Часть четвёртая: Переписки или «Жить дальше»

      Работа в издательстве кипела, а сотрудники по такому канону превратились в переваренные пельмени. С пыльного линолеума спальные мешки уже даже не убирались, потому что монстр под названием дедлайн не знал пощады, в том числе как и хозяин журнала.       Кадзуха и Люмин стойко простажировались в этом горящем аду примерно год, ведь на неопытные плечи новичков всегда сбагривают самую тяжкую ношу. Принеси-подай, задержись, втянись и не жалуйся, мелочь пузатая, вам дали шанс понаблюдать изнутри, как работают профессионалы, так что поднимайте свои мешки под глазами и бегом идите пахать на нашу прекрасную контору. Пха, ну, чего встали? Марш работать, глупая молодёжь! Тьфу.       Платили херово.       Названные профессионалы прокурили весь офис ментолом и превратили его в недо-кухню и пере-спальню, где царили ошалелые крики и срач их пластиковых стаканчиков с растворимым кофе, что не иначе как чудом не проливались на черновики и громоздкие дорогущие принтера и плоттеры. Таково и было лучшее издательство всей Каннадзуки, что арендовало последний этаж высоченного здания делового центра Татарасуны, но заставляло работников скидываться на воду. И на рождение внука бухгалтерши, и плевать, что ты в зачатии не участвовал. Где деньги, Лебовски?       Кадзуха и Люмин не противились подобному опыту, послушно скидывались на все дни рождения и отдыхали на полу в ряду коконов спальных мешков, привыкнув к запаху свежей бумаги и душу в кабинке офиса, хотя он и скучал периодически по ржавенькой ванной в квартире. Напоминало старую-добрую общагу, что даже слегка улыбало. Впрочем, здесь хотя бы не водились жирные крысы (разве что не считая некоторых коллег).       Он и рад был погрузиться на эти недели в бесконечный набор текста и мерцание белого монитора, забывая обо всём на свете, кроме горячих клавиш клавиатуры и баритона начальника, что застревал в уставших от его оров ушах. Например, позабыл о пропущенных тренировках, где любил помахать деревянными мечами и разминать такие же мышцы, а ещё о недавнем расставании с Ёимией. С девушкой, с которой встречался целых два года. И распутывать сей клубок из чувств, нервов и тяжёлых мыслей горе-стажёр, делающий по десять опечаток на слово из-за неистового недосыпа, не хотел всей своей поэтичной душой.              Но мыслительный процесс был неизбежен.       Ёимия собрала монатки из снятой ими двумя простенькой однокомнатной квартиры и ушла молча, оставив лишь сообщение на его телефоне.       Ёимия, 20 марта, 20:53       Я нашла твои стихи. Думаю, этим всё сказано       Вот и всё. Женские намёки звучали непонятнее древнейших языков Инадзумы, но разгадкой последних учёные хотя бы занимаются.       Или же Кадзуха самообманывался и делал вид, что ничего не понимает. Сбагрил всё на женские психи, мол, а есть ли на то причины?       А причина была. И он о ней прекрасно всё знал.       У причины длинные блондинистые волосы, причина наслаждалась долгожданным трёхчасовым сном в коконе из одеяла рядом, мечтая о том, чтобы дедлайн наконец наступил.       А ещё будущая журналистка встречалась с Аято. Как-то всё же срослось у них теперь по серьёзному. Удивительно, но голубоглазый манерный парень с лёгким сердцем отпускал возлюбленную к её лучшему другу даже с ночёвкой. Может, потому что он был слишком самоуверен, а возможно и потому, что он этим двоим доверял. Или Кадзуха на то лишь надеялся, подсознательно испытывая чужое терпение.       Ёимия и Аято были понимающими половинками и не препятствовали их крепкой и нерушимой дружбе, прекрасно зная эту парочку ещё с предалёкого детства.       Любительница фейерверков всегда дарила улыбки и смех, излучая солнечный позитив. Организаторша праздников приехала-таки из деревни в Татарасуну, чтобы радовать людей и проводить весёлые мероприятия, а на пастушьем Ясиори такой вид отдыха особой популярностью не пользовался.       Кадзуха жил один, был один, и благодушно помог устроиться в городе своей школьной подруге, на время её к себе подселяя. И в какой-то момент при простом обеденном чаепитии она призналась, что любила его в детстве, и поцеловала.       Ещё немного и поэт привык бы, что его вечно без спроса и настойчиво касаются губами. Но бывший сатанист и он же обладатель красной пряди и подкачанного тела решил, что это его шанс убить сразу двух зайцев.       Забыть о Люмин как о девушке мечты и жить дальше вместе с Ёимией, которая вполне ему нравилась. Вскоре он даже мог бы сказать, что полюбил её тёплой ответной любовью.       Кадзуха и Ёимия любили лопать кукурузные палочки из ведра под какой-нибудь глупенький сериал, заказывать каждую пятницу пиццу. Она носила забавную пижаму с солнышками и пушистые тапочки, громко подпевала попсе из старой колонки и не скупилась на поцелуи, словно ей всегда было мало.       Он дарил ей книги из её вишлиста, а она всем сердцем хотела увидеть его стихи.       Вот только Кадзуха больше не писал. Давно. Он так объяснял:       — Творческий кризис поэта, — разводил он руками и по-дежурному улыбался, крутя колёсики стула в пол-оборота в сторону раздосадованной девушки и от монитора.       Люди лгут. Они врут каждый день. Все и без исключения.       Сознание рыжеволосой щёлкнуло светлой лампочковой мыслью, что последние года она врала сама же себе. Прозрение пришло к ней перед сном в один простой весенний день, что и стал роковым.       Ёимия его не винила. А когда нашла стихи, и вовсе пожалела.       На душе поэта тихо скребли кошки совести. Всё же Ёимия стала ему как родная. Он привык к запаху кукурузных палочек и шуму пылесоса утром в субботу, к рыжим волосам в сливе ванной и её певучему голосу.       Привык спать с ней под разными одеялами. Ей жарко, а ему холодно. Ведь в этом же дело. Всё это нормально.       Привык, что она целует его, а чувства словно бы притупились.       В двадцать пять лет организм, по идее, начинает стареть. Похотливые гормоны роли особой уже не играют, взрослая жизнь втягивает в круговорот неоплаченных счетов, заставляя думать о том, чтобы завтра у тебя на столе был кусок, напоминающий хотя бы отдалённо по виду и вкусу еду, и чтобы сверху это всё кое-как освещала дешёвая лампочка.       Кадзуха привык лгать себе, что нет ничего такого в том, что он представлял Люмин во время их секса. Всего пару раз. Нечаянно.       Вот только недавно во время данного действия вслух и томно произнёс имя лучшей подруги, что и стало поворотной точкой для Ёимии. Этот крайне неприятный момент гудел красным флагом и заставил её пойти искать доказательства для звенящей во все колокола женской интуиции. И она их нашла, перерыв со стыдом все его вещи.       Кадзуха забылся в работе и не хотел возвращаться домой, где теперь жил только он.       Бэй Доу была подобна горькому шоколаду. Дурманящему запаху сигаретного дыма и воплощению грозы вместе с пожаром. Он не любил её, а скорее желал и был околдован её самоуверенностью и полной свободой.       Ёимия была словно сахарная мармеладка. Сладкая, милая, с разными вкусами, но неизменно похожими. Воплощение спокойствия в море разноцветных клеточных рубашек, заправленных в рукавах до локтей. Вот уж кого он точно любил, как подругу.       А Люмин была для него всем.       Ещё три недели назад всё казалось ему почти идеальным. Хрупкий мир, воздушный замок, где все счастливы.       Он привык, что отношения с Ёимией приобрели оттенок пенсии. Это было спокойно, без нервов и весело. Юмористка с рыжими волосами, заплетёнными в два забавных пучка, словно чертёныш, знала кучу дедовских шуток и дарила ему домашний уют, что походил на тот, какой витал в родной деревеньке Хиги.              Наверное, у взрослых так и должно быть. Страсть со временем пропадает, а остаются привычки и общие проблемы. Вы знаете обязанности друг друга: кто выносит мусор, кто покупает новые зубные щётки, кто планирует выходные и чья очередь готовить ужин после работы.              Но иллюзия нормальности разбилась. Всё разрушилось к собачьим чертям, раскрывая его старые и глубоко спрятанные чувства к лучшей подруге. Впрочем, разве так уж тщательно они были спрятаны?              Каждый день давался с трудом и многослойным враньём.              Он обманывал доверие всех своих близких, не говоря уже о себе самом.              Кадзуза и Люмин продолжали быть лучшими друзьями. Поэт помнил всегда о том, что она важнее. И она была. И она осталась.              Ёимия привыкла, что Люмин носила его старые толстовки, что ещё давно он ей подарил (их нагло украли!). Смирилась, что эти двое духовно ближе. И даже понимала, что, бывало, лучшие друзья словно забывали о существовании своих половинок при их общих прогулках. Смеялись, бесились по-детски, вспоминали былое, что только меж ними. Имели какие-то тайны.              Кадзуха так и не рассказал Люмин, что расстался с Ёимией. А лучшая подруга наверняка даже в полумёртвом усталом состоянии при кипении на работе краем своего взгляда замечала, что он словно не в своей тарелке. Она ведь сто лет его знала. Это было не удивительно.              Когда бедных рабов всё-таки отпускали домой, поэт как мог отмахивался ото всех, ссылаясь на недосып (что Люмин очень даже понимала) и сидел в одиночестве в своей мелкой съемной квартире, на которую теперь уходила большая часть его зарплаты в виду отсутствующей сожительницы. Он дышал прохладной пиццей из доставки с привкусом дешёвого рома, укрываясь в тени плотных штор и звёздной ночи среди потерянного уюта и думая, как же ему жить дальше. Желудок от очередной дозы отравления отказывался как мог, но всё же хозяину тела проигрывал. Выходить из четырёх стен не хотелось даже в выходные.              Он буквально спасался завалом на работе и топил себя в капельницах, по трубкам которых текло только кофе. К тому же, попробуй поговори ещё при коллегах, кроме как о будущих статьях и вёрстке, тогда будешь обруган чистосердечным официально-деловым матом.       Всё это время он принимал решение, которое нужно было принять ещё очень давно.              В какой-то из таких рабочих моментов и пришло от Люмин сообщение: на лучшую подругу поставлен специальный сигнал-гудок. Сердце поэта пропустило удар, а пальцы машинально потянулись ко смартфону, взгляд затравленно повёлся вокруг: все заняты делом, никто на него не смотрел, можно действовать.              Люмин, 11:02       Я написала Ёимие, хотела пригласить к нам на выходные. Она ответила, что вы расстались, а ещё в чс кинула…       Что происходит...       Поэт смирился, что судьбоносный разговор наступит уже сегодня. Вот так – по переписке. Пока она сидит в соседнем отделе и даже шагу ступить к нему не может под прицелом ястребов-страшных-коллег.       Кадзуха, 11:04       Ты же не знаешь причину?       Всё же решил уточнить. Ведь если она в курсе правды, то так и быть, раскроет ей и остальные все карты. И смирится с тем, что больше голоса её даже никогда не услышит. Почку продаст, но смирится.       Люмин, 11:05       Нет, и я хочу узнать её от тебя       Поэт выдохнул. Значит, они хотя бы смогут продолжать оставаться друзьями. Но руки задрожали, как у шаловливого пятиклассника перед директором, набирая то роковое сообщение.       Кадзуха, 11:07       Я принял решение уехать в столицу       Потому что пока он рядом, ни у неё, ни у него ни с кем ничего не выйдет. Потому что их дружба вновь грозилась превратиться пыльные руины, а спасти её он может только если будет держаться подальше. Теперь со своими вновь вспыхнувшими с новой силой чувствами он будет нарушать идиллию Люмин и Аято просто своим присутствием.       Хотя нет. Он даже видеть их вместе не хочет. Не может физически. Хотите почувствовать, как ему больно? Попробуйте сходить на операцию без наркоза, которую будут проводить не врачи, а петухи и куры своими клювами.       Да. Уехать подальше. Не мешать. И жить дальше по-настоящему.       Люмин вырвалась из лап соседнего отдела к лучшему другу и чуть ли не устроила скандал, но недосып возымел своё дело.       Кадзуха надел крепкую маску до того неизменной улыбки, выходя вместе с ней в коридор и подальше от любопытных коллег. Люмин прошла в этот день сразу две стадии принятия: отрицание и гнев. Кадзуха терпел её легкие удары женских кулаков на своей груди, влюблённо стирал слёзы с её скул и утешал как мог.       Грозно-растерянным тоном она засыпа́ла его вопросами, на которые он не мог отвечать ей честно. Лучшая подруга имела полное право злиться и плакать, вызывая в нём новую порцию вины и утраты.       Дедлайн настал через день вместе с публичным объявлением о его увольнении. Коллеги праздновали окончание ада и пили кофе, смешанный с энергетиками, падали в обмороки от радости, грусти (лишились послушника на побегушках) и недосыпа, а начальник забрался на стол, отпихнув толстой ногой пластиковые тарелки с чьими-то объедками фастфуда, глотнул водки из горла, светя тройным подбородком, и пообещал подчинённым премию, а Кадзухе – рекомендацию для нового места работы. Наученные горьким опытом коллеги уже с такими приколами сталкивались и всё записали на видео, чтобы данный компромат после и предъявить алкоголику-начальнику.       Над видео смеялись все, кроме Кадзухи и Люмин.       Он знал, что подруге будет больно долго. Они слишком привыкли друг другу. Они вместе, наверное, с самых пелёнок. Возможно, она любит его даже больше, чем Аято… Но как друга. Люмин с ним добрее, чем даже с самым вонючим больным и жалобным котёнком. Она заслуживает счастья и любви, и то, что он делает, это ради неё. Потому что Люмин важнее, а не его извращённые чувства.       Почему всё всегда сводится к любви или нелюбви? Почему он просто не может быть её лучшим другом, а не играть эту роль каждый грёбаный день, обмазываясь иллюзией счастья?       Отработав положенные две недели, Кадзуха собрал чемоданы, смирился с тем, что залог за квартиру ему не вернули и что у него в кармане осталось чуть больше, чем три копейки, и сжёг тетрадку со своими стихами над газовой плиткой.       Люмин грозилась отрезать свои любимые волосы, когда он покупал безвозвратный билет до столицы, и осыпа́ла его звонким громом девичьих ругательств. Кадзуха жутко винил себя, что не понял сразу серьёзность её небрежного шантажа, сотканного из отчаяния и случайно выкинутых с языка слов.       Впитывая каждую последнюю секунду рядом со своим лучшим другом, Люмин провожала его с короткими локонами, не доходящими даже до плеч, а её слёзы подхватывал апрельский бриз скромного перрона.       Он с горестью думал и думал, вшивал себе это в мозги и осуждал себя: если бы не та ошибка, что они совершили, всё могло сложиться иначе. Так убивался двадцатипятилетний Кадзуха.       В тридцать два же он вспоминал и жалел, что так и не назвал ей истинную причину тех разрушенных отношений.

Спустя год

      Люмин, 13:00       У меня две новости :)       Кадзуха улыбнулся, прочитав сообщение на мониторе, отпивая из чашечки кофе. Стоило наступить времени долгожданного обеда, как неизменно ему писала лучшая подруга. Они каждый день играли в эту игру: кто быстрее напишет. Удивительно, что сейчас он проиграл: у младшего редактора наконец выдался отпуск.       У них имелись игры и иного рода. Кто сдастся и последний положит трубку телефона. Кто запишет длиннее голосовое сообщение.       Удивительно, но причина её расставания с Аято была той же, какой и в студенчестве. Люмин просто-напросто полгода назад загадочно произнесла ему по видеозвонку:       — Не тот человек.       А ещё блондинка с короткой причёской огорошила его тем, что будет жить ради карьеры, а от отношений она устала. Не хочет, не до романтики, всё, завязала. Чао.       Он это решение принял и для себя, погружаясь в работу даже при отпуске: изучал подробнее вёрстку, другие различные темы, нагрузив браузер сотней и сотней вкладок. Но вкладка с диалогом Люмин всегда была первой.       Всё-таки Татарасуна не так уж и далеко располагалась от одноимённой столицы Инадзумы – шесть часов в поезде, что уходил каждый день в шесть вечера с Главного вокзала. Люмин не смогла долго обижаться на друга за его отъезд, что радовало поэта. А вот то, что она грустила, отдавалась в его душе позвякиванием старых ран.       Они виделись, пусть и гораздо реже. И словно ничего между ними не изменилось. Но всё же отличие было: расстояние Кадзуху медленно, но лечило.       Он испытал на себе все прелести бедной жизни в богатой столице, но всё же рекомендация с прошлого места работы сделала своё дело, хотя и пришлось простажироваться ещё годик на побегушках в новом издательстве. А также приходили на помощь и старые друзья детства, кто после столичной учёбы обосновался тут же, а кто-то и вовсе пригрел к себе в гнёздышко будущего редактора. Отношения с Томо Кадзуха рад был возобновить, но посвящать друга в свои любовные-нелюбовные перипетии с Люмин не решался, и так и оставался в своих этих мыслях безудержно одинок.       В последний месяц его повысили, как и зарплату, так что он смог снимать теперь даже не комнату с крысами на окраине (эх, общага…), а вполне себе приличную однушку недалеко от метро.       Кадзуха, 13:02       Выкладывай ;)       Люмин, 13:04       Я ухожу из этой дурацкой конторы…       А значит…!!!       Кадзуха почти подпрыгнул на стуле. У неё получилось. Она станет репортёром Путеводителя по Тейвату.       Она об этом мечтала.       Однако счастье за лучшую подругу тут же переплелось с незримой горечью. Ведь теперь они будут видеться ещё реже. Наверное, пару раз в год. Поэт откинул тут же эти кислые мысли. Он просто не имел права грустить. Ведь это же здорово!       Кадзуха, 13:05       Я так и знал! Ты умница, я тебя поздравляю ♡       А вторая новость какая? :))       Вторая новость постучала в дверь его квартиры, приехав к нему сюрпризом перед отъездом в годовую командировку в Монштадт.