Часть седьмая: Маленькие города или «Поезда»

      Поэт всегда безумно вдохновлялся природой. Шумом воды блестящего и безграничного океана, шелестом ветра среди жёлтых листьев осенней мглы. Жил воздухом с ароматом скошенный травы и теплом от красного пламени костра, вокруг которого уютно он и близкие собирались. Закатами, рассветами, далёкими-предалёкими звёздами, сумерками и лучами солнца, играющими бликами на воздушных небесах, сосновых лесах, на каждой вечнозелёной иголочке и лепестках цветов, заботливо выращенных на клумбах.       Маленькие города уединены со свободой природы, пейзажными видами вокруг плоскостей бетона, наполнены кварталами частных маленьких домов, где живут не иначе как секты бывалых садоводов и грибников. В таких местах тихо, спокойно, и слышится каждое пение, шуршание веточек под ногами, звон колокольчиков велосипедов, а воздух – чистый, морской, и лишь отдалённо с примесью вредных паров автомобилей, заводов, с уходящим в бесконечность полей и гор неровным асфальтом с многослойными ямами, которые уже давно наизусть все знают.       Будь его воля, Кадзуха бы жил в таком городе. В общем-то, он однажды и выбрал Татарасуну, что стала родной, любимой, где каждый уголок – воспоминания. Но потому он из него и уехал.       Сменил симфонию зелёно-сиреневого города на безграничный поток незнакомых людей по сереньким проспектам. Уютные старые здания – на небоскрёбы столицы, такие высокие, словно эти куски монолитов из железобетона бросали вызов самим небесам.       Большие города отличаются шумом. Они вгоняют скоростной ритм под кожу, диктуют правила быстрого темпа, в том числе и походки, ведь иначе тебя плечом заденут два раза, гаденько обругают без зазрения совести, потому что а чего ты так медленно ходишь? Пха, да ещё и плюнут под ноги, если с утра им не дали.       Кадзуха окружил себя мелодией гудков автомобилей в час пик, неизменным радио, где звонкий голос ведущего то и дело разыгрывает билеты куда-то в кино; ворчащей консьержкой в подъезде высокого дома, хамоватыми соседями со своим вечным ремонтом сверху, снизу, сбоку, у которых не дети, коты и собаки, а не иначе как слоны ходят по квартирам, а иногда и на гироскутере они же катаются. В ушах отпечатался знакомый шум офиса издательства, где коллектив всё же оказался куда более приятным, где он сдружился с парой ребят и болтал с ними то и дело, слушая на фоне то же самое радио и гул кондиционера, перелистывания бумаги в собственном кабинете главного редактора и топот спешащих коллег, приветливых подчинённых.       Однако на пороге дома встречал не только мурчание Тофу и аромат одиночества, гул соседей, но и вокзала. Он привык оставлять машину на огромной парковке и пять минут, но неспеша идти вдоль старинного бежево-серого здания с массивными контрфорсами, шпилями и башней с часами. Наблюдать по дороге спешку людей с чемоданами и билетами на руках. Слышать гудки такси и отдалённое отправление поездов.       В столице живут люди с большими мечтами. Их желания и стремления либо разбиваются о разукрашенную граффити заброшку посреди центра города и стекают в лабиринты канализации, либо исполняются и возносятся к последним этажам элитных домов.       Кадзуха тихо и мирно похоронил одну свою старую мечту вместе с пыльненькими осколками молодого сердца, настроив свои творческие мозги на карьеру, а свободное время занимая саморазвитием по редактуре и незаменимым чтением литературы, выходами иногда на природу и море куда-нибудь за предалёкий-далёкий загород, силовыми тренировками вместе с Томо по вторникам, четвергам и субботам и пятничным зависанием в любимом баре у всё того же вокзала и дома вместе со старым-добрым приятелем Итэром (не называйте его так, он не старый! молодежь у нас до тридцати пяти лет официально считается, хи).              Кадзухе тридцать два года. Старый? Хи-хи, ребят. Молодость заканчивается тогда, когда человек сам решает. Его дед до сих пор разъезжает на бедной «малиновой крошке» (он её починил, хотел того древний автомобиль или нет) и широко раскрывает рот в тридцать две коронки. Его лицо похоже на жареную куриную кожу, но жизнерадостная улыбка украшает его лучистые морщины. Он пережил смерть жены, каждый день купается на море даже зимой, а осенью заставляет всех с собой ходить по лесу с ножами (искать грибы). Ездит на работу, а потом ещё и подрабатывает садоводом, ходит в походы в горы худыми ногами и даже не ноет по-старчески, не забывает поздравлять никого с днём рождения, присылает Кадзухе в личку древние мемы и заражает своим оптимизмом.              Это старый человек с молодой душой. Потому что молодость уходит, когда начинаешь жить прошлым.              Кадзуха похоронил мечту быть с Люмин возлюбленной парой, потому что последний поезд для него уехал когда-то давно. Но поэт всегда любил жизнь. И поэт продолжил жить дальше.       А поезд его мечты отправился в последний раз тогда, когда ему было двадцать шесть. Когда в его маленькую съёмную квартирку нежданно-негаданно постучалась лучшая подруга, отрастившая пару длинных прядей волос.       Она обрушилась на него с объятиями так, будто не видела годами. А Кадзуха просто был счастлив. Счастлив, что у них всё-таки получилось собраться с духом и восстановить останки былых близких отношений.       Ради её дружбы романтичные чувства были закатаны под десять тонн асфальта. Но знаете, даже на бездушной огромной парковке то и дело прорастают упорные и маленькие травинки надежды.       Которые он не сомневаясь сорвал, лишив жизни, когда Люмин колебалась.       В тот день они неспешно гуляли по необъятному парку столицы и любовались цветущей сакурой. То и дело вокруг целовались парочки, и Кадзуха всегда отводил от такого непотребного вида глаза, незаметно их закатывая, но всё же слегка улыбаясь. Эти сгустки розовых тел облизывали друг другу гланды на переходах в метро, в кафе, в парках, в офисе и даже просто застыв по центру шумной улицы. Поэта мало что по жизни вообще раздражало. Но сладким парочкам удалось вызвать у него несколько нот нелюбви к их публичных проявлениям около сексуальных желаний.       Люмин и Кадзуха отдыхали на клетчатом пледе на маленьком зелёненьком холмике, чувствовали пушистый запах весеннего ветра, наблюдали падающие лепестки сакуры на фоне клочка природы среди человеческих муравейников и наслаждались мирным и тихим моментом вместе, слыша отдалённый писк фотографирования мистических розовых пейзажей и хрумкая сырными палочками.       Последний поезд Кадзуха снова намеренно пропустил, но понял он это не сразу.       В двадцать шесть поэт хотел ей сказать, так безумно хотел наконец-то признаться, что придурок по имени Кадзуха – карьерист не потому, что выбрал этот сложный путь, а потому, что иного выхода для себя не увидел. Потому что Люмин всегда была для него важнее, и он поклялся, что никогда не предаст их дружбу.       — Слушай, — неуверенно начала лучшая подруга, подогнув колени, и поэт приобнял её. Ведь по её притихшему тону понял, что она хочет что-то серьёзное с ним обсудить. — Я правда счастлива, что поеду в Монштадт, но… Как же всё-таки он далеко.       Но бывшая готка мечтала. Люмин с детства вырезала ножницами из журналов картинки и клеила коллажи, чтобы собрать вместе и в общую картину на огромном листе фото мест со всего мира, где она так хотела бы побывать.       Люмин готовилась быть репортёром. И он бы посмел отобрать у неё мечту, чтобы она уехала с полной сомнений и печальной душой? Чтобы опять болезненно пытаться регенерировать их дружбу обрывками сообщений по телефону? Не видеть подругу год – задача на выживание. Но сначала – Люмин и её мечта. Потом – поэт со своими грёбаными безответными чувствами.       — Это же всего на год, — успокаивал её Кадзуха, решив развеять её сомнения и подтолкнуть к мечте. И срывая проросший одуванчик с бездушного асфальта, покрывающего его сердце. — К тому же, ты ведь знаешь, что можешь всегда вернуться. И я мог бы рассказать о тебе в нашем издательстве, я уверен, тебя бы у нас с руками оторвали. Ты не пропадёшь, и ты столько всего повидаешь. — Поэт потёр плечо лучшей подруги в ответ на её изучающий взгляд. — Ведь ты о том так долго мечтала.       Он говорил убедительно и улыбчиво. Потому что когда человек улыбается, тон голоса изменяется, приобретает нотки уверенности, даже если эта улыбка несколько фальшива. Отдалённая нить печали то и дело пыталась окутать его голос, но Кадзуха не посмел.              Люмин сомневалась, и он знал причину. Она тоже будет скучать. Она любит Татарасуну, любит, что под рукой столица и родные края, стоит лишь сесть на поезд. Любит неизменный запах моря, штиль и шторма. Сиреневые горы и своих друзей.       Люмин решилась и уехала на год. А вернулась она через три.       Люмин освещала события и перемены в Монштадте, брала интервью на митингах в Кур-де-Фонтейне. Ездила на горячие точки, где шла война в Натлане, после чего вернулась в Инадзуму с тяжёлой депрессией от увиденного безумства, когда люди до посинения ненавидят других людей. Кадзуха места себе не находил, с ума сходил от тревоги, и особенно остро, когда видел кадры её военных репортажей. Что уж говорить о Люмин, ведь она и сама каждый раз рисковала погибнуть от безжалостного снаряда.       Люмин была похожа на овощ и исправно принимала таблетки по расписанию, потому что за этим тщательно следил её жених по имени Тома. Кадзуха ей писал и терпел, но умирал от безэмоциональности её сообщений, а когда приезжал в гости, с палёными ошмётками своих разбитых чувств слушал, как они приглашают его быть свидетелем на их скромной свадьбе, что хотели провести на живописном утёсе в деревне Хиги.       Рассказывал и улыбался Тома. Люмин сутулилась, на него не смотрела и запивала антидепрессанты водой.       Кадзуха хотел рвать волосы на голове и завидовал, с безумной горечью осознавая, что сколь много бы одуванчиков, травинок и прочей зелени не проросло на его заасфальтированном сердце, все они обречены, потому что Люмин решила надеть кольцо на свой палец.       Но журналист по имени Тома нравился Кадзухе своей добротой и открытостью, искренней заботой о бывшей готке. Он и Люмин познакомились в Монштадте, долго-долго были друзьями, а потом солнечный Тома предложил с бухты барахты попробовать быть поближе.       Тома со своими салатовыми глазами и рыжиной в блондинистых волосах, с хобби вязать из пряжи милые игрушки и с идеальными качествами идеального парня, который берёт на себя и уборку, и готовку, и даже мытьё окон, и правда был похожим на солнце.       Поэт ощущал себя, как на кладбище, отводил то и дело глаза, словно пытался не смотреть на окружавшие его могилы. Играла симфонию свадьбы скрипачка, собрались все близкие гости под открытым голубым небом, а бриз колыхал воздушную ткань алтаря. Тома превратился в свинцовую тучу, а стоящий в прикупленном сером костюме и чувствовавший себя как похоронах Кадзуха и вовсе подумал о самом ужасном и затрясся подобно тонкой берёзке в ураган.       Потому что Люмин не пришла, а её мобильный молчал до смертельного страха долго. Потому что она незаметно сбежала со свадьбы и улетела в Снежную, уехав в аэропорт с одним чемоданом, забыв про полупустую пачку таблеток и наплевав, что все пялились на её белое платье с фатой.       Причина? Не тот человек. А почему она улетела на противоположный конец тейватовского шара так лучшему другу и не объяснила.       Томе она не отвечала, а Кадзуха звонил и писал ей по двадцать раз в день, переживая до тряски каждой кости за лучшую подругу, безумно хотел улететь к ней первым же рейсом, а она тусклым тоном отвечала, что с ней всё в порядке. Он напоминал пить таблетки, успокаивал чтением вслух, а она бросала трубки и роняла горячие слёзы. Но Люмин справилась и успокоилась, когда Кадзуха вырвался к ней из ада дедлайна, грозясь директору уволиться к чёртовой матери, если ему не дадут отгулы и к ней не отпустят, потому что он полетит к ней хоть безработный, да начхать ему на работу, найдёт другую, а Люмин – важнее. Другую Люмин он никогда не найдёт.       Она много молчала и прятала взгляд, но с лучшим другом в обнимку ей полегчало, а на прощание она и вовсе улыбалась, хотя и грустно, а как же. И пообещала, что всё будет нормально.       Она устроилась в Нод-Крае и путешествовала по всей необъятной Снежной, став востребованной журналисткой в этих вечных снегах. Там и прижилась, так и не начиная ни с кем больше никакой романтики.       Кадзуха и Люмин прилетали друг к другу редко. Работа, заботы, проблемы взрослой жизни отбирали закат их молодости.       Им исполнилось по тридцать два года. И они были одиноки.       — Знаешь, Кадз, — блондинистый патлатый близнец его лучшей подруги, что сидел напротив главного редактора и обладателя красной пряди, присосался ко второму стакану пива, а после искренне выдал, роняя предплечья на стол: — Я удивлён, что вы с Люмин так и не сошлись.       Кадзуха своим пивом благополучно поперхнулся и испортил потненькую от жары шумного бара однотонную свободную футболку цвета беж. Холодное сердце заскрежетало, а красные радужки расширились. Под чёлкой так вообще стало очень влажно.       Итэр засмеялся вдруг радостный, хотя две минуты назад откровенно жаловался на своё же начальство и бубнил про то, что на выходных купит дрель и будет часами сверлить воздух в отместку соседям.       — Да уж, — продолжил Итэр улыбчиво, поддерживая подбородок кулаком и наблюдая, как бывший сатанист вытирает себя салфетками. — Жизнь – она такая. По местам всех расставляет. Вот скажи мне всё-таки честно и не юли, ты почему с Тиори расстался?              Они встречались почти пять месяцев, и Тиори была хорошей. Модница подарила ему Тофу, классические рубашки, любила заказывать кучу товаров на маркетплейсах и каждый сезон обновлять гардероб. Брюнетка с холодным характером и правда таяла рядом с главным редактором, и он думал, что наконец-то оттаял в ответ.              После принятия своих чувств к Люмин и их же забетонирования к глубокую яму своей травмированной души, после того, как последний поезд его мечты о Люмин уехал, Кадзухе трудно давались отношения с противоположным полом.              Окружавшие поэта девушки были красивы, иногда строили глазки, а порой и вовсе сами проявляли инициативу. Тиори была настойчивей и разбила лёд поэта. Чуть, но у неё получилось.              Она правда ему нравилась. Ему нравилось бегать с ней по утрам, проводить выходные загородом на пикниках, ему нравилось, что он попытался построить свою чёртову романтическую жизнь, потому что мечта о семье и детях всё-таки никуда не девалась.              А полгода назад Тиори не понравилась его нелёгкая правда о небезызвестном периоде в отношениях с Люмин. Модница приобалдела от такой информации, приревновала и поставила ультиматум, а Кадзуха быстро и без сомнений выбрал лучшую подругу. Тиори изящно помахала ручкой, а поэт не особо даже расстроился и лишь неопределённо пожал плечами. Скучные рубашки для офиса тут же сменились на прежний толстовко-футболочный стиль, который она не особо любила и потому часто вздыхала. Поэт хотел быть честным и даже не пожалел. Потому что поэт вдруг понял, что Тиори…              — Не тот человек.              — Ты даже говоришь словами моей сестрицы, — хмыкнул Итэр на кислую мину друга. — Ну, признайся, у вас что-то было?              Кадзухе было тридцать два года. Кадзуха выпил немного пива, Кадзуха чувствовал потный душок и слышал шум разговоров и старого рока в любимом баре, полном пьяных и не очень людей, в стиле хмельного Монштадта. Здесь были обтёрты миллионами пятых точек жёсткие сиденья, дерьмовенький алкоголь и закуски, местами порванный протоптанный линолеум, жёлтый цвет освещения распределён горе-дизайнером неравномерно, а массивная деревянная дверь почти что не закрывалась: люди посекундно приходят, и люди уходят.              Ведь это было здание у Главного вокзала, а заведения с едой рядом с такими местами всегда переполнены мигрирующими людьми.              Кадзуха сложил руки в замок на столе и упёр в миг опечаленный взгляд в окно: на дворе светлый летний вечер, солнце ещё и не думало садиться. Огненный шар в небесах греет плечи и освещает гостей города и пассажиров, что каждый день к кому-то и куда-то спешат.              В тридцать два Кадзуха устал в одиночку жить со своей тяжелейшей тайной.              — Да.              — Твою налево. Я так и знал! — поддатый Итэр развеселился, в отличие от поэта. Брат его лучшей подруги выпил пиво до дна и стукнул тяжёлым стаканом по тёмно-коричневому хлипкому столу, пролив пару капелек на свой подбородок и меню размера с детский альбом и качеством туалетной бумаги. — Архонты. Семеро. Ты любишь её? — Глаза Итэра вылупились на поэта, а широкий рот раскрылся, словно он лицезрел самый красивый закат в своей жизни.              Кадзуха сделал глубокий вздох и опять залип в окно. Похоже, с этими чувствами к лучшей подруге ему жить до самого гроба. Сколько ещё должно пройти времени, чтобы он смог её отпустить? Как долго должен бежать вперёд? Но сколько бы не продолжалась жизнь, с ним будут его сильные чувства к Люмин.              Тиори была как зефирка. Пусть с виду и строгая, даже наглая где-то. Внутри её мира – воздушные замки, а сердце полно смелости и любви. Она была воплощением лёгкости, да, с ней было легко. Она целовала при встрече в щёку и была легка на подъём. Она была для него ноткой свежести и тепла среди льда.              А Люмин была для него всем.              — Ты говорил ей? — Итэр ответа не дождался. Блондин с длинной косой включил знакомый режим пьяного воспитания и строго посмотрел на друга, изломив брови у переносицы.              — Нет. — За немытым десять лет окном шли люди. Они ходили перекусить перед долгой дорогой в кафе или бары, чтобы весело провести напоследок время с теми, с кем они прощались или наконец-то встречались. За окном обнимались. За окном целовались. За окнами жили и любили.              — Какого хера? — задал брат-близнец Люмин вопрос так, словно строжайший злой препод валил студента на экзамене. Хотя нет, как отец, застукавший чадо с сигаретой во рту. Нет. Просто как Итэр. Как же это всё в его стиле.              — Мой поезд ушёл… — Кадзуха хотел взять рыбную палочку, чтобы закусить знакомое горе и першение в горле, но увидел, как Итэр с подозрительной рожей начал куда-то кому-то звонить. — Кого набираешь?              — Люмин! Кого же ещё по-твоему...              Поэта настигла паника.              — Стой. Зачем?              — Раз ты не можешь сказать ей, тогда это сделаю я. — Пьяный разум блондина растворился в пылкой атмосфере бара, парах алкоголя и амбре пота. Он одарил поэта укоризненным взглядом и ничего умного от него не ждал, решительно взяв эту ситуацию в свои подкачанные стройные руки.              — Итэр… — Сердце поэта не выдержало и знакомо забарабанило. — Не надо. — Кадзуха пытался быть твёрд и убедителен, но столкнулся со стальной стеной по имени Итэр. Словарный запас внезапно опустел, зато эмоции нахлынули через край так, что стало жарко, как в самых знойных пустынях Сумеру. Итэр с трубкой у уха состроил гримасу полнейшего удовлетворения, сверкая лихими огоньками в больших золотистых глазах и ироничной улыбкой, а Кадзуха просто старался хотя бы дышать. — Стой! Я сам… Я сам ей признаюсь.              Люмин и Кадзуха взрослые люди, что однажды пережили полнейшее разрушение их дружбы. Они так долго друг друга знают, знают и дерьмо, что творили. По-прежнему общаются каждый день.              Кадзуха поразмыслил. Его чувства сейчас что-то испортят? Наверное, они наконец-то просто-напросто эту проблему обсудят, повспоминают старое, и будут общаться по-прежнему, ничего не изменится. Они живут на таком далёком расстоянии. Они желают друг другу доброго утра по переписке и делятся, как прошёл день, а раз в неделю и вовсе созваниваются.              Наверное, пора уж признаться и быть до конца с ней честным, облегчить душу и продолжить жить дальше.              — Ну так езжай к ней! — Итэр кричал, а перекричать не удалось: кто-то через столик от них разбил бокал с благим матом.              Кадзуха ощутил себя сидящим на иголках. Пальцы в кулаке потирались, поэт достал свой мобильник и трясущейся рукой открыл сайт для покупки билетов.              Снежная, значит… Далеко, дорого, но к понедельнику он вернётся на работу, успеет.              Боже. Архонты. Они не виделись где-то полгода после того, как Люмин приезжала навестить семью в Хиги. Ощущение тоски по ней переплелось с воодушевлением.              — Что ты делаешь? — Итэр не славился терпением. Наблюдал за каждым нервным действием поэта.              — В Снежную билеты смотрю…              — Да она же приехала в Татарасуну. Она тебе не сказала?              Кожа у поэта по всему телу мгновенно стала гусиной, телефон так и вовсе чуть не выронился с рук, а глаза превратились в монетки по пять копеек. Даже Итэр чуть-чуть растерялся.              — Три дня назад… Я думал, ты знаешь.              То, что ощутил поэт, было цветом, невидимым человеческому глазу. У него спёрло дыхание, взыграло с новой силой волнение, словно он снова превратился в подростка с бушующими гормонами.              Кадзуха резко взглянул на время, что отсчитывала длинными стрелками городская башня вокзала.              17:44              Каждый день с путей Главного вокзала в шесть часов вечера уходил один поезд. Он плыл по рельсам в маленький городок, точнее, останавливался лишь по пути. Этот город среди скал и на побережье океана полон воспоминаний о юности и решений, которые он принимал.              Этот поезд уходил каждый день. Поэт считал, что последний поезд для него ушёл когда-то давно. Но сейчас Кадзуха осознал, что они продолжали уходить каждый день.              Потому что поезда будут уходить, пока он и она живы.              Кадзуха резко встал, запихнул в чёрный рюкзак руку по самый локоть и достал пару купюр, хлопнул ими по столу. Чтобы рассчитаться за еду, видимо.              Сколько вытащил, он не считал.              — Я поехал, — протарахтел он, сжав край футболки за мокрое пятно алкоголя. — Чёрт. Я так выгляжу. И Тофу…              — Не переживай, просто ключи свои дай. Покормлю его, заодно у тебя заночую. — По столу тут же звякнула связка ключей. Итэр рассмеялся. Ну какой же поэт придурок! Такой забавный – вспотевший, смущённый. Ну прямо… влюблённый каждой своей клеточкой тела человек. — Вали уже к моей сестре и не смей опаздывать на поезд!              Двери бара ещё никогда так быстро не распахивались.              Столица плавилась под солнцем, а Кадзуха неистового бежал своим худым и невысоким тридцатидвухлетним телом, что выглядит максимум на двадцать, размахивая вперёд-назад руками, вытягивая стрункой ладони, и пытался не выплюнуть лёгкие. Он не бегал по утрам уже более полугода с тех пор, как порвал с Тиори.              Он случайно пихал по дороге людей и пытался извиняться за это в спешке, а пассажиры закатывали глаза и через секунду забывали о молодом человеке в потной футболке и с растрёпанными волосами: ветер вырвал из хвоста половину локонов, освободив две красные едва побледневшие пряди.              Бывший сатанист бежал и нервно озирался на стрелки часов на башне, одновременно с ним уходили беспощадно секунды.              В голове поэта крутилось, варилось, жарилось только одно. Успеть. Успеть сесть на поезд.              Он едва не попал под машину на парковке вокзала, и водитель знатно бросался ругательствами ему вслед. На фоне всех своих немыслимых чувств и бешеного стука сердца с едва заметными угрызениями совести протиснулся в очередь за билетом, рискуя быть побитым маргиналами или бархатной сумочкой старенькой бабушки.              Милая женщина с розовыми волосами продала ему билет до Татарасуны, пожелала вслед сорвавшемуся на бег парню счастливого пути и улыбалась. Вокзалы – занятные места, так считала эта дружелюбная женщина. Люди куда-то спешат, и что же в их головах? Кто же такие «К+Л», выцарапанные когда-то давно на стареньком деревянном брусе скамейки в зале ожидания? О чём думал парень с невероятными красными глазами и такого же цвета лицом и с ужасной одышкой? Так интересно её хитровато-романтичной натуре.              — Осторожно, двери закрываются. Поезд, следующий до Ватацуми, отправляется со второго пути, — гремел в красных ушах бегущего на всех парах поэта механический голос. На плечах рюкзак, где немного бумаг из офиса с правками, чёрный кожаный кошелёк со времён студенчества, большие беспроводные наушники и полупустая бутылка воды. В кармане свободных штанов подпрыгивал смартфон, а в ладони зажат билет до Татарасуны.              В нос ударил запах пропитанных креозотом шпал и лязгнула сцепка последнего вагона. Девушка-проводница махала рукой, а на её юном лице написано: «быстрее давай, ещё чуть-чуть, ты успеешь!»              Кадзуха прыгнул, закрылись двери вагона.              — Вы так быстро бегаете, — радостно усмехалась низенькая девушка, ставя печать на его билете. — Так улыбаетесь. К кому-то держите путь?              Кадзуха отдышался и перестал опирать ладони на две худые коленки, и весело поправил спавшую лямку рюкзака.              — К любимой девушке.              Проводница захлопала в ладоши и очаровательно покраснела, вслух рассуждая о том, как же прекрасна любовь, и провожая поэта к его законному месту.              Поезд был наполнен самыми разными людьми. Его соседями по плацкарту оказалась какие-то молчаливые готы-переростки. Главный редактор усмехнулся: навевает приятные воспоминания.              Закинул на верхнюю полку рюкзак, до того отхлебнув без остатка воды: спальное верхнее место ему не понадобится, до Татарасуны он доберётся к полуночи. Присел у окна (сатанисты избегают окон и солнца) рядом с угрюмым готом в шипастых ботинках, чёрной помадой на тонких губах и подводкой вокруг узких глаз. Он старался особо на него смотреть: а то мало ли? Как бывший сатанист, он прекрасно понимает, какие нехорошие мысли у того могут течь по осквернённым мозгам. Надел наушники и включил песни, которые миллионы раз слушал вместе с Люмин. Поэт глядел в окно и взволнованно улыбался, наблюдая знакомые пейзажи под лучами.              В глазах Кадзухи отражались мечты и закат.              Видел своё прошлое, вспоминал моменты из жизни, но он не грустил, хотя отдал бы многое, чтобы вернуть эти мгновения. Но всё, что он пережил, это ли не жизнь? Настоящая, с выбоинами, такая неидеальная, с болью, с разочарованием, но в то же время с счастьем и любовью. Разной – от дружной до мягкой, от страстной и до нежной. От фальшивой до настоящей. Покажите мне хоть одного человека, кто ни разу не ошибался и не врал себе самому.              Всё внутри замирало от предвкушения. Душа рвалась к Люмин, ведь Кадзуха так скучал по ней, и он улыбался, потому что нёс с собой правду, высвобождая с воспоминаниями чувства, которые так долго пытался разбить, а теперь они же окутали его теплом, не наказывая за то, что всё время он их пытался убить. Так долго поэт старался вырвать своё сердце из тела и сбросить его со скал, чтобы оно упало, разбилось, разлетелось на кучу ошмётков, окрасило шипастые камни и море в алый, чтобы волны забрали с собой всю его тяжесть и боль.              Но теперь он решил отдать своё шрамированное сердце, вырытое из лап бетона, для Люмин, даже если оно ей не нужно. Лучшая подруга не будет жестока с ним, как поэт. Она не будет царапать, не будет его безжалостно потрошить, как однажды невольно сделала раньше. Но Люмин так поступила, потому что она не знала. Потому что тогда, когда они были двадцатилетними юнцами, он ей не признался в своей любви, а просто лишил её лучшего друга. Ну, и секса тоже. А Люмин любит Кадзуху не как друга, не как парня, а как человека. Глубоко, всей душой и всю жизнь.              За окном поезда прощался с поэтом невероятный закат из сиреневых облаков и жёлтого солнца. Сатанисты молча сёрбали холодный и растворимый кофе и слушали в наушниках тяжелейший рок, проводница в голубом костюме порхала по вагону в делах и приоткрыла дня них окно, чтобы в жару старенького вагона свободно залетал прохладный вечер лета. А рельсы мелодично несли их в будущее. Ту-ду. Ту-ду. Ту-ду.               Через два часа внезапно разрядился смартфон, а зарядное устройство он забыл на работе. Почему-то Кадзуха не расстроился. Почему-то уверен, что Люмин будет дома. Там, в той самой квартире, путь к которой он знал наизусть. А шесть часов пролетели также быстро, словно все его тридцать два года, которые он вспоминал.              С уютного перрона, освещаемого звёздами и полной луной, надо спуститься по чистенькому, но пыльному переходу, аккуратно, стараясь на наступить на мирно спящих пьяных подростков, а по пути сказать охраннику, что там молодёжь без присмотра валяется. Хе.              Пройти мощёную и тихую площадь вокзала, свернуть на улицу, где проходит маршрут автобуса до его универа. Шагать вперёд и улыбаться представшим картинам из воспоминаний: Люмин смеётся, пытается догнать и отомстить за то, что съел последнюю мармеладку. Пиццерия закрыта – за тем столиком они весело спорили, какую же заказать – пеперрони или же с ананасами. А здесь – они когда-то завернули в узкий переулок и безудержно целовались возле стада котов и под чьими-то окнами, где вывешено бельё, когда у них был тот самый период. Ха, чёрт, Кадзуха забавно усмехнулся: а он ведь был таким же, как те самые парочки, что публично проявляют все свои чувства.              А через километр той улицы, что под углом шла наверх на фоне тёмных фиолетовых гор и в глухом свете фонарей, уверенными шагами свернуть ещё раз – к п-образному дому, который ему так знаком. Торопиться, потому что Люмин уже была рядом. Потому что в её окне горел свет. Потому что сердце стучит в её сторону, пылает и оживает с каждым его шагом вперёд и к ней.              Позвонить в домофон и пролепетать с глупой улыбкой:              — Это я.              Услышать на той стороне молчаливый шок, лыбиться, как счастливый придурок, подождать, пока дверь в подъезд разблокируется, и уловить на слух громкий топот с четвёртого этажа. Какой тут уж лифт? Во-первых, это не так высоко, можно и ноги размять, а во-вторых – это бежала она.              Люмин обняла. Она всегда обнимала. Обняла так, что хрустнули плечи.              — Как же я рада, — шептала лучшая подруга, давясь слезами и одновременно смеясь.              На ней красовался домашний комплект неизменно из плюша, а её руки казалась ему одеялом. Уют наполнил сердце теплотой посреди тускло освещённого подъезда, и друзья выглядели глупой парочкой, как те, что так раздражали поэта. Но не теперь. Теперь – обнимать Люмин, зарыться ей в волосы и ни о чём не спрашивать, слушая, как мотыльки стремятся к свету единственной лампочки, и быстрый марш их тосковавших сердец.              Пусть не сказала ему, что приехала обратно. Пусть умолчала, сейчас – она прижимала к себе, потому что так сильно скучала. Люмин пригласила в квартиру и сразу на кухню, предполагая, что бывший сатанист может пребывать в состоянии голода.              Люмин всё такая же, словно не изменилась. А если перемены и есть, то они незаметны. Милая улыбка всё также её невероятным образом украшает, глаза светятся золотом и бликами радости встречи, а в уголках век такие же едва заметные чёрточки, как у Кадзухи, что так очаровательно подгибаются тогда, когда она видит его.              Поэт рухнул воодушевлённым лёгким телом на диван и не мог на неё насмотреться.              Она вытерла салфеткой красные глаза, потому что немножко растрогалась, а улыбка с неё не сходила, даже скулы сводило. Лучшая подруга поставила чайник и что-то ему быстро готовила, щебетала, хотя нет, она что ни на есть тараторила. Болтала об историях из Снежной, бегала по кухне, словно не знала, куда же ей себя деть, издавала смешки, потирала предплечья, то и дело глубже вздыхала, да её почти плющило, такую взвинченную, слегка сонную, немного непричёсанную, в домашних шортах и приталенной футболке, в забавных носках.              Кадзуха ощутил непрошенную резь в глазах, но и знакомое восхищение. Какая же она красивая. Как же сильно и необратимо он её любит.              Кадзуха задрожал, как тот двадцатилетний парень из прошлого, когда вершилась его судьба.              —… Но опять же. Как же там холодно! Солнца мало, в общем-то, я думаю, может, вернуться насовсем и обратно сюда…              Поезда уезжают.              —... Знаешь, там люди совсем не такие, как в Инадзуме. Они более скрытые, что ли, например, тот же мой коллега – Тарталья…              Они уходят каждый день.              —… Он просто лис! Трындел обо мне что-то начальству тайком…              Каждую. Секунду.              Мрачные страхи, нерешительность и волнение ушли на задний план, и Кадзуха поднялся, приблизился к ней со спины лебединой походкой, осторожно коснулся ладонями талии, и, прижимаясь к ней, медленно и влюблённо обнял. Люмин вздохнула чуть шумнее обычного и замолчала, застыла с ладонями на столешнице кухонных тумбочек, подгибая пальцы, а поэт пригладился подбородком к её плечу, закрыл веки, ещё раз вдохнул ради смелости и легонько улыбнулся.              Под звук учащённого пульса, гимн живого сердца и аромат её ванильных духов, чуть повернув голову в сторону её уха, он тихо сказал Люмин правду, что так долго скрывал:              — Я в тебя влюблён. Весьма сильно и довольно давно.