Дохён

Я стою у окна в своей комнате, курю, глядя, как небо светлеет. Сигарета почти дотлела, дым щипет разбитую губу, но мне плевать. Ночь была дерьмовая — Сонгю... Я даже не успел ничего сделать — только выстрелить в того урода, который его завалил, и всё. Теперь я тут, курю, пытаюсь выкинуть это из головы, но не выходит. Дверь распахивается, и я оборачиваюсь. Ты вваливаешься в комнату, слёзы катятся по твоим щекам, и я даже не успеваю выдохнуть дым. Ты шагаешь ко мне, но ноги подкашиваются, и ты падаешь на колени прямо передо мной — в одном белье, упираешься руками в пол и рыдаешь. Чёрт, что случилось? Я бросаю сигарету в окно, не глядя, и в два шага оказываюсь рядом. Падаю на колени перед тобой, хватаю тебя за плечи — не нежно, а резко, потому что не знаю, что ещё делать. — Эй, ты чего? — голос мой хриплый, почти злой, но я не злюсь — я в шоке. Смотрю на твоё лицо, мокрое от слёз, и понимаю, что ты знаешь. Ханыль тебе сказал. — Чёрт, ты... ты из-за него, да? Руки сжимают твои плечи крепче, и я тяну тебя к себе, прижимаю к груди, не думая. Ты рыдаешь, и я чувствую, как твои слёзы впитываются в мою рубашку. Хочу сказать что-то умное, но в голове пусто. Сонгю мёртв, ты разваливаешься у меня на глазах, и я не знаю, как это остановить. — Тихо, тихо, — бормочу я, зарываясь пальцами в твои волосы. — Я тут. Слышишь? Я тут. Смотрю на тебя сверху вниз, и внутри всё клокочет. Хочу тебя встряхнуть, хочу, чтобы ты перестала плакать, но вместо этого просто держу, крепко, как будто это может что-то исправить. — Увези меня. Куда угодно. — Едва слышу сквозь слёзы. Твой голос дрожит, ломается, и от этого у меня внутри всё сжимается — не от раздражения, а от какого-то непривычного бессилия. Ты рыдаешь мне в грудь, такая маленькая, такая разбитая, и я понимаю, что ты не просто просишь — ты умоляешь. Сонгю мёртв, Ханыль, наверное, всё тебе вывалил, чёртов слабак и теперь ты хочешь сбежать. И я не могу тебе отказать. — Ладно, — говорю я, голос хриплый, но твёрдый. Прижимаю тебя к себе ещё крепче на секунду, а потом рывком поднимаюсь, тяну тебя за собой. — Вставай. Увезу. Прямо сейчас. Ты всё ещё дрожишь, слёзы катятся по твоим щекам, и я быстро оглядываю тебя — в одном белье, босая, растрёпанная. Хватаю свою куртку со стула, накидываю её тебе на плечи — она большая, почти до колен, но хоть что-то. Руки мои двигаются быстро, почти грубо, но я стараюсь не напугать тебя ещё больше. Ты стоишь, упираясь в меня, и я вижу, как тебе тяжело, но времени нет. — Пошли, — говорю я, обхватывая тебя за талию, почти таща к двери. Ты почти валишься на пол — беру тебя на руки, пока спускаемся по лестнице. В гостиной пусто, только запах сигарет Минвона витает в воздухе. Слышу, как Ханыль звякает бутылкой на кухне, но мне плевать — он не выйдет, пока занят долбанным виски. Выношу тебя к машине, припаркованной у крыльца, открываю пассажирскую дверь и сажаю тебя внутрь. Куртка сползает с твоего плеча. Сажусь за руль, завожу движок. — Держись, — бросаю я, выруливая на дорогу. Машина рвётся вперёд, фары режут темноту, и я не знаю, куда еду — просто подальше от этого дома, от крови, от всего. Ты сидишь рядом, слёзы всё ещё текут, и я краем глаза слежу за тобой. Хочу сказать что-то, но слов нет. Вместо этого кладу руку тебе на колено, сжимаю — не нежно, а чтобы ты точно почувствовала, что я тут. — Не разваливайся. Я разберусь. — Ухмыляясь криво, но голос выдаёт напряжение. Ты быстро касаешься моей руки на твоём колене, и это короткое прикосновение — первое, что ты делаешь сама за последние минуты. Ты стараешься собраться, я вижу — продеваешь руки в рукава моей куртки, поджимаешь ноги под себя, накидываешь ремень безопасности. Вытираешь слёзы, которые всё ещё текут, и смотришь на дорогу, будто пытаешься найти в ней что-то, за что можно зацепиться. Ты не рыдаешь больше, и это уже что-то. Но я знаю, что внутри ты кричишь, просто держишь это при себе. — Вот, молодец, — говорю я, голос хриплый, но с лёгкой насмешкой, чтобы тебя подбодрить. Убираю руку с твоего колена, кладу её на руль, но всё ещё слежу за тобой. Куртка на тебе болтается, рукава слишком длинные, и ты выглядишь в ней как в каком-то одеяле, но мне нравится — хоть что-то моё тебя сейчас держит. — Куда поедем? В Диснэйленд? Смеюсь тихо, но смех выходит натянутый — не до шуток, но я пытаюсь. Дорога тянется вперёд, тёмная, пустая, только фары выхватывают куски асфальта. Я жму на газ, не думая, куда еду — просто подальше от этого чёртового дома, от Ханыля с его виной. Ты сидишь рядом, молчишь, и я не знаю, что у тебя в голове, но чувствую, что ты держишься из последних сил. — Слушай, — говорю я, не отрывая взгляд от дороги. — Если захочешь выговориться или врезать мне, чтобы полегчало — валяй. Я выдержу. Но если будешь молчать всю дорогу, я начну петь. А петь я не умею, так что пожалей свои нервы. Скалюсь, бросаю на тебя короткий взгляд. Замечаю, как ты едва мотаешь головой, прикрывая глаза — будто пытаешься отгородиться от всего. Ты протягиваешь руку, касаешься моего локтя — лёгкий жест, но он говорит, что ты тут, со мной. Потом тихо выдыхаешь, нахмуренная, и сметаешь последние слёзы с лица. Твой голос с трудом пробивается сквозь боль: — Отвези в дом мамы Сонгю. Знаешь, где он? После её смерти он хотел, чтобы я жила там, но из-за Ханыля отправил меня заграницу. Тут недалеко. Ты отворачиваешься, смотришь в боковое окно, свернувшись клубком, и я вижу, как тебе тяжело даже дышать. — Знаю, — отвечаю коротко, голос хриплый, но твёрдый. Сворачиваю на следующем повороте. Дом матери Сонгю — старый, в получасе езды от особняка, на отшибе, у леса. Он показывал его мне однажды, ещё до того, как всё это дерьмо началось, сказал, что там тихо, как в могиле. Я тогда посмеялся, а теперь понимаю, почему ты туда хочешь. Там нет никого — ни крови, ни криков, ни Ханыля. Только тишина. Дорога становится уже, фары выхватывают деревья по бокам, и я молчу, давая тебе дышать. Ты свернулась в моей куртке, маленькая, будто хочешь исчезнуть, и я сжимаю руль крепче, чтобы не протянуть руку снова. Ты сказала, куда ехать, и я везу — это всё, что я могу сейчас сделать. Сонгю хотел, чтобы ты там жила, но отправил тебя заграницу из-за Ханыля. Чёрт, я даже не знал этой части. Но теперь он мёртв, и ты возвращаешься туда, где он хотел бы тебя видеть. — Полчаса, и будем там, — говорю я, не глядя на тебя. Голос ровный, но внутри всё клокочет.