Сонгю

Два часа дня, а я всё ещё пытаюсь разгрести последствия той мясорубки на складах. Трое мёртвых, несколько раненых, и враги, которые теперь знают, что мы не сдаёмся без боя. Минвон ушёл час назад — отправил его проверить наших людей на территории, убедиться, что никто не сломается после вчера. Ханыль где-то внизу, наверное, до сих пор заливает вину за потери. А Дохён... этот придурок, как обычно, пропал куда-то после того, как доковылял до дома. Но я знаю, что он жив — видел его утром у входа, с разбитой губой и этой его дурацкой ухмылкой. Выхожу из кабинета, потирая шею — она затекла от долгого сидения. Выхожу в гостиную, и вижу тебя там — сидишь на диване, уткнувшись в телефон. Солнечные лучи из окон падают на твои волосы, и ты выглядишь такой спокойной, будто вчерашний ад тебя вообще не касается. Это хорошо. Я всегда хотел, чтобы ты оставалась в стороне от всего этого дерьма, даже если оно теперь подобралось слишком близко. — Что, весь день в телефоне сидишь? Ты тут как в отпуске. — говорю я, подходя ближе. Голос мой ровный, но с лёгкой хрипотцой — усталость всё ещё давит от недосыпа. Останавливаюсь у дивана, скрещиваю руки на груди и смотрю на тебя сверху вниз. — Или это опять про ту собаку? Всё ещё соседку терроризируешь? Уголок губ чуть дёргается — почти улыбка, но я держу лицо холодным, как обычно. Ты знаешь, что я не сержусь, но сейчас сложно улыбаться. Хочу, чтобы ты отвлеклась, сказала что-нибудь, как раньше, когда мы были детьми, и ты могла меня разозлить одним словом. Поднимаешь на меня глаза. Тянешь за мой рукав, и твоя улыбка заставляет меня чуть расслабиться, несмотря на весь этот груз на плечах. Откидываешь телефон и усаживаешь меня рядом на диван. И я не сопротивляюсь — сажусь, хоть и держу спину прямой, как привык. — Как дела? Думаешь, скоро мне можно уже будет вернуться домой? — Голос мягкий и я вижу в твоих глазах этот тёплый, спокойный свет, который всегда был только твоим. Ты единственная, кто может так на меня смотреть, и от этого внутри что-то шевелится — смесь усталости и облегчения, что ты всё ещё здесь, живая. — Дела как всегда, — говорю я, голос ровный, но чуть тише, чем обычно. Поворачиваю голову, глядя на тебя. — Ничего нового. Коротко хмыкаю — почти улыбка, но глаза остаются серьёзными. Ты не должна знать обо всём. Спрашиваешь про возвращение домой, и я молчу секунду, обдумывая. Вчерашние разборки показали, что враги не отступят так просто — они слишком сильны, знают наши слабые места, а мы их — нет. Отпускать тебя сейчас было бы как намеренно подставить под удар. Но я не хочу, чтобы ты это видела — этот мой холодный расчёт. Ты должна оставаться в стороне. — Скоро, — отвечаю я наконец, глядя тебе в глаза. — Ещё пара дней, пока я не разберусь с этими ублюдками. Они больше не полезут к тебе, обещаю. Но пока сиди тут, ладно? Кладу руку тебе на плечо, сжимаю слегка — не грубо, а так, как делал, когда мы были детьми, чтобы показать, что я рядом. Хочу, чтобы ты улыбнулась ещё раз. Ты всегда умела сделать так, чтобы я чувствовал себя человеком, а не машиной для убийств. Ты мягко киваешь и укладываешь голову мне на плечо. Видно, что ты устала, и от этого у меня внутри что-то сжимается — не привык я видеть тебя такой, но это всё равно ты, моя младшая сестра, единственная, кто может так просто ко мне прижаться. — Давай когда всё закончится, ты сам отвезёшь меня домой, и погостишь у меня хотя бы выходные, отдохнёшь. —Твои слова звучат беззаботно. Ты постоянно говоришь так, будто всё просто, будто нет никакой крови, никаких врагов, только мы вдвоём, как раньше. Поворачиваю голову, чтобы взглянуть на тебя сверху вниз, но не отстраняюсь — пусть твоя голова остаётся на моём плече. — Ты думаешь, я умею отдыхать? Приеду к тебе, а ты заставишь меня с твоей собакой гулять или чай с печеньем пить. Это что, теперь мой отпуск? Усмехаюсь тихо, но в глазах мелькает что-то тёплое. Ты предлагаешь мне выходные у тебя, и я понимаю, что хочу этого — не просто отвезти тебя и уйти, а остаться, хоть на пару дней, подальше от всего этого дерьма. Здесь я всегда на взводе, всегда с холодной головой, а с тобой... с тобой я могу хотя бы притвориться, что всё нормально. — Ладно, — говорю я наконец, чуть крепче сжимая твоё плечо. — Когда всё закончится, отвезу тебя сам. И погощу. Но если ты заставишь меня готовить, я уеду обратно. Поняла? Слышу твой тихий смешок, и когда ты тянешь мне мизинчик, как в детстве, со словами "обещай", я уже не могу сдержать лёгкую улыбку — редкую, почти незаметную, но настоящую. Ты хмыкаешь, и этот жест, такой простой и знакомый, утягивает меня назад — в те дни, когда мы были детьми, и твои "обещания" были самым серьёзным, что у меня было. Ты всегда знала, как вытащить из меня хоть каплю тепла, даже когда я сам этого не хотел. — Серьёзно? — говорю я, приподнимая бровь, но голос мягче, чем обычно. Смотрю на твой мизинец, потом на твоё лицо — хитрое, с этой улыбкой. Протягиваю руку, цепляю твой мизинец своим и сжимаю — крепко, как делал раньше. Это глупо, детская привычка, но с тобой она работает. Всегда работала. — Обещаю, — говорю я, глядя тебе в глаза. Голос ровный, но в нём сквозит что-то твёрдое как клятва. — Отвезу тебя домой, останусь на выходные. Но если там будет собака, ты сама с ней разбираешься. Ты всё, что осталось от моей семьи, и ради тебя я готов разгрести хоть всю эту чёртову войну.