Часть пятая: Свидание или «Воздушный шар»

      Знаете эту фразу? Сначала студент работает на зачётку, а затем эта злая штука в хлипкой обложке делает всё сама. Ха. Это не сработает, если то и дело класть один небезызвестный предмет на учёбу.       Кадзуха и Люмин трудолюбивы, и потому стали одними из лучших среди однокурсников, входя в число тех счастливчиков, кто каникулы проводил или в родных краях, или ещё на каком-нибудь отдыхе, а не в отработках и в тщетном бегстве за преподавателями ради пересдач и вымаливания зачётов.       Члены студсовета первое время изнывали без Капитана, но Люмин и Кадзуха взяли на себя все бразды правления, разделяя между собой эту долю ответственности.       Свободного времени с начала второго курса становилось всё меньше, так что лучшие друзья ещё более ценили друг друга, исцеляясь от расставаний со своими бывшими половинками прежними методами. Ходили на крышу общаги, залипали на звёзды и хрумкали чипсами, устраивали чаепития в кабинете студсовета, ловя сладкие моменты отдыха от дел и учёбы; вместе ездили в родную деревню Хиги на поезде и смеялись над пьяными похождениями Итэра, о которых он поведывал во всех красках.       Летом родители Главы студсовета и лучшей второкурсницы на потоке подарили квартиру, избавив своё чадо от сожительства с крысами и прочей общажной нечистью. Люмин мерзлячка, а стены и окна там продувало, а ещё Люмин просто была любимой дочкой ответственных и прекрасных родителей.       Кадзуха помогал охотно подруге устраивать в просторной квартирке неподалёку от университета уют. Красил стены, собирал шкафы, дарил мелочи вроде горшочков растений, поварской перчатки или мыльницы в ванную.       Поэт привык, что подруга всегда с ним рядом. Что он мог написать посреди ночи, и они бы пошли гулять по студенческому кварталу до самой парковки у моря. Да и Люмин его не хватало.       Поэтому уже через месяц в новеньком жилище будущей журналистки можно было найти не только кривовато собранный шкаф, но и некоторую одежду лучшего друга на его же полках, а в ванной – мужскую пену для бритвы и такой же дезодорант.       Как однажды без стеснения заявила Бэй Доу, друг от друга они не отлипали. Однако теперь неразлучная двоица понимала, что порой нужно отпускать друг друга на всякие штуки вроде свиданий и к прочей романтической мишуре. Так что скрепя сердце, но они всё-таки отлипались.       Кадзуха вскоре после расставания с Капитаном всё-таки начал потихоньку изнывать от отсутствия близости, но находить перепихон на одну ночь поэтичной душе не прельщало. Пробовал. Не понравилось. Ощущал себя даже каким-то грязным, словно ему пару раз голову в туалет обмакнули. Это подобно поеданию самого кислого и гнилого лимона. Но премерзкое чувство вылечилось долгими-долгими объятиями с лучшей подругой подальше от чужих глаз на её кровати и в её же однушке.       Проводить время в обнимку с Люмин гораздо приятнее, как и зарываться в её волосы, что пахнут сладковатым шампунем; ждать её у выхода из аудитории, чтобы припугнуть, а после убегать от неё со смехом, но всё-таки дать себя поймать, чтобы потом заключить её в капкан своих объятий; подбирать вместе с ней в магазине новую одежду, терпеливо протирать штаны на пуфике у примерочной и приговаривать, что ей идёт это платье, эти обтягивающие джинсы, эта майка, этот кружевной лифчик. Лучшей подруге шло всё.       Ей шли длинные, распущенные волосы, милая улыбка к лицу. Ей безумно шло, когда в родных краях на осенних каникулах они шагали в поход в гору, а второкурсница брела впереди, даже не подозревая, что лучший друг невольно пялился на её пятую точку.       То и дело поэт поглядывал на привлекательное тело лучшей подруги, за что мысленно ругал себя разными литературными выражениями.       Но Люмин важнее, и любил он её, как подругу. Её дружба важнее. К тому же, он уже не подросток, и со своими приступами похоти справляться умеет, зная, как и себя контролировать. Так что ванная после ежедневных процедурочных обнимашек с Люмин занималась довольно редко. А если уж он и оккупировал ванную комнату, то обычно это происходило в её квартире, когда она не стесняясь щеголяла в футболке без лифчика.       Кадзуха и Люмин уже привыкли ко сплетням, что приобретали оттенок иногда даже злой. Лучшие друзья над этим смеялись, привыкли уже. Пусть думают, что хотят.       Это их дружба, и она многогранна, а если у кого-то с этим проблемы, то пусть разбираются сами и развивают свой кругозор.       Однако эти самые другие в виде немногочисленных друзей Люмин и Кадзухи видели их отношения иначе. Представьте себе воздушный шарик. Дорогой и качественный кусок резины вашего любимого цвета. Вы его надуваете, он становится больше, красивее, ассоциируется с праздником, а может быть даже и со счастливым детством, свободой и небесами. Все знают, что в какой-то момент нужно прекратить дуть воздух в шарик, ведь он уже достаточно огромен, пора бы завязывать его кончик в бантик и просто-напросто наслаждаться видом.       Но Кадзуха и Люмин продолжали растягивать резину своего шара под названием дружба. Ведь воздух – это жизнь, а они друг другом дышали. Логично? Логично.       Резина становится тоненькой-тоненькой, насыщенность цвета теряется, шарик становится почти что прозрачным и уже конкретно так поражает своими размерами, а Кадзуха и Люмин оказываются в восторге от того, на что способен их шарик.       И без испуга дуют дальше.       Их друзья напрягались, когда эти двое, ничего не скрывая, будничным тоном сообщали, что иногда спят вместе и в обнимку, потому что Кадзуха практически к ней переехал. Привирали, это происходило чаще.       Но никто из обеспокоенных не обладал такой же наглостью и прямотой, как Бэй Доу, и друзья этой парочки продолжали наблюдать, как Кадзуха и Люмин пляшут вокруг этого огромного шара и не боятся, что шарик грозится громко и больно лопнуть.              Кадзухе и Люмин было плевать с самой высокой горы Инадзумы на сплетни и на то, кто и что думает.       А вот их возможным партнёрам по романтике фиолетово на это не было.       Казалось, воздушному перекаченному шарику больше ничего не угрожало, когда они пытались наладить романтические контакты. И всё же…       Одним небезызвестным февральским днём Люмин позвонила лучшему другу и злющим тоном попросила его прийти за ней в кафе, где у неё было свидание с парнем – одним из её недоухажёров. И поэт с единственными романтическими отношениями за плечами бросил все свои дела (сбежал с тренировки) ради любимой подруги, примчав к ней на всех парах.       У Люмин дрожали кулаки и уголки губ, а на щеке красовалась одинокая влажная дорожка, вобравшая в себя немного чёрной туши ресниц.       Кадзуха готов был убить этого придурка. И не важно, что этот тип сделал или сказал лучшей девушке на всём белом свете.       Кадзуха видел подругу такой крайне редко, и предполагал, что вопросов лучше не задавать: сама начнёт разговор. Она расскажет, что произошло. А потом он улыбнётся ей, заботливо вытрет её слёзы пальцами и пойдёт на разборки с этим придурком. Наконец-то подкачанные на тренировках мышцы пригодятся.              Поэт дал ей один свой беспроводной наушник, обмотал вокруг неё её белый шарф до самого красного носа, смахивал с её макушки снежинки вплоть до автобусной остановки и прятал её замёрзшую ладонь в кармане своей куртки, где и грел.       Он посадил её у окна автобуса, чтобы она любовалась зимней вечерней вьюгой, и обнимал со спины, не задавая вопросов.       Что могло произойти? Ещё и в день всех влюблённых. Да как у этого типа наглости хватило? Поэт её к нему не отпустит, как бы не просил прощения. Не после того, как лучший друг увидел чёрное месиво из потёкшей туши вокруг её глаз.              Он отдаст бывшую коллегу по сатанизму только тому, рядом с кем она будет улыбаться всегда.              Люмин начала говорить, когда вышла из ванны в пижаме из шорт и майки и рухнула на кровать в позе мумии со скрещенными руками и таким же раздосадованным взглядом. Слёз не было – в её глазах что-то другое.       Кадзуха принёс из кухни чай в её любимой кружке, что недавно лучшей подруге и подарил. Поставил горячий напиток на купленную на распродаже тумбочку и аккуратно присел рядом, шелестя тканью одомашненных шорт и беспокойно оглядывая её вид.       Это как надо было разозлить его подругу?       Люмин тупила взгляд в потолок и неожиданно начала свой ругательный женский монолог. Но сначала закатила глаза и огрызнулась:       — Ты серьёзно? Чай?       Кадзуха со смешком и хмыком всё понял и открыл припрятанную бутылку вина. Чай на тумбочке быстро сменился двумя стаканами красного.       — В общем, он придурок, — заключила она через десять минут монолога, после чего глотнула остаток вина. Они сидели поперёк кровати, за окном витали ночь и мороз, а свет приглушённой лампы касался возмущенных девичьих опьянённых черт. — Ты представляешь, что самое идиотское? Он решил, что может ставить мне ультиматумы! Ты только вдумайся. — Люмин повернулась к другу и расставила руки по бокам, словно изображала чаши весов. — Либо он, либо ты.       Кадзуха удивился, правда, сразу нескольким вещам, и даже не знал, чему больше: тому, что этот тип повёл себя безобразно, либо тому, что она выбрала его, что уже очевидно.       Впрочем, разве могло быть иначе? Тот парень был ей никем, это во-первых. Он бы без раздумий поступил также. А ещё у поэта взыграла душа. Всё-таки знать, что ты важен, что ты – важнее, приятно витает в мыслях.        Люмин же чуть-чуть выдохнула, словно вся эта речь держалась внутри тошнотворно, особенно вперемешку с алкоголем.       — Ну и ладно. — Она отложила бокал на край тумбочки и с чистой девичьей совестью уткнулась лбом в плечо лучшего друга. — И хер с ним.       — Эй, ты от него таких нехороших слов понабралась? — Кадзуха с тихой усмешкой чуть упрекнул её, чувствуя, что подруга с данным непотребным и совсем непоэтичным словом излила душу окончательно. Дружеская мужская ладонь утешающе погладила блондинистую макушку. — Совсем не мило.       Он знал, что она скажет. Буквально чувствовал, что она улыбается. Не видел, не слышал, а всё понимал.       — Хер.       Пять минут неистовой мстительной щекотки окончились её вымоленным поражением, и лучший друг смиловался, сменив пытку на объятия, роняя себя на матрас, и её на себя же.       Пара минут пропитки лёгких нужным количеством кислорода завершилась, и Люмин отдышалась. Приподнялась, опирая ладонь о его грудь, а в золотистых глазах не было ничего, кроме смеха и радости.              Лучший друг неосознанно и пьяненько залип на ней, ощущая то же самое. Видеть её с растрёпанными волосами, что она распустила, в таком вот уютном, домашнем в виде – разве не счастье?              — Слушай, Кадз... Это же день влюблённых, да?       Поэт вышел из транса и невольно сглотнул, но всё же продолжал улыбаться, хотя почему-то атмосфера веселья вдруг сменилась на странную. Потому что Люмин со звонкого гогота вдруг перешла на полушёпот и слегка прикрыла веки, придавая тону неслыханной загадочности, неуверенности.              Он видел Люмин разной. Но не такой. Она даже замялась перед ним, начала прятать взгляд.              — Это же ничего, если…              — Что? — Кадзуха не узнал свой голос.       Воздушный шар наэлектризовался и неприятно скрипнул резиной.              Сердце поэта подпрыгнуло до пололка и обратно, как бешеный ребёнок, что впервые в жизни увидел батут. Нужно успокоиться. Не получается.       Что это за чувство? С одной стороны, ничего пугающего не происходило. С другой – страшно. Потому что губы зачесались, а язык облизнулся внутри закрытого рта от того, как же сильно захотелось её поцеловать.       А то, на что она возможно намекала, не укладывалось в его одухотворённой голове. Путалось со всеми его принципами, смешивалось с вином, переплеталось с прошлым и настоящим, обмазывалось глубокими страхами.       Мозги поэта заварились и забурлили, в футболке стало жарко, а глаза почти что залезли под её слегка задранную майку, под которой никакой одежды не было       Потому что щёки Люмин превратились в два красных кружочка, а глаза смущённо отвелись, прикрываясь ресницами. И отнюдь не от вина.       Люмин усердно набрала воздуха в лёгкие и также старательно не смотрела в его сторону, вдавливаясь глазами в пушистый плед и вырисовывая розовым ногтем узоры по своим плюшевым белым шортам.       — Я бы хотела, чтобы у меня это было с кем-то особенным, — она произносила это так тихо, таинственно, томно. — Ну, знаешь. С тем человеком.       То, что она говорила, заставляло его терять над собой контроль и одновременно побыстрее сбежать в её ванную.       Это что? Параллельная вселенная?       — У тебя разве ничего не было с Аято? — Кадзуха приподнялся, опирая ладони в матрас и подбирая под себя ноги. Это казалось почти что абсурдом. Он упёрто продолжил исследовать затуманенным взглядом заманчивые участки её тела, которые в миг стали в десять раз желаннее.       Почему-то у парней всегда срывает крышу от таких фактов. Поэт не стал исключением.       — Архонты, Кадзуха… — Люмин стеснённо и неожиданно засмеялась, уже не зная, куда деть свои глаза, взгляд, руки, и потому решительно закрыла красное лицо ладонями, убивая сразу всех зайцев. — Ты правда думал, что я с ним спала? — Девичий тон был полон неловкости, стеснения и удивления. Люмин выдохнула и тихо произнесла сквозь пальцы: — Да я даже не целовалась ни разу.       Она имела в виду лишь это? Впрочем, крышу у слегка нетрезвого лучшего друга всё равно сорвало. Нет, не так, её как бумажку снесло мощнейшим ураганом и превратило в щепки, а обратно такое не чинится.       Усевшись поближе, лучший друг аккуратно убрал её ладони от лица, оставляя её запястья отдыхать на плоскости кровати. Люмин слегка растерянно посмотрела в его полуприкрытые глаза с тёмно-красной дымкой в рубиновых радужках.       И закрыла веки. У поэта же возник в голове щелчок, из-за которого он решился оставить ладонь на её плече, чуть сжать его. Другой же рукой медленно смахнуть локон с её лица, наблюдая, как рассыпаются её волосы. И неспеша коснулся губами её рта.       Воздушный шар лопнул за те две секунды, что Кадзуха от неё не отрывался.       Перед тем он на миг подумал, что может как-то оправдаться. Мол, подарок такой. Она хотела этого, и он ей это дал.              На периферии сознания возникла мысль, что он украл грёбаный первый поцелуй своей невинной лучшей подруги.              А ещё все здравые и трезвые мысли перемололись в пыль, и не только от вина.       Кадзуха нехотя отстранился, немного. Это был поцелуй не иначе как первоклашек. Пара секунд, во время которых вся его душа вывернулась и сделала сальто несколько раз.       Кадзуха смотрел на неё и не верил. Потому что лучшая подруга и правда не сопротивлялась. Лучшая подруга не вскрикнула, не засмеялась, переводя всё в шутку, не сбежала.       Лучшая подруга приоткрыла глаза и коснулась его взволнованно-смущённым взглядом, ни отлипая от его лица. Не двигаясь и по-прежнему не сбегая, а очень даже явно чего-то от него ожидая.       Если такую бурю наслаждения в нём вызвал обыкновенный, наивный, лёгкий поцелуй, то что же будет, если…       — Я займу твою ванную. — Он не спрашивал. Он, блять, спасал их дружбу. И в то же время не шелохнулся, никак не изменяя ничтожного расстояния между их губами.       Если бы шарик мог лопнуть ещё раз, то точно бы это проделал.       — Ты ведь уже ходил, — приглушённо выдавила Люмин. От неё пахло цветочным гелем для душа и сладким вином. Сегодня он пользовался тем же.       — Забыл почистить зубы. — Вкус её губ ощущался буквально на языке. Поэт проглотил слюну, всеми своими остатками здравомыслия стараясь не пялиться на её грудь, потому что лучшей подруге тоже было что скрывать под тонким трикотажем своей майки.       — Но ты чистил.       Они на скорости летели в пропасть, а полутьма комнаты интимно пленила.              Кадзуха мысленно привязывал себя на все возможные цели и задерживал липкий взгляд на её мягких губах, вкус которых опьянил хлеще вина и показался дороже нефти.              — Люмин, — выдавил он каким-то приказным тоном, в последний раз с предупредительным нажимом посмотрев ей в глаза, поджимая пальцы на её плече. Щурясь, упорно и тщетно фокусируя взгляд на её золотистых радужках, где здравомыслие впиталось в вино.       — Я не против. — Щёки лучшей подруги пылали алым закатом, открытая ко всем манипуляциям шея отвернулась в бок. Люмин смущалась с новой силой то ли от своих слов, то ли от того, как пристально он на неё смотрел. Словно выискивал что-то. Будь у неё поболее опыта, поняла бы, что он её пожирал. — Если ты тоже.       Воздушный шар разорвался на мелкие клочки громким взрывом раз и навсегда.       Кадзуха с наслаждением каждого мгновения зарылся пальцами в её волосы, поведя их к затылку, чтобы надавить слегка и приблизить её лицо к своему.       Медленно целовать губы Люмин оказалось приятнее всей его пережитой интимной жизни, взятой вместе сотни и сотни и сотни раз. Никаких пылко переплетающихся языков и быстрого напора, чтобы не пугать её, а дать познакомиться с новым. Только очаровательная нежность каждой секунды их близости.       Люмин неумело целовала в ответ и была для него открытой.       Неуверенно, но коснулась в ответ, когда лучший друг медленно и горячим дыханием опалял её кожу от скул и до шеи, от линии челюсти и обратно до её припухлых губ. Неторопливо мял в пальцах край её майки, потихоньку приподымая, но через силу делая терпеливые паузы. Люмин придавилась к нему просто ладонью и к просто футболке на торсе, а у него мурашки залезли почти под самую кожу.       Сдерживая себя, как на то был способен, пытался не торопиться. Чтобы она чувствовала себя рядом с ним защищённой. Чтобы ей было комфортно, чтобы дать ей прочувствовать каждый момент. Случайно не совершить то, что было бы ей неприятно. Дать ей привыкнуть к ритму и его ласкам, ясно показать, что он не настойчив, что чуткий и что… влюблён?       В конце концов, это же Люмин, а не кто-то ещё. Это его… Да всё равно. Это Люмин и этим всё сказано.       Он сделает для неё всё. И прекратит всё, стоит ей сказать против хоть слово. Отдалённо где-то там в пыльных закоулках не совсем трезвого сознания понимая, что мосты уже сожжены, шар под названием «дружба» схлопнулся, и никакое «стоп» не поможет вернуться им к прежнему.       Хотелось огладить каждый изгиб её тела, оставить на ней о себе память. Хотелось до дрожи в теле. Он осторожно оставлял невесомые поцелуи на тонкой шее, нависая теперь над ней уже сверху, впитывал в губы её запах и касался там, где не касался никто до него, и это его изводило, всё больше лишало самообладания.       Среди приглушённых и тёплых отблесков света неяркой лампы в её уютной квартире, на белом пушистом пледе и под мелодию вьюги, что бьёт за окнами дома, превращалась в руины их крепкая дружба.       Кадзуха пытался и одновременно боялся найти хоть нотку сопротивления, но Люмин лишь отвечала тактильностью, чувственностью, вздрагивала едва от новых, приятных ощущений. Не дёрнулась даже тогда, когда он осознанно прижался пахом к её, а наоборот – встречно слегка подалась. Медленно вытягивала кверху руки, когда он стягивал её майку.       Кадзуха едва не задохнулся от её вида. Всё так, как он и представлял. Как мечтал и воображал, припоминая картины своих бесстыдных подглядываний в школьные времена.       На вспыхнувшей вновь волне смущения она пыталась прикрыть полную грудь ладонями, но ощутив его родную и такую знакомую руку на своей, словно успокоилась, доверилась, разрешила огладить, примять. Всё, чего он пожелает.       Едва и тихо Люмин застонала, как поцелуи плавно и трепетно опустились ниже. Когда она заелозила бёдрами, слегка грубоватые ладони дотянулись и до резинки женских шорт. А когда Кадзуха торопливо снимал с себя футболку и всё остальное, обнажая чуть поджарое худое тело, косые мышцы пресса, то она не смотрела. Только слышала, как быстро шуршит ткань одежды, писк бегущей собачки на молнии, шелест маленькой бумажки из фольги. Подгибала ноги, стеснённо сводя их вместе, оттягивала в сторону плед, чтобы забраться на прохладную белоснежную простынь. Жарко.       Он нависнул сверху на выпрямленных руках. И пытался поймать её взгляд, полный твёрдого «да».       Люмин отводила глаза, вжимала щёку в матрас, а он кипел и хотел больше всего на свете, чтобы она прямо на него смотрела. Понимал, что её смущение – это нормально, естественно, даже правильно. Но хотел. Буквально нуждался.       Ещё никогда так ничего не желал, как заглянуть ей сейчас в глаза. Он медлил, до того растягивал каждый момент, превращая собственные мозги и сердце в послушную глину, где Люмин оставляла свои отпечатки, почти ничего не делая. Хотел уловить блеск в её стеснённых глазах, но она открывала ему всё, обнажала всё, кроме них.       — Посмотри на меня. — Едва не прохрипел «пожалуйста», страшась, как смерча, того, что она может сказать:       Это ошибка.       — Волнуюсь немного. — Она даже чуть улыбнулась, а в золотистых глазах заколыхался огонёк.       Мысли деградировали до односложных. Она всё же встретилась с ним глазами, хотя и отводила их то и дело, но ведь у неё всё это впервые. Как мило, наивно, до одури прекрасно.       Люмин помахала зелёным светом. Томный жар в низу живота превратился в кострище. Кадзуха пригнулся, защекотав ей длинной чёлкой лоб. И сказал ей игривым тоном, каким с ней ещё никогда не заговаривал:       — Скажи, и я остановлюсь. Будет больно – обязательно мне говори. — Вот только получилось не столько игриво, сколько медленно и заботливо, с оттенком очарованности, с неприкрытым беспокойством, с хрипотцой от неудовлетворения, что пульсировало кровью в совсем не невинном одном мужском месте, куда Люмин откровенно боялась даже заглядывать.       Под её ногами плавно зашумели простыни, и лучшая подруга согласно и одним подбородком кивнула, даря лучшему другу смущённую полуулыбку и вновь отводя томный взгляд.       — Я тебе доверяю.       У Кадзухи в жизни было несколько моментов Х. Читайте – «икс». Судьбоносный поворот, критическая точка. Мне нравится момент Х. Так похоже на перекрёсток. Знаете, почему? Потому что на перекрёстке можно выбрать, куда тебе свернуть.       В ту ночь Кадзуха выбрал огладить упругое бедро лучшей подруги. Проскользить по мягкой коже к внутренней стороне её ляжки, чтобы притереться к ней парочкой своих тонких поэтических пальцев. Чтобы её ноги также сводило от возбуждения, как и у него, чтобы ей было также космически и ослепительно хорошо, как и ему.       Вино и запах Люмин свели с ума окончательно. Грёбанный первый раз. Мысль, что не дурманит сознание, а вовсе его потрошит, перетирает.              Терпения не было в принципе, оно испарилось ещё тогда, когда она неуверенно проводила пальцами по его волосам там, где красная прядь, что ей так нравилась. Но ради Люмин он себя пересиливал. Каждую. Секунду.       Она тихо и стеснённо давилась собственными стонами и оплетала плечи лучшего друга, вдавливаясь в его кожу кончиками своих пальцев. Дыхание спёрлось, а мышцы горели. Кожа сгорала там, где она до него дотрагивалась, даря незримые отметки, шрамы, следы, царапины.       Вино пьянит? Наркотики изменяют сознание? Ха. От Люмин он сходит с ума в разы сильнее.       Так он думал, сменив пальцы на член, когда осторожно толкнулся в неё вперёд наполовину, и изучающе всматривался в её зажмуренные глаза, дрожь длинных ресниц, чуть сморщенный нос и взволнованную линию её припухлых губ.       Ещё никогда самообладание не казалась ценнее.       Люмин с закрытыми глазами медленно провела подпиленными ногтями по спине лучшего друга до плеч и сняла резинку с его волос, пока он не двигался в ней, невесомо гладил большим пальцем щеку, оставлял лёгкие поцелуи на лбу, на виске. Её грудь тяжело вздымалась, туманился взгляд, приоткрылся рот, облизывались губы, что раз за разом его всерьёз зачаровывало. Напряжение быстро слегка отпустило: теснота не давила до тряски в теле, а наконец приятно обволокла.       Люмин посмотрела с дымкой и призывно в глаза, едва закрутила бёдрами. Лучший друг смазано и чуть настойчивее поцеловал её в губы, аккуратно толкнулся глубже и сорвал с её рта горловой стон, за что она прикусила его губу, ругая за всё и сразу. Даже не подозревая, как сильно тогда вскружила ему голову снова, как жарко сводила с ума этой слабо-приятной болью. И как всё больше влюбляла его в себя.       Простыни впитывали пот и запах их тел, комкались, сжимались их пальцами. Чтобы напомнить о себе завтра. Напомнить, что пути назад для них больше нет.       Люмин словно чуть-чуть оттаяла, смущение не так сковывало. Она прижимала к себе и гладила. Не останавливала, а он ловил её губы своими и со вселенским наслаждением продолжал. Утыкался лбом и носом ей в щёки, жарким дыханием обдавал кожу и оглушал её своей нежностью, с упоением наблюдал.       Говорить, дышать, соображать – сложно и не важно. Удерживать ритм на медленном – трудно, но Люмин – важнее. Целовать её – жизненно необходимо. А остановиться и вовсе смерти подобно.       Люмин почти что захныкала, оставила красные полосы на его крепкой спине, когда к ритмичным и медленным волнам удовольствия добавилось яркое ощущение от его пальцев там, где ещё он её не трогал.       Где друзья в принципе друг не друга не трогают.       Чуть ускоренный ритм сплёлся с напористым поцелуем, завершаясь почти что синхронной дрожью. Лёгкие царапины прочертились по крепкой спине, к женскому телу местами прилипла простынка.       Кадзуха ощущал себя пьяным, уставшим, счастливым и привязанным намертво её кандалами.       Больше не говорили. Только поцеловались рвано, сбивчиво, укутываясь под одним одеялом.       Люмин привычно закинула ногу на его, а он привычно её обнимал, засыпая.       Чтобы проснуться с осознанием того, что больше они никакие к чёртовой матери не друзья.