Минвон

День дерьмовый с самого утра — жара, вонь бензина и этот чёртов ветер, что гонит пыль прямо в морду. Мы стоим у одной из вилл Тэджуна. Псы севера окопались тут как крысы. Сонгю дал приказ — выжечь их схрон, забрать стволы, бабки, бумаги, показать, что мы не сломались. Я стою у забора, ствол в руках, жду сигнала. Сонгю рядом, глаза ледяные — он собран, серьёзен, ни тени сомнений. Ханыль шатается чуть позади, воняет виски как всегда, но держится, хоть и злой, как чёрт. Дохён лыбится, будто на вечеринке, крутит свой дробовик в руках — этот псих всегда такой перед мясом. Сонгю кивает мне, коротко, без слов — пошли. Я ломаю ворота плечом, они трещат, и семеро наших парней врываются первыми. Вилла большая, белая, с колоннами, но внутри бардак — ящики, оружие, какие-то бумаги на столе. Их человек десять, не больше, но они готовы. Выстрелы рвут воздух, я ныряю за стену, стреляю в ответ — один падает, башка в крови. Сонгю идёт вперёд, как танк, голос режет: — Минвон, левый фланг! Ханыль, прикрой! Ханыль рычит что-то невнятное, голос хриплый, подвыпивший: — Да прикрою я, мать твою, не ори! Он стреляет, валит одного, но видно, что руки дрожат — виски своё дело делает. Злой, но сдержанный, как собака на цепи. Дохён ржёт, будто псих, и лупит из дробовика — двое падают, кишки наружу. — Чё, Тэджун, слабовато твои крысы дерутся! — орёт он, и тут ему прилетает — кулак в рожу, кровь течёт. Он только лыбится шире, плюёт красным и бьёт прикладом в ответ, ломая чью-то челюсть. Я вижу, как наши падают — трое. Один ловит пулю в грудь, второй в шею, третий просто не успевает увернуться — нож в спину. Кровь хлещет, но я не останавливаюсь, стреляю ещё раз — ещё один гад из Псов валится. Сонгю хватает бумаги со стола, суёт их в куртку, голос холодный: — Документы у нас. Уходим. Быстро. Ханыль спотыкается, но держится, бормочет: — Чёрт, троих потеряли... Сонгю, а что по стволам и деньгам? — Ты в край бухой? — рявкает тот, не оборачиваясь. — Валим, или нас всех тут положат. Дохён хмыкает, вытирает кровь с губы, насмешливо так: — Ой, Ханыль, не ной как баба. Двигай жопой. Я молчу — приказ есть приказ. Мы оставляем тела, трое наших лежат в пыли, кровь растекается, но я не смотрю. У нас забирать мёртвых не принято, это война, а не похороны. Мы вырвали победу, мелкую, с потерями, но бумаги у нас — теперь знаем, куда бить завтра ночью. Их осталось четверо, они орут, стреляют в спину, но мы уже у машин. Сонгю прыгает за руль первой тачки, я с ним, двое парней на задних. Ханыль и Дохён ныряют в другую. Ещё двое наших забирают по машине мёртвых пацанов. Движки ревут, я слышу, как где-то вдали гудит их подкрепление — Псы севера гонят своих, но поздно. Мы срываемся с места, шины визжат, пыль летит. Дохён высовывается из окна, орёт: — До встречи, суки! Завтра вам пиздец! Ханыль что-то бурчит, злой, но молчит — судя по морде, он вырубится где-то на середине дороги. Сонгю ведёт, лицо каменное, но я вижу, как он сжимает руль — трое наших это удар, но он не сдастся. Я смотрю вперёд, ствол на коленях, и думаю только одно — завтра мы их добьём. Без соплей. Без слабости. Приказ есть приказ.