А помнишь те милые мгновения, когда мы были детьми? (Разнополая дружба)

      Привет, Гермиона.       Ты, наверное, до сих пор считаешь меня тем маленьким мальчиком, которому мама заботливо вытирала нос на платформе, а папа по ночам читал сказки о рыцарях и драконах (прицесс я не любил — считал их слишком девчачьими, Джинни тогда ещё на меня страшно злилась)? Но я уже не тот Рон, которого ты знала раньше, я изменился, вырос, возмужал, а после войны у меня даже появились седые волосы, но я их старательно прячу — не хочу волновать маму, она и так тяжело справляется со смертью Фреда.       Но я думаю, тебе было бы интересно узнать подробнее о моём детстве? Каким я был тогда, когда мы ещё не были знакомы, и до нашего знакомства нужно было ждать ещё много лет? Например, каким я был в пять. Я хорошо помню эту часть моей жизни, хотя бы потому, что я впервые познакомился с Полумной, ну ты её знаешь, к слову, она недавно вышла за Рольфа Скамандера, симпатичный мужик, терпения ему и всего такого, с причудами Полумны, пускай она и похожа на ангела, спустившегося с небес, на постоянной основе мало кто может справиться. Так вот, Полумна, я и Джинни (иногда к нам присоединялись Фред и Джордж) находили на свои пятые точки такие приключения, что ты диву дашься. Разумеется, с нашими хогвартскими непотребствами это нисколько не сравнится, но всё же для пятилетнего мальчика и двух четырёхлетних девочек — это было… не могу подобрать правильное слово, ладно, пусть будет чертовски увлекательно и чертовски опасно.       Историй там, конечно, счесть не пересчесть, так что расскажу тебе, на мой взгляд, самую интересную — про то, как мы искали в лесу изумрудных ящериц. Отец Полумны в тот день рассказал нам троим, что водятся, значит, в лесу изумрудные ящерицы, которые хорошим детям дают конфеты, а плохим — ничего не дают, разве что уголь, но это если уж совсем плохие дети попались, а мы, естественно, ну и пошли этих ящериц в лес ловить, не смейся, в этом возрасте все мы иногда бывали такими глупыми.       Лес вокруг нашей деревни был тихим и относительно безопасным, всякие хищники наподобие лис и волков в нём не водились, зато зайцев и ёжиков было полно. Однажды мы подобрали одного ежа, Джинни назвала его мистер Колючка, и он целых две недели жил у нас, а потом сбежал обратно в лес. Сами мы часто бывали в лесу, иногда даже одни, но в те разы, когда мы возвращались домой, нам всегда попадало — родители не разрешали гулять по лесу одним, беспокоились о нас, и как же я сейчас их понимаю. А тогда не понимал, думал, да что с нами будет в этом лесу? Джинни и Полумна тоже ничего не боялись, но в этот раз всё было иначе…       Мы пробродили по лесу часа в три в поисках ящериц, естественно, ничего не нашли, разве что Джинни наткнулась на ежа, помню она ещё уверяла, что это был мистер Колючка, но я ей не поверил — этот ёжик по размеру был гораздо меньше нашего бывшего питомца. Проголодались страшно, Полумна нашла куст ежевики, мы его весь объели, разве что Джинни пару ягодок оставила — вдруг ещё кто-нибудь заблудится и есть захочет. Я тогда ещё расстроился, что сам до такого не догадался, хотя был самым старшим.       В общем, мы решили идти домой, но тут внезапно поняли, что заблудились и понятия не имеем, в какую сторону идти. Не суди меня — мы так далеко раньше ещё не ходили, а тут впервые в самую глубь леса отправились, больно уж ящериц найти хотели. Испугались мы тогда сильно, только из детской гордости виду не подавали. Полумна предложила всё время в одну сторону идти — когда-нибудь лес обязательно кончится. Джинни тогда испугалась, что мы так в Африку к людоедам прийти можем, а мы ведь тогда ещё глупыми были, не знали, что Великобритания — это остров, и в Африку оттуда ни за что не придёшь, вот и не стали в одну сторону идти. Помню, сначала за солнцем на запад пошли, потом, кажется, на восток свернули, затем на север, после на юг, и так и ходили чëрт знает сколько времени, пока не выдохлись полностью и не уселись под деревом.       А дерево это было весьма необычным, сейчас я тебе его опишу по заветам Толкина с Толстым. Оно было очень большим и высоким, больше и выше всех деревьев, что мне довелось видать, а кора у него была была чисто-белой, как волосы Полумны, и гладкой, как женская кожа. Только вот в самой середине, в самом сердце дерева была выжжена чёрная дыра, но у всех нас создавалось впечатление, как будто она вовсе и не мешала дереву, и оно продолжало расти, дышать и радоваться жизни. А ещё у него были красные, как будто облитые кровью, крупные листья. И знаешь, что тогда, что сейчас, после стольких лет, я думаю, что это дерево — Полумна, такое же стойкое, белое, чистое и уникальное.       Сначала мы просто сидели под ним, но потом, отдохнув, стали лазить по нему, цепляясь за ветки и отрывая себе на память самые красивые листья. Я взял себе самый большой, какое только смог найти, Джинни — самый тонкой, но зато острое, как игла, а Полумна — порванный и с каким-то странным узором; она сказала, что это наргл, мы с Джин тогда были более наивны и доверчивы, а потому поверили в это. Те три листа до сих пор хранятся у нас, давно уже выцветшие и сморщенные, но я знаю, они всё ещё живы, листья белого дерева никогда не умрут.       А потом мы нашли под этим деревом нору, засыпанную красными листьями, может заячью, а может и ещё чью-то, но тогда это не имело значения, да и сейчас не имеет — нора была уже давно заброшена, и в ней много месяцев, а то и лет, никто не жил. Уже наступил вечер, стало холодать, и нам ничего не оставалось делать, кроме как залезть туда, нет, мы вовсе не собирались там ночевать, а просто хотели чуть-чуть погреться, но ты же знаешь детей — усталость взяла над нами верх, и мы скоро заснули.       Проснулись мы только на следующее утро в всё той же норе, тесно прижавшись к друг другу, но удивительно было то, что мы совсем не замёрзли за ночь, как будто само дерево согревало нас. А когда я вылез наружу, то увидел невозможное — Нору, то есть не ту, в которой мы ночевали, а нашу, семейную Нору. Я не знаю как, но каким-то чудесным, волшебным и необъяснимым образом белое дерево очутилось на краю леса, совсем недалеко от нашего дома, и мы, крепко спящие под его корнями, вместе с ним.       Это было странно и загадочно, но в пять лет это казалось нам пускай и очень чудесным, но не противоречащим никаким законам. Мы не сразу побежали домой — сначала каждый из нас написал смолой на деревье своё имя. Я уверен, что на нём до сих пор красуется наша гордая надпись «Рон, Луни и Джин». А потом под этим деревом каждый из нас поклялся друг другу, что мы всегда будем друзьями, и никто из нас никогда не предаст другого, даже под страхом смерти. Тогда нам казалось, что дерево услышало нашу клятву, и сейчас, вспоминая то раннее летнее утро, я думаю, что оно действительно слушало нас.       Родители тогда нас страшно ругали, но мне кажется, это больше из-за страха — папа рассказал, что они всю ночь не спали, ища нас во всей округе, думали, что нас похитили Пожиратели. Мы хотели показать им дерево, что спасло нас от холода, а после привело домой, но оно, как ты уже, наверное, догадалась, бесследно исчезло. Наши с Джинни родители нам тогда не поверили, а вот родители Полумны… ну ты же их знаешь, этих Лавгудов, они в любое чудо поверят. Мы с Джинни так и не показали родителям свои красные листья, уже не помню из-за чего: то ли боялись, то ли просто не хотели ещё раз поднимать эту тему.       А клятва… А клятву мы сдержали, хотя лет с девяти я перестал так часто общаться с Полумной — считал себя слишком взрослым, ну ещё мама, когда узнала, из-за чего мы вообще в лес пошли, ещё долго не пускала нас к Лавгудам, но я её не виню — она волновалась за нас. Лишь на пятом курсе наши былые отношения вновь возобновились, а после битвы за Хогвартс, она вместе с Джинни были единственными, кто утешал меня после того… ну ты сама всё знаешь.       Что ж, это всё, что я хотел рассказать тебе, Гермиона. Надеюсь, что у тебя сейчас всё хорошо. Живи счастливо там, где ты теперь.

До скорой встречи,

Твой навеки вечные преданный Рон.

***

      Рон Уизли сжимает в своих обычно сильных и крепких, но сегодня лишь дрожащих руках письмо, адресованное никому, никуда и в пустоту. Чëрт, сколько таких он уже написал? Десять? Пятьдесят? Сто? Тысячу? Письма, которые он всё равно никогда не сможет отправить. Потому что их получатель уже три года как мёртв. Три года. Ровно три года назад в битве за Хогвартс умерла Гермиона Джин Грейнджер, оставив после себя лишь вечную постоянно болящую дыру где-то глубоко в сердце Рона и сладкий, но с привкусом горьких трав поцелуй.