмотреть на кровавое шоу и потом гнать с арены неудачников-проигравших. До крови дело всегда доходило редко - только в случае больших предательств. С таких разборок могли уйти с переломами, но никто не задавал вопросов - до этого доходило раз в тройку лет. Может больше, но никто не следил и не помнил. Детдом был как отдельный мир в котором жили свои порядки, правила, законы, разделялись территории и строились убеждения. От них были защищены только маленькие дети и девочки - потому что жили на разных этажах, да и никому не приходило в голову ввязывать их в свои правила - дело чести. Но править безрасудством они были готовы всегда - чтобы выйти победителем и забыть про всё, что случалось в синих стенах. *** В коридоре слышен чей-то отчаянный но тихий вой. Чьи-то колени уже давно разибы, а щеки блестят от слез. Воздух пропитан страхом и безумием. Мальчишка с разбитой губой и сбившемся дыханием стоит, склонил голову перед кем-то массивным, в кепке задом наперёд. Волосы торчат в разные стороны, глаза сверкают ненавистью. —Ой ой, а где же твоя девочка? Убежала от тебя, правда? Не выдержала твоей беспомощности? — Издевательски звучал голос. Гнусно, мерзко, ужасно. — Ну что же ты не отвечаешь? Понимаешь, как девушек завоёвывать надо, нет? Мальчика плакал тихо, всхлипывая почти незаметно. Сегодня его ждал позор - в первый раз, когда не смог защитить любовь, а во второй - сейчас. Перед всей школой. Стоять и плакать вот так навзрыд - неприемлемо. Ни у тряпок, ни у глупцов такой приметы нет, да и не будет никогда. Никто не должен видеть чьи-то слёзы. Серёжа тянет носом и склонив голову, наблюдает. У подоконника его никто не замечает- он видит все. Вернувшись с обеда дети застают новое шоу, толкаются, смотрят с заворожением. Серёжу зажимают и он остаётся стоять, надеясь, что при любой возможности сможет незаметно сбежать, но глаза так и просят не отрываться от того, что происходит. За этим хочется просто равнодушно наблюдать, но что-то не даёт оставлять это дело просто так, и смотреть, как кто-то получает кулаками по телу. Серёжа нервно дёргает плечом. Вид мальчишки стреляет иголками в самое сердце. Никто не хочет вмешиваться - пропишут тут же. Серёже горько и от этого. Все лишь смотрят, кто-то смеётся так же, как и парень в кепке, кто кто-то просто издалека наблюдает за шоу, младшие от любопытства рвутся в центр событий, но старшие их не пускают - маловаты ещё. И никто не может ничего сделать. Никто. Неужели всем так страшно? Или, может, им всем всё равно? Серёжа вдыхает ещё раз, но теперь намного глубже. Он не будет врать - после того, как ему врезали в живот, уже не хочется снова лезть на рожон и получить ещё больше. Но наблюдая за безпомощностью мальчика, он чувствует, как сам, разрываясь от чувств, стоит перед громилой и считает секунды до своего большого позора. Резко становится все равно на то, что ему тут никто не рад. Парень в кепке снова открывает рот, чтобы что-то сказать. —Ты слышишь меня, нет? Уродец, отвечай быстро... — замахнувшись рукой, замирает. Кто-то из толпы присвистывает. Дети чуть оживляются. Перед рыдающим мальчуганом вырос Серёжа. Быстро и ловко он протёк сквозь толпу и успел загородить виновника своей тушей, пока громила не успел что либо предпринять. Руки скрестил на груди, и нахмурил брови. Тонкая грань его невидимости для детей сильно пошатнулась. Теперь уже точно. —А ты у нас смелый, значит. — Приподнял одну бровь громила. Серёжа даже не моргал. Где-то над животом у него разрастался сковывающий страх и понимание того, что он сейчас делает. — А ты хоть знаешь, за что он сейчас получает? Не смог защитить девушку - пусть платит своей репутацией. Раз до этого её у него не было, то сейчас она ниже пола. Громила фыркает, смотря мимо Серёжи, на заплаканного мальчишку, пока тот отчаянно пытался вытереть слезы краями своей футболки. Серёжа прирывисто выдыхает. —Не бей его!.. Пожалуйста. — голос звучит смешно и несерьёзно. Он это понимает, когда его толкают к стене и прижимают рукой, отчего двигаться не получается. Из лёгких сразу выбивает весь воздух, руки хватаются за голую стену, пытаясь ухватить хоть что-то, что поможет сбежать, но пальцы находят лишь безполезные трещины.Толпа начинает увлечённо следить за новым шоу. Про мальчишку все забыли, потому что сцена, что сейчас происходит - в сто раз интереснее. —И что же ты мне сможешь сделать? — Налоняется и скалит острые клыки. Серёжа тут же рассматривает в нём волка - дикого, бешеного и злого охотника, который загнал добычу в угол и вот вот нападёт. Глаза находятся настолько близко, что Серёжа видит своё отражение. Живот сводит. Наверное, от страха. Рука громилы, прижатая к груди не даёт вдохнуть полностью, и Серёжа хватает воздух как может, пока как под гипнозом, не может оторваться от чужих глаз. В горле встаёт ком. Рука громилы давит сильнее. Руки снова начинают поиск того, за что можно зацепиться на стене, пока перед глазами начинает всё плыть. Уже не различить лица громилы и детей, что стоят в толпе позади. Сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки - бьётся как ненормальное. Серёжа уже не понимает, где он - кругом темно и полный мрак. Ему страшно. Ему снова невыносимо страшно. Или же он злится? На несправедливость? На то, что слабые дети обречены все время получать от сильных? Да, несправедливо. Этого никто не заслуживает. Злоба заполняет тело, и уже не понятно, какие эмоции смешались в голове. Не хочется этого больше терпеть. —Ответь ему. — Слова, которые нарушают мёртвую тишину. Не понятно, это чей-то шёпот, или собственные мысли, которые громко бьют по черепу. Хочется послушаться. Хочется сделать так, чтобы весь страх и ненависть ушли, но как Серёжа, маленький, хрупкий, который не может дать сдачи сделает хоть что-то сейчас? Все равно очень страшно. Хочется сростись с темнотой. В ушах долго стоял гулкий шум. Перед лицом ничего не было видно. Ничего не происходило. Может, это длилось минуту, может - час, а может и несколько дней. Серёжа сбился, но он и не считал. Он не думал, не ощущал, не понимал, не знал. Он состоял из ничего - ничего состояло из него. Стало холодно. Тело пробило резкой дрожью. Как в зимний холод. Следующим шагом нужно было открыть глаза. Перед ним - кучка детей. Старшаки стояли в стороне, наблюдали. Никто не хотел подходить ближе. Он все ещё стоит у стены, и все ещё не может перестать дышать ртом. Перед ним с пола поднимается громила, смотрит ошарашено, сверкая глазами как волк с поджатым хвостом. Потирает рукой запястье - оно в красных укусах. —Тварь ты такая дикая... — Шипит громила, и возвышаясь над Серёжей, смотрит на него укоризненно. —Точно ненормальный. Мелкая, бешеная псина. Толпа начинает растекаться по коридору, когда понимает, что шоу закончено. Кто победил, а кто проиграл - решает публика, но пока головы всех заняты уроками и попытками не опоздать на них. Громила тоже уходит - решив, что авторитет у него все равно есть, никто не заметит укусы восьмилетнего ребёнка у него на запястьсях. А Серёжа не двигается. Он пытается понять, что сделал, почему он ничего не слышал, не видел и не помнил. Перед глазами все ещё стояла темнота и пронизывающий все тело страх. Это сделал он? Но когда? Почему он не помнит? Было ощущение, что ступив сегодня в драку, Серёжа навсегда угодил в бесконечную яму, из которой никогда уже не сможет выбраться.