Дохён

Доехав до знакомого поворота, сбавляю скорость — дом уже близко. Я довезу тебя, и там ты сможешь дышать. Торможу машину у старого забора. За ним дом — тёмный, тихого, окружённый деревьями, как Сонгю и говорил. Ты отстёгиваешь ремень, открываешь дверь, и свежий утренний воздух врывается внутрь. Сидишь, босая, глядя на гравий под ногами, и едва слышно просишь: — Отнесёшь? — Твой голос тихий, почти сломанный, и я чувствую, как внутри что-то щёлкает. Ты не просто устала — ты на пределе, и это "отнесёшь" звучит не как каприз, а как последняя капля сил. — Ладно, — говорю я, выключаю движок и выхожу из машины. Обхожу её к твоей стороне. Сидишь, такая маленькая в этой огромной куртке, босые ноги едва касаются земли, и я не думаю дважды — наклоняюсь, подхватываю тебя на руки, одной рукой под колени, другой за спину. Ты лёгкая, почти невесомая, и я прижимаю тебя к себе, чтобы ты не замёрзла. Гравий хрустит под ботинками, пока я несу тебя к крыльцу. — Чёрт, ты реально как принцесса теперь, — бормочу я с натянутой улыбкой и голос мягче, чем обычно. — Только замок дерьмовый, без слуг. Придётся мне за всех отдуваться. Смеюсь тихо, поднимаюсь по ступенькам. Аккуратно ставлю тебя на деревянные доски и толчком плеча выбиваю старый замок. В доме пахнет пылью и деревом, темно. Ты тихо ступаешь к дивану и плавно усаживаешься. — Доставка выполнена, — говорю я, засовывая руки в карманы. — Кто это сделал? — Вдруг тихо произносишь глядя в пол, а затем переводишь в мои глаза взгляд полный боли — Ты видел? Я стою, глядя на тебя, и твой тихий голос режет тишину словно нож. Чёрт, ты даже сейчас, вся разбитая, хочешь знать. Не кричишь, не требуешь, просто спрашиваешь — тихо, но так, что у меня внутри всё переворачивается. — Видел, — отвечаю я, голос хриплый, низкий. Сажусь на корточки перед тобой, чтобы быть на одном уровне, и смотрю в твои глаза. Не отворачиваюсь, хоть и хочется — слишком тяжело видеть тебя такой. — Это был один из тех ублюдков с севера, из шайки Тэджуна. Молодой, с татуировкой на запястье — клыки. Прицелился в Ханыля, но Сонгю... он его закрыл. Всё быстро было. Выстрел, и он упал. Я успел только этому уроду башку прострелить, но поздно. Сжимаю кулаки в карманах, чтобы не сорваться. Ты смотришь на меня, и я знаю, что ты видишь — разбитую губу, ссадину на скуле, усталость в глазах. Но я держу твой взгляд, потому что ты заслуживаешь правду. Сонгю был твоим братом, и я не буду врать, даже если это тебя добьёт. — Он не страдал, — добавляю я тише, почти шепчу. — Всё быстро кончилось. Он даже не успел ничего сказать. Просто закрыл Ханыля и всё. Вижу, как твой взгляд меняется, когда я заканчиваю говорить. —Ты убил его? — и в твоих глазах вспыхивает что-то острое, почти дикое, но ты не ждёшь ответа. Мгновенно бросаешься ко мне, обхватываешь руками мои плечи и крепко целуешь меня в губы. Я даже не успеваю выдохнуть — твои руки сжимают меня, губы горячие, солёные от слёз, и я теряюсь на секунду. Чёрт, ты серьёзно? Ты только что рыдала, а теперь целуешь меня так, будто это последнее, что у тебя осталось. Руки мои сами тянутся к тебе — одна ложится на твой затылок, другая сжимает твою талию через эту дурацкую куртку. Целую тебя в ответ, не нежно, а жадно — разбитая губа саднит, но мне плевать. Ты прижимаешься ко мне, и я чувствую, как дрожишь — не от холода, а от всего, что внутри тебя рвётся. Ты не просто целуешь — ты цепляешься за меня, и я понимаю, что это не про любовь или желание. Это про боль. Про месть. Про то, что я сделал с тем ублюдком. Отстраняюсь на миг, чтобы вдохнуть, и смотрю тебе в глаза — близко, почти в упор. Ухмыляюсь криво, голос хриплый: — Да, я его убил. Прострелил башку. Хочешь знать, как он визжал перед этим? Смеюсь коротко, но в глазах нет веселья — только что-то тёмное, почти сумасшедшее. Хочу, чтобы ты почувствовала это — что я не просто рядом, а что я с тобой в этом. Целую тебя снова, крепче, притягивая к себе так, что ты почти падаешь с дивана. Ты сказала, что хочешь меня, несколько дней назад, но сейчас это другое — ты хочешь забыть, и я дам тебе это. Ты стягиваешь с себя мою куртку, и она падает на пол с тихим шорохом. Тянешь меня на себя, назад, на диван, укладываешься, и я падаю сверху, упираясь руками по бокам от тебя, чтобы не раздавить. — Чёрт, ты... — выдыхаю я, голос хриплый, почти срывающийся. Смотрю на тебя сверху — ты в этом чёрном белье, волосы растрёпаны, глаза блестят от слёз и чего-то ещё, и я понимаю, что ты не шутишь. Ты хочешь забыть, утонуть во мне, и я не могу тебе отказать. Наклоняюсь, целую тебя снова — жёстко, сжимая твои плечи, будто боюсь, что ты исчезнешь. Углубляю поцелуй, чувствуя, как твои руки цепляются за мою шею. Прижимаешься ко мне всем телом, и я слышу твоё дыхание — быстрое, рваное. Срываюсь с губ, скольжу по твоей шее, оставляя резкие, почти грубые поцелуи. Одна рука сжимает твоё бедро, другая зарывается в волосы, тяну чуть сильнее, чем надо, чтобы ты выгнулась подо мной. Ты не хочешь думать ни о чём, и я сделаю так, чтобы ты не могла. Целую тебя снова, впиваюсь в губы, и жду, чтобы ты дала мне больше — всё, что у тебя осталось. Ну же, отдайся мне. Я заберу твою боль, хоть на час. Чувствую, как ты почти простанываешь под моими касаниями, и это бьёт по нервам, подогревает ещё сильнее. Но вдруг ты хватаешь меня за локоть и тормозишь. — Стой. — говоришь тихо, неуверенно, с трудом. Я замираю, упираясь руками в диван, и смотрю на тебя сверху. Твой голос слабый, голос срывается — Я не хочу так... Это не будет так, как ты хочешь, я... Не хочу пользоваться тобой.  Чёрт, ты серьёзно? Ты останавливаешь меня сейчас, когда я уже на грани, и говоришь это с таким лицом — растерянным, почти виноватым. — Использовать меня? — переспрашиваю я, голос хриплый, с лёгкой насмешкой, но внутри всё сжимается. Отстраняюсь чуть, чтобы не давить на тебя, но не встаю — сижу над тобой, глядя в твои глаза. Ты лежишь, растрёпанная, в этом белье, и я вижу, как тебе тяжело — не от меня, а от всего, что внутри тебя рвётся. — Ты думаешь, я тут для галочки? Я сам этого хочу, слышишь? Смеюсь коротко, качаю головой, но смех выходит натянутый. Ты остановила меня, и я не злюсь — я растерян. Ты не хочешь "так", говоришь, что всё не будет, так, как я хочу, и я понимаю, что ты не про секс. Ты про боль, про то, что пытаешься забыть Сонгю, Ханыля, всё это дерьмо, и боишься, что я стану просто способом это заглушить. Но чёрт возьми, я не против. — Ладно, — говорю я тише, убирая руку с твоего бедра и садясь рядом. Провожу рукой по волосам, пытаясь собраться. — Не так, значит не так. Но я никуда не уйду, поняла? Хочешь просто сидеть — сидим. Хочешь молчать — молчим. Смотрю на тебя, скалюсь привычно, но в глазах что-то серьёзное. Ты лежишь, такая маленькая, и я хочу тебя обнять, но не лезу — жду, что ты скажешь. Ты не хочешь пользоваться мной, и это, чёрт возьми, только сильнее меня к тебе тянет. Я чувствую, как ты приподнимаешься и садишься на меня сверху, как раньше, но сейчас всё иначе — нет этой игры, нет провокации. Ты просто здесь, живая, и обнимаешь меня за плечи, укладываешь голову мне на шею. Твоё дыхание тёплое, ты утыкаешься в меня, и я ощущаю, как ты наконец расслабляешься — впервые за всё это время. Руки мои сами ложатся тебе на спину, обхватывают, но не сжимают — лишь держат, чтобы ты не упала. — Не говори о нём больше. — Хмуришься, а потом спрашиваешь. — Почему ты здесь? Почему просто сорвался с места и сделал то, что я просила? Чувствую, как твои волосы щекочут мою шею, и это странно успокаивает. Ты сидишь на мне, такая близкая, и я не хочу ничего портить. Ты спрашиваешь, почему я здесь, и я сам не знаю, как ответить — не так чтобы это звучало как очередная моя дурацкая шутка. Но ты ждёшь, и я выдыхаю, глядя в потолок. — Потому что ты сказала "увези," — говорю я наконец, чуть пожимая плечами, но не отстраняясь. — А я... я тоже не мог там остаться. Что мне было делать? Сидеть и смотреть, как ты разваливаешься? Я не такой, как Ханыль... не умею тупо ждать. Ты попросила, и я сорвался. Всё просто. Смеюсь тихо, глупо — пытаюсь разрядить тишину. Руки мои скользят по твоей спине, чуть выше, и я прижимаю тебя немного крепче, чувствуя, как твоё тепло пробивается через мою рубашку. Ты не играешь, не проверяешь меня, и от этого я сам становлюсь каким-то... настоящим, что ли. Бесит, что ты так на меня действуешь, но я не отпущу. — И потом, — добавляю я, понизив голос, почти шепчу тебе в волосы. — Ты сказала, что хочешь меня... Я не забыл. Может, я тут, потому что хочу быть тем, кто действительно тебе нужен. Хоть раз. Чувствую, как ты мягко выдыхаешь — тихо, расслабленно, и просто остаёшься вот так, на мне. Твои руки постепенно расслабляются, и я понимаю, что ты засыпаешь. Не шевелюсь, чтобы не спугнуть — просто держу тебя, пока твои вдхо не становятся ровными, глубокими. Ты уснула, уткнувшись в мою шею, и я сижу, как дурак, глядя в потолок этого старого дома. Усталость давит, но я не двигаюсь — ты слишком тёплая, слишком живая, и я не хочу это сломать. В какой-то момент сам проваливаюсь в сон, с тобой на груди, и впервые за ночь мне не снится кровь.