Ханыль

Я сижу на кухне, сжимая пустую бутылку виски, и темнота вокруг давит как бетон. Сонгю мёртв, ты уехала с Дохёном, и я остался тут, один, с этой чёртовой виной, что жжёт горло сильнее, чем алкоголь. Голова гудит, но я не могу выкинуть тебя из мыслей. Ты сказала "Больше никогда не попадайся мне на глаза." и это режет, но я всё равно думаю о тебе. И вдруг, как вспышка, приходит то воспоминание — живое, чистое, когда всё было проще. Когда мы были детьми, и ты впервые поцеловала меня. Мне тринадцать, тебе двенадцать, и мы сидим на твоей постели в старом доме, где пахнет деревом и твоим лаком для ногтей. Окно открыто, летний ветер треплет занавески, и солнце льётся внутрь, золотит твои волосы. Ты сидишь, скрестив ноги, в этом дурацком платье с ромашками, которое тебе велико — подол сползает с колен, и ты всё время его поправляешь. Я сижу напротив, спиной к стене, и болтаю ногами, потому что мне неловко просто сидеть ровно. Сонгю где-то внизу, орёт на кого-то из своих дружков, но нам плевать — у нас свой мир тут, наверху. Мы болтаем о ерунде — о том, как я вчера упал с велосипеда и разбил колено, и ты смеёшься, показываешь пальцем на мою царапину, будто это самая смешная вещь в мире. Твой смех звонкий, как колокольчик, и я злюсь, но не могу не улыбаться — ты всегда так делаешь, выводишь меня из себя, а потом заставляешь смеяться. Я говорю про то, как Сонгю врезал мне за то, что я утащил тебя к реке вчера, и ты закатываешь глаза. — Он всегда такой, — говоришь ты, теребя край платья. — Как будто я принцесса какая-то. А ты... ты что, правда залез через окно сейчас, только чтобы ему на глаза не попасться? Ты хитро щуришься, и я чувствую, как лицо горит. Хочу сказать "нет," но ты смеёшься, и я понимаю, что ты всё равно знаешь правду. Ты всегда знала, даже тогда. Я отворачиваюсь, пялюсь на стену, где висит твой дурацкий рисунок — кривой домик с деревом, который ты нарисовала в прошлом году. — Ну и что, если так, — бурчу я, пытаясь казаться крутым, но голос дрожит, и ты опять хихикаешь. Ты такая живая, такая настоящая, и я не знаю, что с этим делать. Мне тринадцать, я должен думать о великах и драках, а вместо этого думаю о том, как ты улыбаешься. А потом ты замолкаешь. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что не так, и вижу, как ты наклоняешься ко мне — быстро, почти незаметно. Твои глаза блестят, и я даже не успеваю понять, что происходит. Ты целуешь меня — коротко, мягко, прямо в губы, и я застываю как дурак. Твои губы тёплые, пахнут клубникой от конфет, которые ты ела полчаса назад, и я чувствую, как ссадина на губе начинает щипать. Это длится секунду, может меньше, но мне кажется, что весь мир остановился. Ты отстраняешься, смотришь на меня с этой своей хитрой улыбкой и говоришь: — Вылазить обратно тоже через окно будешь. И хихикаешь снова, будто ничего такого не сделала. А я сижу, красный, как помидор, и не знаю, что сказать. Хочу что-то ответить, поддеть тебя, но в голове пусто — только твоя улыбка и этот поцелуй, который я до сих пор чувствую. Ты вскакиваешь с кровати, бежишь к окну, кричишь что-то Сонгю вниз, а я просто смотрю на тебя и думаю, что это, наверное, навсегда. Что ты всегда будешь вот такой — яркой, смелой, моей. Даже если Сонгю меня убьёт за это. Я моргаю, и кухня возвращается — холодная, тёмная, пустая. Бутылка выскальзывает из рук, падает на пол, но не разбивается. Тот поцелуй — первый, что был между нами, и я держался за него все эти годы, даже когда всё пошло к чертям, надеясь, что когда-нибудь это повторится. А теперь ты ушла, и я не знаю, увижу ли тебя вообще снова. Сонгю мёртв, и я виноват, но то воспоминание — оно всё ещё со мной. Ты поцеловала меня тогда, и я до сих пор чувствую тепло твоих губ. Прости, что не стал тем, кем ты меня видела. Прости, что всё сломал.