Часть шестая: Школьный роман или «Химия»

      Иногда Кадзуха вспоминал о школе. О том, как всё пытался найти подход, поймать подходящий момент, чтобы признаться, что её лучший друг непостижимым образом умудрился влюбиться в бывшую коллегу по сатанизму.       Однажды в их деревню приехало кино под открытым небом – автокинотеатр, ненадолго облагородив выжженую живописную местность у отвесных скал с видом на океан и ветром из песка. Немногочисленная молодёжь выпрашивала у предков машины, чтобы вкусить с лихвой ночную романтику. Ведь как можно пропускать такое редкое мероприятие, когда кровь бурлит, требует перемен и хочется нового?       Бывший шестнадцатилетний гот решил, что это его шанс.       Люмин тогда особенно любила романы с мягкими переплётами, душиться ароматом ванили, жевать жвачки и играть с лучшим другом в игру, чей ароматизированный виноградом пузырь надуется больше.       Она балдела от вишнёвых газировок, обожала сезон цветения сакуры, неизменно создавала парочку влюблённых в Симсе, чьи жизни превращала в райское наслаждение.       Кадзуха со скомканными объяснениями и со второго раза всё же выпросил дедовскую машину на механике, что тот лелеял и уважал, называя «малиновой крошкой». Будущий редактор причесался, собрав волосы в хвост, надушился отцовскими духами и на всякий случай побрился там где надо.       Кадзуха достаточно проводил времени с девчонками (точнее, одной), так что уже насмотрелся всяких романтических стереотипных фильмов. В его светлой голове сформировалась красивая картинка, как всё примерно должно было сложиться: они сидят на капоте его железного зверя рядом друг с другом и болтают ногами в последнем ряду припаркованных машин. Солёный летний ветер приятно касается кожи, словно счастливые воспоминания.       Люмин поводит открытыми плечами: она надела белый сарафан и мамин жемчуг. Примёрзла немного, он это поймёт и без слов. Лучший друг укутает её в свою куртку, что заранее взял на такой случай, и ненавязчиво приобнимет, а она смутится чуть-чуть, поблагодарит и заалеет в щеках. Звёзды мерцают, ненавязчиво плескается море, потому что актёры на бледноватом широком полотне притихли, смотря в глаза своего возлюбленного и любимой.       И он наконец-то всё скажет. Поэт красочно представлял, как начался бы их школьный роман. Как они будут вместе познавать все радости близости, обоюдного смущения. Встречать праздники и зажигать свечи уюта, и он бы дарил ей подарки в коробочках с лентами, целовал бы в коридоре на перемене.       Вышло немного иначе. Как в тот день, так и в будущем в целом.       Воняло машинным маслом. У намытой до блеска «малиновой крошки» свистели колодки, сломалась магнитола, ревел движок, будто бы лошадь рожала, а помогал ей рожать подстреленный медведь. По дороге поэт заглох десять раз от волнения.       Фильм оказался криминальным боевиком. И как он упустил этот момент? Кровь, вывернутые наизнанку кишки и самые неприличные слова в сапожечьем лексиконе.       Люмин то и дело прятала глаза в ладони. На середине кино и вовсе пошёл дождь: быстро начался непредвиденный ураган. Подростки спрятались в машине и собрались уезжать, но «малиновая крошка» решила, что то был последний день её долгой, очень долгой и сложной металлической жизни.       Утёс, шторм и хлипкий автомобиль посреди поля у высоких скал, что упорно отказывается заводиться. Вот и приехали, Кадзуха. Пха. Ты облажался, сама природа против тебя, твоих чувств, твоих намерений к лучшей подруге. Не судьба.       Они вызвали предков бывшего гота на помощь и прятались от ливня в покачивающейся от штормовых ветров старенькой машине.       Салон осветил свет фонариков телефонов, положенных у ручника. Люмин съёжилась от холода, подгибала колени к телу, а лучший друг укутал её в свою чёрную косуху сатанинских времён и начал греть подругу в полуобъятии на задних сидениях, размышляя пессимистически и ругая злодейку-судьбу.       Люмин вдруг заливисто засмеялась, хотя запершила горлом:       — И всё-таки хорошо мы проводим время.       Кадзуха оторопел и вскинул брови, проверяя состояние блондинки на предмет адекватности, но девичьи губы трогала улыбка, и Люмин шмыгала носом. Может, она заболела всё-таки? Ведь то и дело кашляла. Поэт неоднозначно вздохнул, сидя на нервах.       — Я бы согласился с тобой, наблюдай я непогоду из тепла дома.       — Это не главное, — уверенно протараторила Люмин. — Важно то, кто с тобой рядом. Ну, знаешь, тот или не тот человек. Ведь тогда на мир смотришь иначе.       — Если рассуждать так, то пожалуй.       Сердце поэта почуяло запах незримой надежды. Люмин облокачивалась на него, да что уж, почти что лежала на всём его боке. Он беспокойно оглядывал выстиранные до серого цвета чехлы на сиденьях машины, месиво из каплей дождя на стекле, чувствовал отдалённый запашок древнего ароматизатора, что висел на треснутом зеркале заднего вида. Слушал стук биения своего сердца и звук её ровного дыхания вперемешку с ливнем за дверями.       — Я всё размышляю… — начала она какую-то неясную тему, чуть притихнув. В такие моменты её голос казался загадкой, звучал таинственным пением.       — О чём?       — Вот ты – точно мой человек, мы с тобой так давно друг друга знаем. Прошли медные трубы, огонь, воду…       — Ты имеешь в виду наше увлечение сатанизмом? — Кадзуха чуть радостно хмыкнул, припоминая их шалости с чёрной краской волос и байкерские ботинки со шнуровкой ещё отцовского времени.       — И это тоже, — Люмин мило посмеялась. И тут же вернула своему тону обратно какую-то странную тишину. — В общем, Хейдзо…       — Хейдзо? — В голосе бывшего гота сложно было не заметить удивления и даже маленькой паники. Что Хейдзо? Чего Кадзуха не знает?       Люмин устроилась поудобнее, положив голову к нему на колени, а ноги закинув подогнутыми на сидения, и одарила его улыбчивым, но немного неловким взглядом.              — Он мне признался в любви.       Кадзуха ошалел. Всё внутри заиграло скрипками и молотками, потому что даже не догадывался, чем подруга ответила неудавшемуся бабнику. Горло само по себе прочистилось, а Люмин усмехнулась чуть-чуть, понимая его волнение по-своему.       — Я отказала. Нет, он, вроде бы, неплохой, — Люмин откровенно делилась мыслями, по глазам видно – рассуждала. А Кадзуха облегчённо выдохнул камень. Фух, у него всё же есть шансы. — Но я не думаю, что он меня любит. Как можно любить кого-то, кого толком не знаешь? А я вот точно могу сказать, что люблю свою семью, даже дурачка Итэра. И тебя. — Люмин весело махнула указательным пальцем по носу друга, никаким образом и никак своим наивным сердцем не предполагая, что рядом с её головой, лежащей на его едва дёрнувшихся коленках, кое-что мигом встало. — Чего ты так удивлён? Ты же знаешь, что дорог мне, да? Я понимаю, что мало о таком говорю вслух. Наверное, настроение у меня просто такое. Ну, знаешь… Признаться во всём.       Кадзуха кое-как подключил логику, роясь в красных проводках своей уже раздражающей похоти в поисках объяснения. И оно нашлось.       Люмин любит его, как друга. Вот и всё.       Лучшая подруга направила глаза к окну, наблюдая дождь. Она даже не поняла, как ему отказала. Беззаботно валялась у него на коленях, грелась в его куртке и ковырялась ногтями в его сердце.       Смелости не осталось. Но взыграла обида, обвивая голосовые связки колкой болью. Да уж. Его отвергли. Состояние души поэта вдруг стало, словно собака вокруг всё заблевала.       Однако обида толкнула подростка к действиям и бездумным словам.       — Как друга, — с тоном упрёка он выдавил, отворачивая от неё шею к окну, понизив хмуро тонкие брови и зачесав голову.       Каэдэхара славился спокойствием в любой ситуации. Вместе со светлыми волосами и необычным оттенком глаз унаследовал характер отца, а тот – и его деда. Огрызаться, грубить – не методы Кадзухи. Но знакомая боль, что никак не глоталась, вылилась почти сразу.       Он хмыкнул, тут же пожалев о сказанном. Надо теперь как-то объясняться, избегая дополнительной дозы унижения.       А Люмин посмотрела с вопросом на парня, который до трясучки и нервных тиков был в неё влюблён. Который тайком подглядывал ей под юбку. Который каждое утро после проведённого вечера с подругой просыпался с намертво поднятым мужским естеством. Который каждый день перед сном смотрел на её фотки в купальниках.       — Друга? — Люмин и сама притихла мгновенно. И не ясно было ему, о чём же она тогда размышляла. — Нет же.       Он не понял, куда деть свои руки, и просто вжал кулаки в сиденья. Сердце поэта уже не знало, как и куда ему стучать, и надо ли это ему вообще. Мозги парня столкнулись с железной женской логикой, организм рассинхронизировался, а глаза просто закрылись, губы и вовсе облизались, уже даже не беспокоясь, что подруга заметит его невероятную степень волнения. Уши же готовились слушать роковую речь дальше.       — Я всегда тебя любила. — Люмин уверенно потянула руку наверх и коснулась его красной пряди, бережно заперебирала кончиками пальцев тонкие волоски. — Это не объяснить дружбой или романтикой. Я не знаю, как это называется, и ни один роман или фильм ни о чём мне не подсказали. Просто так вышло, что мы всегда вместе. И это всегда со мной было.       Кадзухе почему-то стало так ужасно стыдно. Чувства Люмин куда глубже и одухотворённое. А его? Всё, о чём он думает, это как бы её побыстрее трахнуть.              Он и правда любит её, но сраные гормоны портят это светлое чувство. Ему ещё работать и работать над собой. Вот же, поэт недоделанный, сама душа, сама невинность. Думал он так о себе. И беспокоился лишь о себе, о своих эгоистичных желаниях. А надо было думать о ней.              Люмин убрала пальцы от его пряди и сощурилась как-то недовольно. А после и вовсе руки сложила на животе крест-накрест, подозрительно на него посмотрела.              — Я тут для него распинаюсь, а в ответ ни слова. Писателем ещё называешься!       Кадзуха всё же вспомнил о главном, и даже откуда-то взялась капелька смелости. Люмин излила ему суть души, и он просто обязан выдавить из себя правду. И подытожил, вздыхая c лёгкой улыбкой:       — Мне с тобой повезло. Я… тебя люблю тоже.       Люмин тут же оттаяла, потрепала его по макушке.       — Вот и славно!       Чета Каэдэхаров как раз подоспела на помощь. И больше они эту тему не обсуждали.       Пусть он имел в виду и другое. Пусть она поняла его иначе. Ненадолго, но это успокоило душу поэта. А облегчения хватило примерно до выпускного класса.

***

      Полнейший шок и лёгкое алкогольное отравление, проявившееся в чуть вскруженной голове. С этим гудящим во все закоулки души чувством и проснулся Кадзуха в собственном поту. Осознание прогнало всякий сон и дрём мгновенно. Каждой капелькой крови он ощущал, как по сосудам тёк песок их разрушенной дружбы, переплетаясь с воспоминаниями обо всём произошедшем ночью с Люмин.              И это за пару секунд.              На следующую же пришло и непонимание. Как двадцатилетний парень в миг деградировал до пятнадцатилетнего подростка, в ведре для мозгов которого пылает одна лишь похоть?              Кажется, он разрушил к чертям собачьим всё, чем так дорожил, и наслаждался этим каждую секунду. Сходил с ума от её тела и радовался, что исполнял своё старое желание, плюя на последствия.       Поэт думал об этом, внимательно оглядывая её умиротворённое сном лицо. Слоем пота лип спиной к взъерошенной простыне и дышал так, словно не хватало воздуха.              Затылком под наклоном упирался в мягкую объёмистую подушку. Был накрыт сверху лучшей подругой и тоненьким одеялом, что с них двоих во сне благополучно наполовину сползло. И обнимал её спину, хотя больше не имел права.              Выглядывающая из-за цветастых новеньких штор полоска жёлтого света уютно ложилась на взлохмаченную макушку Люмин. Освещённые солнцем, её рассыпчатые волосы казались ему золотыми.       Люмин самозабвенно чуть тёрлась щекой о его грудь и щурила то нос, то закрытые веки. Наверное, ей снился сон, может даже что-то не самое лучшее, потому что она оплетала его плечи, дыша ему практически в губы.              Чёрт. Он опять её хотел. Это безумие. Это какое-то помешательство.              Ведь он любит её, как подругу. А каждая развратная вспышка в сторону Люмин легко обосновывалась желанием поскорее потереться о кого-нибудь или что-нибудь членом.              Вот только о кого-нибудь уже не хотелось. Хотелось о Люмин. А она как раз заелозила вдруг, едва, но сильнее прижимаясь телом.              Разряд похоти запылал мгновенно, вгонял в тиски и брал власть. Хвала Семерым, Люмин же одновременно и бессознательно решила во сне, что пора бы пригреть себе бок и понежиться не на лучшем друге, а на простынке, что тепло хранила запах их кожи и близости.              Кадзуха с невероятным облегчением поднялся с кровати и упёрся стопами в прохладный беленький ламинат. Отлично, начало дню положено, и Люмин теперь на нём не спит совсем голая и невероятно привлекательная, а ещё он накрыл её притягательные формы одеялом от греха подальше.              А теперь-то что? Поэт зарылся пальцами в волосы и сделал самый глубокий вдох в своей жизни. Разговор неизбежен. Что будет – совершенно не ясно.              Поэт встал на ноги с пригретой постели, и солнце засветило глаза, от чего неприятно сощурился. Который час-то вообще на дворе?              Телефон остался с другой стороны постели на деревянной тумбочке, где красовались пустые стаканы вина. Тихо обходя широкую кровать, Кадзуха невесело хмыкнул. Можно сто раз всё списать на алкоголь. Вот только обстоятельно это и вовсе отягощающее.              Разблокировал телефон. Отлично, всего-то пять минут для будильника. Решил отключить, чтобы её случайно не разбудить. Припомнил, что у Люмин сегодня занятий нет: вот же повезло с расписанием четырёхдневной учебной недели.              Никуда не хотелось. Хотелось завернуться вместе с Люмин в кокон из одеяла и весь день вот так пролежать, не думая ни о чём. Прилежный студент осознанно решил пропустить учёбу. Уйти вот так от Люмин, оставляя её одну наедине с возможной паникой? Да лучше пристрелите. Он будет ждать, когда она проснётся, хоть и с ужасом на душе. Смиренно выслушает всё, что она скажет. Поодиночке же можно сойти с ума.              Так он думал, когда нашёл свои тряпки и стал одеваться.              — Кадз? — заспанный голос Люмин был слегка напуган.              Он так и завис с незастёгнутой на джинсах ширинкой, нехотя замерев взглядом в сторону двери на выход, а сердце ускокало куда-то в пятки. Хотел подготовиться к разговору, но время решило иначе.              — Куда ты? — Он услышал звуки, с которыми шуршит одеяло и подминаются простыни. А девичий тон всё тот же, с оттенком какого-то страха.       — Никуда, — проглотил каждую букву. Тело показалось ужасно тяжёлым, а стены словно давили. Поэт неуверенно обернулся: Люмин приподнялась к изголовью и присела, натянула на себя мягкое тонкое одеяло одной рукой, сминая его белой гармошкой у груди. В широко распахнутых золотистых глазах плескалась удивительная растерянность, румяные щёки будто слегка побледнели.       Одно неосторожное слово – и он никогда больше её не увидит. Так себя ощущал Кадзуха, застыв мраморной скульптурой с пальцами на ширинке и лицом, выражающим полное оцепенение.       Люмин медленно отвела шею и полуприкрытые глаза в бок и прижала колени к груди.       — Слушай… — затравленно начала тяжелейший разговор лучшая подруга, сглотнув, а её голос едва дрожал, но пытался быть убедительным. Люмин захлопала глазами, пряча непонятный и помутившийся взгляд куда-то вниз. — Я ничего от тебя не требую…       Ноги поэта не выдержали, подошли и рухнули рядом с подругой, чтобы хозяин тела мог видеть её лицо. Боже. Архонты. Они буквально бродят по руинам их дружбы, серым и безжизненным, печальным. Он их себе даже может представить. Лучшие друзья исследуют их осторожными словами и поодиночке маленькими шажками, словно пытаясь не провалиться под лёд глубокого озера.              Кадзуха положил ладонь на её худые коленки. Вот теперь он не понимал её взгляда. И это пугало с каждой минутой сильнее.       — Люмин. Ты жалеешь? — спросил он с волнительной грустью.       Если бы ему пришлось отвечать на тот же вопрос, то однозначно бы Кадзуха сказать не мог. Потому что какая-то частичка в нём очень даже не жалела.       Потому что то, что он испытал ночью вместе с Люмин, было ослепительнее всего, что он когда-либо чувствовал с кем-либо. Потому что растеклось по венам гуще героина, потому что буквально дышал ею. Потому что это было актом неземной нежности и почти обожания. Возможно, в нём просыпались старые чувства, казалось, которые так легко были стёрты забвенным временем с Бэй Доу. Так он думал на подкорке сознания.       Люмин упёрла растерявшийся взгляд в свои коленки, смутилась, но не как вчера, ожидая от него активный действий. То сжимала, то разжимала край одеяла.              — Не жалею.              Тогда почему у него ощущение, что всё совершенно иначе?              — Люмин, — подчеркнул мягко, но чтобы признала правду, поглаживая большим пальцем её коленку.              — Всё в порядке, я же сказала. — Лучшая подруга начала говорить торопливо, неуверенно, не смотря на поэта. — Я правда хотела, чтобы это было… с кем-то особенным вроде тебя.              В голове Кадзухе что-то изломилось. Как отрывается тяжёлая ветвь. Не пилой, а с надломами, медленно, с хрустом и треском.              Знаете эту ужасную фразу? «Вот бы мне найти кого-то такого, как ты». М-да. Это относится к ним обоим, и это как раз и вспомнил Кадзуха, крайне тяжко вздыхая от понимания, каких же они наломали дров, вырубив лес под названием «дружба» до основания.              Поэт пытался подобрать слова среди пепла руин, стараясь поймать её растерянный взгляд, да даже натянуть улыбку, чтобы хоть как-то наладить контакт наконец с напуганными золотыми глазами.              — Люмин, — с дрожащей нежностью произнёс её имя. — Ты же знаешь, что тоже для меня особенная. Верно?              Словно пораскинув мозгами, Люмин малость кивнула.              — И ты всегда для меня важнее.              — Я знаю.              Кадзухе не хватало воздуха и убедительности в голосовых связках. Нервы били безжалостно.              — И я тоже ни о чём не жалею. Но мы оба понимаем, что всё же переступили черту нашей с тобой безграничной дружбы.       — Я знаю. — Маска Люмин трещала по швам, грозясь обнажить влагу у глаз. Женский тон звучал страхом потери, колени прижались ещё ближе к груди, тонкая шея вжималась в плечи, а крылья маленького носа и вовсе задрожали.              Поэт увидел этот страх в её глазах. Да он лучше себя самолично задушит, чем не будет с ней видеться. От мысли, что может её лишиться, на душе не просто тяжесть, душа сама становится тяжестью, превращается в кусок обугленной скалы, обтачиваемой волнами подавленности и тоски.              — Мы справимся, — приговаривал он, утешая её, пытаясь всеми силами в это поверить. Обнимая кокон из одеяла, в который она укуталась.              В тот день Кадзуха так и не пошёл на пары, успешно игнорируя и дела студсовета. Мысли были заняты только Люмин и поиском выхода из той пропасти, в которую они себя загнали.              Они тупили побитые взгляды в безынтересные передачи на телеке и молчали, иногда пихая в себя воду и еду быстрого приготовления.              Избегать Люмин? Вот ещё. Он правда верил, что они всё исправят. Догадывался, что и самому нужно обо всём хорошенько подумать, распутать этот огромный психологический клубок в поисках понимания и себя, и её, и решения, которое бы устраивало обоих друзей.              Их безудержное веселье и эмоциональность, разговорчивость поутихли, и это давило. Она была рядом, как прежде, а сердце по ней тосковало. Без пяти минут третьегодки превратились в нервные, молчаливые и задумчивые человеческие тела, то и дело уходящие в глубокий мыслительный транс даже во время занятий. На собрании в Студсовете. В магазине, залипая на состав йогуртов по пять минут.              В автобусе, пропуская нужную остановку. Прошла неделя, а с мёртвой точки друзья не сдвинулись. Смирившись со своим положением и морозом, оседающим на щеках, воткнули себе в ухо по наушнику и побыстрее пошли к подруге в квартиру. Февраль в том году был беспощаден.              Отогреваясь в уюте её дома, то и дело поэт взволновывался воспоминаниями. Она позвала к себе, а он не хотел отказывать, делая вид, что всё может быть также, как раньше. Глаза то и дело отводились к кровати. Ему явно больше не стоит оставаться с ней здесь ночевать.              Не хотелось уходить не то, что на мороз и на улицу, и не то, что обратно к родным общажным крысам… Не хотелось уходить от Люмин. Вот и всё.              Поэт задумчиво располагался на диване кухни, чувствовал аромат ужина, ритмично стучал пальцами по ноге. И хотел её.              Потому что лучшая подруга додумалась скакать по кухне и жонглировать сковородкой в той же пижаме, но хотя бы с нижним бельём под майкой. Потому что она пыталась шутить и вести себя с лучшим другом обыкновенно.              Потому что взгляд приковался к её телу намертво, а код от замка он забыл. Потому что она подошла напротив, наклонилась и что-то начала говорить о том, чтобы он соизволил поднять зад и прошлёпать к столу на всё готовенькое. Потому что представлял, как за слово «зад» этот зад ей и шлёпает.              Потому что не мог всё забыть и представлял её под собой всю неделю. Не мог учиться, а буквы в учебниках превращалась в безобразные кляксы, голоса преподавателей – в непонятный набор из лепетаний и междометий. Пытался сосредоточиться, уснуть без навязчивых мыслей о лучшей подруге, но просыпался с ними же.              Ужин в рот тогда еле залез, а Люмин приговаривала, чтобы ел, пытаясь ему улыбаться.              После недолгой трапезы лучшая подруга включила телек в спальне и начала бегло и скучающе щёлкать каналами, а поэт не решался ни на то, чтобы покинуть её ленивое царство, ни на то, чтобы присесть рядом с ней на кровать.              Потому что если уйдёт – отдалится, а отдаляться от Люмин он не хотел, это подобно огромной игле, что вот-вот вонзят в горло. Но если сядет рядом с ней…              Поэт ушёл в ванную. Струи холодной воды отчаянно били по лицу, чтобы протрезвел. Проблема в том, что он был очень даже трезв. Но всё-таки прохлада воды помогла хотя бы наполовину, а светлую голову и вовсе неплохая идея посетила. Люмин всё поняла и не отказалась подготовить ему на диване спальное место на просторненькой кухне, не проявляя каких-то особых эмоций.              Лучшая подруга стелила простынь на жёстком матрасе дивана, аккуратно заправляла в ткань одеяло, и каждое её движение его гипнотизировало. А когда и вовсе разглаживала складки простыни, нагибаясь в небезызвестной позе, поэт понял, что вот-вот сорвётся с цепи и проглотит годовую норму слюны.              — Вот так. Кадз, ты може… — Когда Люмин встала на пол и развернулась, её губы тут же смял дружеский рот. Ко в миг покрасневшей щеке прильнула рука лучшего друга, а вторая обняла за узкую талию. Через недолгий поцелуй поэт и вовсе мягко уронил её спиной на диван, не встретив не то чтобы никакого сопротивления, а очень даже ответное желание.              С утра Кадзуха тщетно пытался обсудить произошедшее, но как-то позабыл о том, что они валялись голыми под одеялом, и в конечном итоге ещё раз взял тело лучшей подруги.              Пока он видел её, пока она была рядом, пока её ладонь – в его руке, тревога за будущее не так беспокоила. Потому что Люмин смотрела на него с блеском в глазах. Отвечала на каждое его прикосновение, отдавалась навстречу, гладила волосы и царапины на спине, что сама же оставляла ногтями. И даже теперь первой его целовала.              Стоило же от неё оторваться, поэта накрывало плотным слоем беспокойства и понимания, как это всё ненормально.              На собрании Студсовета, как обычно, сидели рядом, решая дела с коллегами. Она – Глава, а он – её Заместитель, и заместитель не смог удержаться от того, чтобы тайком положить главе ладонь на коленку и медленно огладить бедро. Люмин же заметно тяжелее дышала, произнося коллегам речь про всякое ученическое и то, что он вот вообще не слушал, наслаждаясь тем, как никто не подозревает о том, что сейчас происходит.              Слухи вдруг стали сущей правдой, а он же над ними раньше искренне смеялся, приговаривая, какие же эти люди глупенькие, не понимают их возвышенной дружбы. Чем выше находишься, тем больнее падать, тем больше скорость, тем сильнее будет удар. Они упали и пробили дно несколько раз.              Их дружба уже не просто руины. Их хотя бы можно было исследовать, аккуратно тыкать палочкой, проверяя, работает или нет. Что подлежит восстановлению, а что навеки утеряно. Теперь же это было плоскостью из серого песка.              Едва заместитель и глава остались наедине, когда разошлись коллеги, лучших друзей накрыло безумием из желаний. Осквернив старенький кожаный диван студсовета, Кадзуха и Люмин с совсем нечистой совестью, поправив одежду и прически, покинули кабинет с нервными и радостными смешками.              Кадзуха не знал, что вообще говорить. Электрический клубок из опасных красных проводов, во что они впутались, становился только огромнее. А он понимал только то, что отрываться от Люмин физически больно. И бежал к ней по первому зову.              Думать о том, что это закончится плохо, не хотелось совсем. Крохами здравомыслия понимал, что стоит сказать лишь слово «нет». Не приходить к ней, делать вид, что не видит её смс, ссылаться на занятость, на что-то ещё. Но это была Люмин.              Он просто не мог ей отказать, особенно когда она вот так красовалась, специально выйдя из ванной сразу в одной примаже, чтобы тонкая ткань к её влажной коже притягательно прилипала.              Время шло, и Кадзуха начал обманываться. Они не могут это остановить. Так зачем же пытаться?              Им хорошо. А когда так хорошо, разве это не нормально? Нет, им не просто хорошо, им как никогда замечательно. Вернулась и их былая весёлость. Лучшие друзья занимались теми же вещами, что делали до.              Они всё также открещивались от сплетен, ходили по магазинам, обсуждали учёбу. Толпились в очереди в столовой и фотографировали сиреневые закаты. Слушали музыку в его наушниках, визжали от смс-ок, оповещающих о приходе стипендии. Грели руки друг другу, когда возвращались в её квартиру. Просто теперь добавился вполне себе регулярный секс. Их устраивает друг с другом и просто сидеть, готовясь к экзаменам, и мять друг другу разные части тела.              Разговоры? Какие разговоры? Зачем? Да секс решает все их проблемы, а не их создаёт. Особенно тогда, когда Люмин оплетает руками шею, с каждым разом всё больше смелеет, проявляет инициативу. Обхватывает его бёдра своими ногами и дарит то, что никто не может ему больше дать.              Другие девушки? Какие девушки? Зачем о них думать, если Люмин при любом удобном случае стеснённо и неспешно, но залезает ему в штаны? Да он лучше вымоет сарай, где живёт сотня свиней, чем посмотрит на другую. Не существует других девушек. У него есть Люмин, у него есть толстая тетрадка, у него есть море вдохновения. Как итоги – стихи.              Хотел так, что сводило зубы. Поэт довёл себя до такого, что убивал лишь холодным взглядом того, кто подходил к ней с каким-то неясным намерением в университете. И абсолютно успокаивался, слыша, как она даёт очередному недоухажёру отказ. Припоминал только потом это ей ночью, по-собственнически оставляя небольшие отметины на её коже.              Люмин на это немножко ругалась. В целом, вообще-то, ей нравилось, ведь она улыбалась.              — Лето же скоро, Кадз. Ты думаешь, я шарфы носить в жару буду? — весело упрекала Люмин лучшего друга. Она стояла в лёгкой пижаме и оглядывала в широком зеркале белого шкафа эти маленькие красные пятнышки на своей шее, касалась кончиками пальцев, изящно и аккуратно, словно трогала драгоценные камушки.              — Уж извини, — разводил он руками, полусидя на кровати, наслаждаясь, упиваясь тем, что она… его? Благодаря этим мелким следам?       Купол нормальности разбился, когда он через зеркало наблюдал за следами его отметин на её тонкой коже.              То, что он чувствовал рядом с Люмин, было чем-то неземным. Словно он на пике мира, на самой высокой вершине: воодушевлённый, свободный, живой.              Это не просто желание тела, это желание всего человека. Без остатка, без единого сомнения.              Это грёбаная любовь.              — Люмин… — Поэт проснулся. Осознание прошибло так, что собственный голос стал неузнаваемо серьёзным.       Старые чувства никуда не девались. Они ярко и пылко пробудились.       Лучшая подруга беззаботно развернулась, и тут же зарделась, поспешила присесть рядом, забеспокоилась.       — Болит что-то?       Ещё бы. Прозрение отдалось таким грохотом, будто стекло зазвенело, а осколки в горло запихнули.       Это не может быть что-то другое. Это та самая любовь, ради которой люди устраивают войны. Впадают в безумие и истерику также, как и в омут вдохновения из невыразимого счастья, когда любимый человек просто-напросто находится рядом с тобой.       Разговор был неизбежен. Поэту нужны ответы прямо здесь и сейчас. Либо они всё обсуждают, расставляют все точки над «и», либо он выбросится из окна от неизвестности того, кто же они теперь друг к другу.       Этот марафон наслаждения зашёл слишком далеко и растянулся почти что до мая.       Кадзуха пригвоздил на лицо улыбку, чтобы Люмин не так беспокоилась. Всё в порядке, всё нормально. Это же Люмин, они просто обязаны друг друга понять. Не будет скандалов, слёз, ничего такого. Они просто решат всё и спокойно на месте, обнимут друг друга в конце, и всё завершится либо их болезненным отдалением, либо их окончательным сближением.       Потому что больше всего на свете поэт захотел понять, как же им друг друга теперь называть. Он хотел бы сказать «любимая девушка».       А чего хочет Люмин?       — Давай поговорим, — с теплотой, но серьёзностью в тоне начал он то, что неизбежно.       Напряжение окутало атмосферу былого уюта. Весеннее солнце освещало квартиру холодом.       В золотистых глазах Люмин заплескались страхи, та же тревога, а сердце поэта дрожало и пыталось сжаться. Кадзуха для поддержки взял её руку в свою. Им это нужно было обоим.       Проглотив ком, он начал изрекать полуосмысленные речи. Как никогда хотелось быть честным с ней и собой.       — Так не может продолжаться. — Ради Люмин обшивал себя спокойствием как только мог, но всё-таки в голосе поэта слышалась спешка. — Нам с тобой надо всё решить и к чему-то прийти.       Люмин явно не ожидала тяжёлого разговора средь белого дня, особенно когда всё начиналось так привычно хорошо, и ещё минуту назад они были вполне себе всем довольны. Казалось.              Он мог чувствовать, как задрожали её фаланги пальцев, как крепко она пыталась сжать кулак под его дружеской ладонью. Люмин страшно. Да и ему тоже.              — Я понимаю, но не хочу тебя терять, — начала она тихим голосом, пряча растерянность взгляда в пол.              Слишком размыто, непонятно. Это било, это трещало по каждой нервной клеточке. Она пыталась справиться с эмоциями, найти слова, он понимал это, но был в смертельном нетерпении.              Наверное, Люмин не разобралась в своих же чувствах. Или же испытывала тоже самое, страшась потери лучшего друга. Возможно, ей нужна была помощь. И кто как не он, до которого наконец-то всё дошло, мог бы помочь? Ведь расскажи лучший друг ей о том, как любит, представит ей всю картину их реальности.              И едва он собрался с мыслями, как Люмин, страшась сталкиваться с ним глазами хотя бы на долю секунды, на выдохе изрекла:              — Это же… не обязательно прекращать? То есть, у тебя же есть потребности… — Люмин замолчала, словно себя затыкала.              В бунтующее сердце поэта выстрелили из пушки мощнейшим ядром безответной любви. Люмин смущённо отводила глаза и поджимала губы. Истерическая мысль о её нелюбви сдавила мозги и всё там разбила.              Кадзуха Каэдэхара славился спокойным характером. И сдержал свои грёбаные дерьмовые и ненужные слёзы вместе с гримасой отчаянной боли. Только резь в прищуренных глазах могла бы выдать его и подрагивающие уголки вымученной улыбки.              А ещё к своему безудержному неутешению он осознал, что же испытывает его подруга на самом деле. Она одурманена сексом. Также, как был околдован и он благодаря Капитану, ведь тогда он буквально был одержим этим сигаретным развратом вместе с роковой брюнеткой. Лучший друг благодушно познакомил лучшую подругу с удовольствием плотских утех, перевернув весь её мир также, как Бэй Доу – его.              Он зависим от неё, а она от секса. Замечательно.              Вот только источников телесных удовольствий вокруг пруд пруди, и она может найти себе любого, да даже взять любого, стоит ей пальцем поманить. Люмин красива, Люмин хотели другие парни, а Кадзуха упивался тем, как она им отказывала, прекрасно зная, как потом сладко он будет наслаждаться с ней временем ночью.              И он лучше сожрёт чужое дерьмо, чем поцелует кого-то кроме Люмин.              Лучшая подруга молчала и прятала беспокойный взгляд в пол. Кадзуха подметал огрызки своего сердца и понимал, что потерял лучшего человека в своей жизни. Поэт застыл на её ладони, смотрел пустым взглядом на красные следы её шеи и дышал запахом ванильных духов бывшей лучшей подруги.              — Нет. Это надо закончить, — получилось кое-каким строгим тоном, но выдавить с холодным решением. В горле режущими осколками застряли слова и вопли раненого поэта, и всё же надо было поставить последнюю точку.              — Но…              Какое к чёртовой матери «но»?              — Я буду делать вид, что всё может быть так, как и раньше, — уверенно перебил он. Кадзуха не мог на неё злиться. Как можно сердиться, когда он сам во всём виноват, заварив эту любовно-нелюбовную кашу? Когда Люмин достойна куда более настоящей дружбы, а не помешанного и почти одержимого ею друга-любовника, что задурманил её светлые мозги. Поэт нервно усмехнулся своим мыслям и осторожно обнял Люмин, когда увидел женские слёзы, прижал её к себе заботливо, положил голову ей на плечо. И продолжил более мягким тоном: — Я не буду тебя избегать и постараюсь быть тебе нормальным другом. Как прежде, я буду помогать тебе носить пакеты из магазина, но я больше не останусь у тебя дома. Я буду помогать с учёбой, но когда ты попросишь. Мы будем вместе смеяться, но только в общей компании.              Люмин больше ничего не сказала. Когда её слезы высохли, Кадзуха ушёл, уехал на хер пойми каком автобусе на незнакомый пляж, чтобы заглушить морским прибоем рёв своего разбитого сердца.              Они больше не возвращались к вопросу их передружбы, и тема казалась закрытой. Они приветливо улыбались друг другу, когда виделись в стенах университета, обменивались дежурными фразами, смеялись над шутками на посиделках в студсовете, когда устраивали привычные чаепития в кабинете. И всё.       Им было по двадцать, и они были убиты потерей. Слухи о них постепенно исчезли, переключившись на более интересных жертв. Смотреть ни на Люмин, ни на других девушек Кадзуха просто не мог. Апатия заботливо укрыла одеялом поэта, то и дело тыкая в стучащее сердце, словно не веря, что оно и правда способно выдерживать эту невыносимую тяжесть. Человеческий организм удивителен: его поломали, а он жив и здоров. Ходит по земле обетованной, кое-как дышит, а солнце светит и пригревает, напоминая: «Хей, жизнь продолжается».              Но он не мог пропустить день рождения Люмин. На летних каникулах они ехали в поезде в родные края каждый в своих наушниках и готовились играть свои роли. Деревня Хиги же словно окутывала беззаботными воспоминаниями, припоминая счастье детства. Компания старых друзей лечила историями, Итэр веселил байками о столице и своих приключениях. Запах родных пирогов, соломы, машинного масла растекался в лёгких, и дышать становилось легче. Как и просмотр старых фильмов с близкими и семейных фотоальбомов, что пестрили общими фото с Люмин.              Даже с пелёнок вместе. С первой парты, с первого произнесённого слова. С первым походом, с первым вкусом кока-колы, с первым компьютером (ей подарили раньше), приставкой, увлечением готикой.              Они всё просрали и жили с потерей друг друга несколько месяцев кромешного ада.              Пусть дружбы больше не существует. Люмин – важнее, всё ещё важна для Кадзухи. Наплевать ему на свои чувства, он их в бетон закатает ради её дружбы. Хочет быть рядом, зная, что она хочет возвращения того же.              Кадзуха через себя тысячу раз переступит ради неё, но она того не просила.              День рождения Люмин разился весельем, дурманом слабенького алкоголя и кантри из старой колонки. Раньше они предпочли бы мирную тишину и даже уединение, чтобы провести время вместе, чтобы взять отцовскую расстроенную гитару и неумело побренчать в ответ на мелодию ветра, включить на мп3-плеере старую добрую готику и пытаться перекричать море.              Но то был и повод ещё раз увидеть старых друзей, что приехали тоже на каникулы из разных уголков Инадзумы. Безудержное веселье, потрёпанные до дыр настольные игры вызывали смех и улыбки компании, обволакивая словно заботой, зализывая раны.              Он помогал ей с уборкой и пытался скорее ретироваться, лишь бы не остаться наедине, но Люмин вдруг его остановила лишь словом, когда тот пытался сбежать с огромным мешком мусора, полного бутылок пива и прочего красочного и вонючего пластика.              — Не хочешь сходить на море? — с надеждой спросила она, сминая край белого сарафана, словно боялась отказа.              Как он бы мог отказаться? Да он ждал её зова, как преданная побитая собачка, как голодный котёнок в мокрой от дождя коробке.              У Кадзухи и Люмин было своё особое место. А как же, они ведь так долго оставались лучшими друзьями. Они не раз сидели на холодном песке, морозя пятые точки, освещая звёзды слабенькими фонариками, что брали из ржавого гаража его деда.              И просто знали, что всегда будут вместе. Откуда-то знали. Теперь они пришли туда же молча и с мыслью, что ошибались. Смотрели на штиль и далёкие, холодные звёзды, сидя рядом, но на расстоянии.              — Послушай. — Девичье сердце переполнилось печалью, её глаза налились влагой, а голос сорвался, едва перекричав спокойствие моря. — Я скучаю.              Он утешал Люмин, впервые за несколько месяцев её обнимая. Жить без её объятий – похождения без воды в пустыне.              Кадзуха её со времён школы каждый день обнимал, а на редких перерывах, когда она уезжала куда-то, безудержно по ней скучал.              В психологии известен факт: человеку в день необходимо минимум четыре объятия. Для хорошего самочувствия – семь или восемь.              А если при том даже вымученно улыбаться, то в убитые тоской мозги поступит импульс, махающий: «Эй, депрессивный кожаный сосуд приподнял уголки губ, а это значит, что не так уж всё плохо. Так что, кусок удивительной мышцы по имени мозг, ты уж выработай там парочку жалких серотонинов».              Наши организмы напичканы самой разной любопытной химией.              Тело Кадзухи перекачено чувствами к ней. И Люмин тогда подарила ему объятия и улыбку под светом ночи и шум волн. Мозги и природа удивительны. Объятия и правда ему помогали.              Вскоре они даже вернулись к подобию чего-то былого, и Кадзуха привык ко своим чувствам. Он получил водительские права, исправно учился, ел, пил, иногда подрабатывал написанием статей и жил.              Но когда Люмин исполнилось двадцать два, у неё появился Аято. Поэт писал печальный стих и думал, что их искалеченной дружбе настал трагичный конец, но голубоглазый бывший-настоящий парень Люмин оказался вполне понимающим. Кадзуха догадывался, что Люмин ему не рассказала ничего про их передружбу.              И выдохнул, понимая, что это, возможно, неправильно.              А когда в его жизнь вошла Ёимия, поэт вновь начал себе как никогда лгать.