Часть восьмая: Невидящий взгляд или «Обречённые порхать над бесконечным асфальтом»

      Люмин затряслась. Мир, в который она верила, сжался в одну точку и исчез. Как песчаный замок, что смыло беспощадной штормовой волной. За те пять секунд его судьбоносных слов.              Её охватила боль, до того никогда не знакомая.              Ведь однажды всё могло сложиться иначе.              

***

             Люмин любила его.              Она обожала в лучших женских традициях как снег на голову выходить из режима спокойствия и обрушиваться на Кадзуху с щекоткой, а потом чуть-чуть обижаться, капризно дуть губы, потому что он мстил ей тем же и в разы сильнее, доводя блондинистое маленькое тело до истерического смеха.              Он как кот. Белый такой и пушистый. Лежит себе спокойный, улыбается, о чём-то там своём духовно-кошачьем размышляет и вдохновлённо глядит в небо с закинутыми за голову крест-накрест руками. Так хотелось подойти, свернуться с ним рядом в клубок, потискать, заобнимать и приговаривать, какой же он хороший и милый, ну прямо создание из рая. Эй, покажи, где твои крылья, иначе рёбра тебе посчитаю. Иногда ей казалось, что он и правда мурчал.              Итэр убийственно высовывал для Люмин свой детский язык и высокомерно бухтел про то, что девчонкам не место среди его компании мальчишек с дырявыми носками и вонючими подмышками, а Кадзуха смело брал её за руку, улыбчиво и терпеливо выслушивал её сопли и вприпрыжку уводил к морю, чтобы научить первоклашку пускать по воде круги плоскими камешками или показать оторванный хвост у ящерицы.              Люмин скатывала у него домашние задания по гуманитарным предметам, а в ответ давала списывать у себя математику и всё остальное научное. Они вслух учили вместе стихи и после проверяли работоспособность памяти друг друга. Кто не рассказывал наизусть идеально и с выражением, тот подвергался пытке из одеяла.              Любила запечатлевать на старенькую цифровую камеру не только пейзажи, но и поэта исподтишка, тепло хранила его самые дурацкие и глупые фотокарточки. Притворно, но весьма убедительно ими же его шантажировала, когда юный Каэдэхара зарился на последний кусок шоколадки или крошку от сухарика.       Кадзуха занимал ей очередь в буфете ради её любимых шоколадных булочек, потому что школьная столовая в обед превращалась в дикий рейв и арену для битья за апельсиновый сок и холодную пиццу с тремя кусками вчерашней колбасы. Он ради подруги отбивал себе плечи о школьников, озверевших от голода и тянущих деньги к бедной продавщице, которая уставала тяжко вздыхать и понятия не имела, как эту кипу детишек приструнить, чтобы в очередь наконец встали, а не как голодранцы в тюрьме, что руки из клетки просовывают ради куска плесневелого хлеба и безудержно вопят.       Люмин любила его неизменную улыбку. Сосед по забору и по парте не как остальные мальчики. Он не грубый, он не дёргал её за косички, он спокойный. Кадзуха особенный.       Ей нравилось, когда он садился на камень у моря, подгибал одну ногу в коленке и подставлял лицо бризу, блаженно закрывая веки. Люмин в любопытстве очерчивала внимательным взглядом его солнечный профиль и наслаждалась тем, что он счастлив вместе с ней в их моменты, когда жизнь казалась беззаботной, когда думалось, что так будет всегда, что рядом будет запах океана, их мп3-плеер с любимыми песнями, освещённая солнцем пыль по дороге до школы, старенькие велосипеды и его лучезарная улыбка. Да. Почему-то юная Люмин размышляла, что она с ним будет навеки.       Люмин была счастлива, что он поддержал её увлечение сатанизмом, потому что ещё блондинка безумно и безответно тащилась от вампира из фильма. Такой весь высокий, бледный, с острыми скулами, с тяжёлым прошлым, с блестящими белыми волосами и сияющими глазами, с выразительным взглядом «ты – моя, и я буду любить тебя вечно».       Немножко нравилось ходить с Кадзухой по ночам и тайком на древнее кладбище с жутким склепом и кучей ворон, слушать тихо из его магнитофона дикой рок и первые пять минут (половину минуты) делать вид, что ей совсем-совсем не страшно, а потом от каждого шороха цепляться за его одежду и трястись как осиновый лист, пряча испуганное лицо, утыкаясь со всей своей девичей хрупкой силой ему в грудь и обнимая до хруста рёбер. Кадзуха глотал все свои страхи ради лучшей подруги, чтобы блондинка не впадала в панику, а потом также потихоньку они валили под ручку оттуда к чёртовой матери и как можно быстрее.       Ему так к лицу эти красные пряди. Хотелось перебирать его слегка вьющиеся отросшие волосы и сдувать локоны его длинной чёлки вместе с пылинками.       Ей жуть как не нравилось, когда кто-то начинал умничать о том, что они какая-то там «сладкая парочка». Как глупо. Люмин прочитала сотню женских романов, от классики и до примитивного ширпотреба, изучила множество фильмов о любви. Да Люмин в таких делах почти что специалист теперь-то! К тому же, она никогда даже над ними не плакала, только глупо смеялась и лыбилась, разве что чуть-чуть грустила, словно всё-всё понимая, ведь у неё за стройными плечами стояла безответная любовь к вампиру, а любить не взаимно – то ещё испытание.       Любовь между мужчиной и женщиной выглядит совсем иначе. У неё не живут никакие сладкие пресловутые бабочки в животе. У неё внутри гораздо более необъятный и светлый мир. У бывшей готки нет желания облизывать губы поэта, потому что зачем? К тому же, сама мысль о поцелуях и уж тем более большем смущала, а Люмин не любила краснеть. Это всё казалось таким далёким, как луна или даже Сириус. Хотелось только видеть его улыбку, обнимать его плечи, зарываться носом в красные пряди. Да она даже подушкой его гладить почти перестала, настолько он ей дорог.       А когда её попытался поцеловать старшеклассник, он же – шкаф костей и крепких мышц по имени Итто – и вовсе почуяла к подобному отвращение. Порой бестолковая живность в животе толкает людей на не то, что безумства, а на откроенное покушение на невинные девичьи губы.       Бывшая готка любила и недостатки Кадзухи. Какой же он всё-таки забавный со своими внезапными проблемами с мочевым пузырём и гиперфиксацией на долгом мытье рук в ванной. Люмин победно улыбалась тому, что он начал быстро сдаваться в играх «кто кого перещекочет», что он не вырос до подобия жирафа, потому что ей по душе смотреть на него на уровне глаз.       Бывший коллега по сатанизму любил иногда помолчать, и неудавшейся готке тоже нравилось. Но почему-то женская интуиция начала то и дело гудеть, что что-то не так. Хотелось побить его подушкой, но несостоявшаяся готка держалась, терпела, бывалая сатанистка не на шутку тревожилась. Кадзуха – лучший друг. Кадзуха всегда и всё ей рассказывал; поэт немного стеснялся, но даже показывал ей свои первые стихи. Между ними нет и не может быть никаких секретов.       Женские нервы не выдержали марафона глупых оправданий и неизменного состояния камня, и однажды хозяйка привлекательного юного тела уселась сверху на подростка в его же комнате. Шестнадцатилетняя Люмин впервые увидела лучшего друга такого бледного и растерянного, и девичья душа почуяла резкое обострение страха за Кадзуху, нечаянно выдавив из золотистых глаз пару слёз.       Люмин фыркнула и слегка закатила глаза. Так вот откуда этот полупустой взгляд, упёртый то в пол, то в стену, одышка, искусанные зубами тонковатые губы и хрипотца.       Почему-то блондинистая особа была слегка разочарована. Наверное, это из-за того, что даже одухотворённого поэта с невероятными стихами в тетрадке настигли те самые твари-бабочки в животе. Или же потому, что его глупое сердце опять выбрало леди-мороз.       Но Люмин не могла не поддержать лучшего друга в такой-то тяжёлой болезни. Кадзуха повстречался с Аякой недолго: он всего-то пару раз в месяц их отношений ходил с ней гулять. Как же льстило, что Кадзуха быстренько возвращался к лучшей подруге. Ей богу, лучше бы они просто вдвоём шли к морю, чтобы дышать осенним бризом и хрумкать сухариками, периодически над чем-то смеяться и приобниматься. Когда те расстались, Люмин улыбалась чуть сильнее обычного.       Однажды бывшая готка размышляла о любви, лёжа в объятиях лучшего друга в старой сломанной машине под дождевым ураганом и в полутьме от фонариков их телефонов, тщетно греясь в его сатанистской косухе. Першило в горле, чуть-чуть ломило тело, кажется, заболевала. Фильм был кошмаром, да и погода не лучше, воняло старьём из бардачка, ливень неприятно гудел в ушах, а Кадзуха так вообще замолчал какой-то неясно расстроенный. Но вдруг пробрало до каждой капельки крови осознание, что даже сейчас она счастлива. Просто потому, что он рядом с ней.       Люмин не любила поэта как парня или как друга. Она любила его, как Кадзуху. За скромную улыбку на губах, за эти красные пряди – напоминание о их близкой душевной связи. За то, что всегда поддерживал её мечту увидеть весь мир, пока остальные в неверии пожимали плечами и умничали, мол «это подростковое, это пройдёт».       Просто Люмин любила поэта всегда. И Кадзуха её любил также. Он и сам так сказал ей тогда. Почему-то в тот момент она ощутила в своём внутреннем мире витающее в каждой молекуле воздуха счастье, как никогда.       Разнополая дружба ещё как существует, если уж сводить всё к каким-то общепризнанным дурацким рамкам. Он ей как брат, хотя нет, даже больше, брат-дурачок с озабоченной рожей и слюнями от вида припрятанных у него под подушкой порно-журналов у Люмин уже есть. Вот бы найти кого-то такого, как милого поэта или того крутого голубоглазого вампира.       Да, Люмин было шестнадцать, и её юное сердце желало любви, но не такой, как описывали романы и сериалы. Лучше – как у родителей, когда они просто-напросто без всякой драмы поняли в один судьбоносный момент, что созданы друг для друга, что они – те самые люди.       Люмин готова была почти что пищать от восторга, когда они вместе остановились на выборе одного университета. А до того будущую журналистку разъедали тихо то и дело сомнения. Представить студенческую пору – время юности и веселья, новых открытий и долгожданной свободы со вкусом фаст-фуда на завтрак – без Кадзухи? Она не видела для себя такого пути, да и не хотела.       Жить без него? Ха, да лучше заберите всю её коллекцию девчачьих плакатов, лишите её навсегда шоколада, отберите велосипед и выкиньте его под грузовик; найдите её дурацкие личные дневники, припрятанные поглубже в комоде, прочтите все её секреты и опубликуйте их в газетах, покажите на новостных каналах весь её позор; заберите возможность слышать дыхание моря, их любимую музыку, да вообще тогда её слуха лишите, она проживёт и с четырьмя органами чувств как-нибудь, но никогда не отбирайте у неё Кадзуху. Точка.       С поэтом можно дурачиться по дороге в универ и обратно в общежитие под неясные смешки кондуктора и прочих любопытных прохожих. Она так обожала дразнить его матерными словами, испытывая его столь одухотворённое терпение, а он то и дело наказывал её щекоткой. Рядом с Кадзухой звёзды казались ярче и ближе, рядом с ним хотелось смеяться над каждой мелочью.       Разве это не настоящее счастье? Лежать на пледе вместе с ним на крыше общежития и мечтать вслух, тыкать пальцами в звёзды, не бояться ничего, пока он рядом. Первогодке-блондинке было глубоко похер, кто и что там о них сплетничает, хотя и невольно краснела, смущалась, всё это отрицая. Просто слухи о их передружбе уже раздражали. Они оба от них устали ещё со времён школы. Просто оставьте Кадзуху и Люмин в покое и идите в баню, пока хрупкая девушка не послала куда-то подальше.              Вместе с ним впервые проблевалась от алкоголя, травила жирных крыс, впервые пропустила пары, потому что оба друг друга по привычке не разбудили звонком и проспали, а после – сходить бы в какое-то новое, незнакомое место необъятной Каннадзуки, может, поехать в музей Лагеря Кудзё, посчитать, сколько времени у них займёт поход от одного конца города в другой; найти кафе, что приглянется, где лучше готовят кофе, где будут зависать после учёбы; и тоже – впервые.              Скучала по нему немного, потому что обычно учились в разных аудиториях, то и дело отвлекалась от скучнейшей речи препода на его сообщения. Тосковала по родной деревеньке Хиги по ночам и звонила ему, чтобы пригласить прогуляться по студенческому кварталу до самого моря, потому что всё же настигало слегка одиночество.              Вместе с ним вступила в студсовет. Дремали там же в обнимку на небольшом диванчике от усталости.              Запивала вишнёвой газировкой кислое пиво. Отдыхала у уютного треска костра, чувствовала запах поджаренной сладости от маршмэллоу и слышала убаюкивающее пение Кокоми.              Охватила леность и дрёма, и Люмин уснула со счастьем в душе, припав к боку лучшего друга. А очнулась растерянной на плече Мидзуки. Зевнула и заозиралась по сторонам.              — А где Кадзуха?              — Его Бэй Доу в лес увела пару минут назад. Она немного перебрала… — объяснил притихший Горо, что рисовал узоры длинной палочкой на пыльной земле.              Люмин нравилась Капитан. Бывшая сатанистка её уважала за принципы и сильную личность и не верила грязным слухам. Бэй давала советы по учёбе, ответственно руководила в качестве Главы студсовета, однажды спасла её и Кадзуху от пробела в прогуле, когда они благополучно всё проспали. Она доверяла Капитану.       И всё же странно как-то, на душе неприятно слегка.              Люмин встала с насиженного бревна.              — Я поищу их. — Люмин улыбалась, размышляя о том, чтобы побыстрее усадить лучшего друга обратно и тепло пригреться к его плечу. Горо показал вытянутой рукой в сторону, куда те примерно направились.              В сосновой роще нет шуршащих листьев, что звеняще хрустят под ногами. Там тихо, давно спят белки и птицы, лишь луна скудно освещает осеннее пространство сквозь пушистые иглы.              Люмин шла уже минуту в их поисках. А грудь оплетал неясный страх.              Она увидела два силуэта от себя в метрах двадцати и выдохнула облегчённо. Люмин ускорила бесшумный шаг. И остановилась как вкопанная на половине пути.              Её лучший друг страстно облизывался языками с Капитаном. Он лапал её за грудь и опускал руки ниже. У Кадзухи были спущены штаны, а ладонь брюнетки находилась в его трусах. Бэй оторвалась от его губ, Бэй опустилась на колени, Бэй вцепилась в резинку его нижнего белья.              Люмин отвернулась и также тихо покинула сосновую рощу.              — Я спать пойду.              — Ладно. А Кадзуху-то ты нашла? — поинтересовался Горо. Или Мидзуки. Она не помнит точно.              — Нет, — улыбалась Люмин, уходя.              Она одна дошла до общежития по безжизненным улицам плохо освещённого квартала. Зашла в комнату – соседки увлечённо смотрели фильм на ноутбуке. Люмин молча взяла банку вишнёвой колы из их холодильника и вышла из блока. Поднялась по лестничной клетке на последний, десятый этаж, нашла в знакомом месте ключ от крыши и выбралась наверх.              Люмин остановилась почти у края, недалеко, и меж больших колец чёрных, тянущихся здесь проводов. Луна оставляла тонкую спокойную дорожку на плоскости океана, звёзды освещали тёмные пейзажи и её плечи: на них была лишь футболка. Его бежевая, свободная для её тела футболка с маленьким кленовым листочком на груди слева, которую она себе со смешками и присвоила, а Кадзуха с тёплой улыбкой смирился с её воровством.              Девушка с посеревшим взглядом не подумала о том, чтобы приодеться теплей. Она припала белыми джинсами на грязный бетон, скрестила ноги, медленно и с неприятным звуком открыла банку вишнёвой колы, испачкала пальцы в сладкой пене. Не сделала ни глотка и отставила жестянку любимого напитка куда-то в бок.              Она посмотрела на лунную дорожку, а перед глазами она расплывалась.              И только тогда Люмин дала волю своим проклятым рыданиям.              Горячие слёзы покатились из неё водопадом. Она бесшумно и одиноко закричала себе в прижатую ко рту ладонь.              Стискивала зубы, пытаясь подавиться своими же всхлипами. Трудно дышать: её словно подстрелили. Безумное сердце било набатом, заполняя весь организм своим бешеным громом. Трясущиеся пальцы левой руки яростно вжимались на корнях распущенных волос, их оттягивая, чтобы хоть какой-то физической болью приглушить то, что ощущалось внутри.              Дрожь охватила живот, руки, губы, пальцы, каждую мокрую ресницу. Холодно. Боль кусала её ледяными зубами, эта боль вырывала ей сердце, и она же его давила в медвежьей лапе, как резиновую игрушку, как мячик в пасти собаки.              Боль распотрошила живот и вонзила ей туда мерзких тварей. Бабочки? Нет, это настоящие исчадия ада, слуги сатаны, что сдавливают горло и обвивают колючей проволокой, лишают чувства голода, превращают человека в слезливую апатичную тряпку, высасывают всё светлое, забирают желания, оставляя за собой только пепел разбитого сердца.              Люмин потеряла счёт времени и легла всем боком на ледяной бетон, подогнув колени и пытаясь холодом своих колотящихся ладоней успокоить искажённое обжигающей мукой лицо.              Сердце покромсали, останки сожгли и растоптали. А оно всё равно стучало. Обладательница куска бьющегося в агонии мышечного органа свернулась на крыше в позе эмбриона, мечтая остаться здесь навсегда, побыстрее провалиться в спасительный сон или просто исчезнуть.              Всхлипы продолжались, пока она вспоминала картины в сосновой роще. Её Кадзуха блаженно стонал, закрывал глаза и томно дышал, приоткрывая рот, пока Капитан его трогала там.              Тихие, почти беззвучные оры не переставали изрыгаться из её рта, пока организм вынужденно не отключился от полнейшего стресса и осеннего холода ночи.              Реальность и солнечный свет из-за туч обрушились на неё где-то в полдень. В заднем кармане джинсов звенел вибрацией смартфон. Она и не шелохнулась. Не хотелось брать трубку. Даже если это он. Хотелось только выкинуть телефон с крыши.              Не хотелось даже дышать, но шмыгала носом, замёрзшее тело протестующе требовало тёплого воздуха и билось дрожью, покрываясь посекундной гусиной кожей.              Люмин проснулась с осознанием, как именно она любила Кадзуху. Не как в романах, не как в кино, не как друга и даже не как парня.              Она любила его абсолютно.              Во всех отношениях. Во всех смыслах, целиком и полностью, от начала и до конца.              Со всей непрошенной болью и в грязной от пыли бетона футболке с кленовым листом. С чёртовыми отвратительными слезами со вкусом солёного дерьма. С растерзанной в клочья душой и каждую секунду своей осознанной жизни.              Не подымаясь, Люмин взяла телефон, но не ответила на звонок Мидзуки. Нахлынуло тяжелейшее разочарование, потому что Кадзуха ей даже не написал, хотя всегда интересовался, как она. Добралась ли она, и всё ли в порядке. Но теперь ему плевать. И Кадзуха её не любит также, как его она.              Люмин сжалась, озябнув с новой силой, а горло запершило. Болезненные воспоминания застелили весь разум, корни волос заболели от нового натяжения. Сон не помог, потому что сон не лечит.              Грёбаная любовь.              Два дня выходных и неплохой погоды, которые она ранее планировала провести со своим лучшим другом где-нибудь у моря, превратились в двое суток без единой крошки во рту. А он ей так и не написал. Не спросил. Не предупредил. Люмин пыталась готовиться к парам и почти не выходила из комнаты общежития, как раз соседки уехали на выходные по своим родным домам, оставляя кашлявшую девушку с болезненным видом одну. И больше она не хотела видеть Кадзуху никогда. Потому что неизменно в мыслях рядом с ним представала Капитан и те извращённые картины в сосновой ночной роще.              Обидно и больно. Настолько, что извела организм обезвоживанием.              Однако за выходные Люмин пришла к выводу, что ей надо не терпеть, а понять, как с этими монстрами-бабочками в животе теперь ей бороться.              Так Люмин просуществовала два дня, кормясь лишь этими мыслями. Вокруг сердца натягивалась цепь отвращения. Не хотела отвечать на его звонки и сообщения, если всё же соизволит вдруг узнать, как там она. При будущей неизбежной встрече с поэтом планировала лишь одарить его сухим взглядом и бросить небрежное «привет», пройти мимо, убежать. Отдалиться. Не видеть его. И тем более рядом с Бэй Доу.              Но стоило ей встретить счастливого и светящегося всеми лучами солнца Кадзуху в стенах университета, стоило ему подойти, приобнять, поздороваться с ней привычно и подарить ей улыбку, как твари в её животе радостно пискнули. Грёбаный ты предательский кусок сердца.       Ха, друг. Ещё и лучший, а она даже не может с ним разделить свою боль. Способна только делать вид, что её ничего не касается. Что звери внутри не укусили её сердце и не оторвали от него же здоровенную часть, когда он с радостью признался, что ему нравится Капитан и теперь у них, похоже, есть отношения.              Люмин прибила к щекам улыбку, соврала о своём благословении и похлопала по плечу поэта. Ушла в женский туалет, чтобы разрыдаться ещё раз. Смочив красное лицо холодной водой в десятый раз, она поклялась этой размазанной девчонке в зеркале, что ни выпьет ни миллилитра чего-то, что хотя бы отдалённо содержит воду, если ещё хоть раз она попробует проронить слёзы.              Будущая журналистка на обеде пришла с одногруппницами в столовую, купила себе кофе и давилась омлетом – первой едой за три дня. И болезненно поразмыслила, кое-как сжевав два куска.              Лучший друг пришёл поделиться радостной новостью с лучшей подругой. Это же так нормально, в порядке всех дел. Разве она не желала ему счастья? Разве хочет, чтобы он ушёл из её жизни? Да она всё также нуждается в том, чтобы видеть его каждый день. В тот момент она хотела ему на шею броситься и долго увлажнять его плечо своими вонючими слезами.       Люмин пришила намертво к своему лицу маску. Провожала с фальшивым позитивом во взгляде Кадзуху и Бэй к её спорткару, потому что он больше не ездил с ней на автобусе до общежития и обратно, и они это даже не обсуждали. Но она искренне пыталась желать счастья своему лучшему другу.       И всё же Люмин притихла.       Бывшая сатаниста не привыкла к одиночеству и время от времени первую неделю её раздавленного мира тихо и мирно проливала капельки безответно влюблённых слёз. В такой одинокий момент, когда она сидела сутулым телом на скамейке аллеи университета и задумчиво считала жёлтые листочки под ногами на асфальте, к ней подошёл и поздоровался один молодой преподаватель, что вёл у всего потока первогодок-студентов историю.       Она знала Аято с самого детства. Брата Аяки. На него постоянно детей оставляли, хотя он и старше всего на лет пять. Он намазывал ей в детстве коленки зелёнкой, да и Кадзухе тоже. Вытирал салфеткой её детские слёзы, качал на качелях. Порой он ходил вместе с их подростковой компашкой в походы или ещё куда, опять же – для присмотра, и Люмин помнила, что ему будто бы не было дела ни до кого, кроме собственной важной персоны.              В тот день она посмотрела на него по-другому. А ещё он чем-то напомнил её любимого вампира из фильма. Он пригладил светлые волосы с невероятным синеватым отливом назад, изучающе оглядел её холодными, вечно будто прищуренными голубыми глазами. Он словно заметил, что она растерянна, да и привык её всегда с Кадзухой видеть. Наверное, то было очевидно всем тогда в универе. Ведь это же Капитан, а они – наконец разлучённая «сладкая парочка». Аято сел рядом, отложил портфель и одарил участливым взглядом.              Люмин не призналась, в чём именно дело. Ответила, что лишь скучала и ей одиноко. Аято поверил, смазливо улыбнулся и пригласил вечером в ресторан. Люмин обалдела и согласилась, ведь почему бы и нет? Кадзуха точно будет занят где-нибудь с Капитаном в своём романтическом приключении, а она опять бы тупила пустой взгляд в потолок. Но Люмин даже не предполагала, что вляпается в отношения с преподавателем.              И всё же она решила, хотела жить дальше.              Кадзуха выглядел счастливым. Он неизменно сидел рядом с Капитаном в студсовете на собраниях, на их посиделках у костра, от упоминания которых Люмин глотала гортску стекла (она их больше не посещала). Лучший друг околдовано глядел в глаза и на грудь Капитана. А Люмин терпела укусы бабочек в своём животе.              Аято был замечательным и понимающим. Уставший от безобразного питания желудок хозяйки кланялся и говорил «спасибо», ведь преподаватель истории любил питаться изысканно даже в столовой университета. Аято не был настойчивым, Аято внимательный, Аято строил глазки на лекциях и исцелял Люмин своей заботой. Он понимал её дружбу с Кадзухой и спокойно реагировал на то, что редко, но они виделись.              Поэт вечно при их личных встречах, едва ему писала или звонила Бэй, уходил. А она делала вид, что ей звонил или писал Аято, повторяя за ним слово в слово, пока бабочки устраивали вооружённый митинг. Но Кадзуха не замечал вранья, потому что поэт бежал по первому вызову к Капитану, да и без приглашения тоже он к ней порхал.              Люмин думала, ей нужно время. Будущей журналистке и правда понравился преподаватель. Ей нравилось, что он элегантный, что он её ненавязчиво обнимал, нравились его комплименты и чувство, что ей хочется быть красивой. Люмин сменила джинсы на юбки и высокие сапоги, толстовки и футболки Кадзухи запихнула на верхнюю полку в высоком шкафу от влажных глаз подальше. Люмин кое-как успокаивала тварей в своём животе, намереваясь и вовсе убить их сближением с Аято.              У него не было безгранично терпение при всей его симпатии к повзрослевшей красотке-блондинке. Люмин разрешала себя обнимать, но это был её максимум.              Аято приобнимал со спины. Он попытался её поцеловать, хотя и неспешно, до того подводя момент, чтобы она расслабилась и прониклась атмосферой вечерней романтики. За стеклом падал медленный снег, колыхались огоньки ароматных свеч на столе за ужином, его квартира пропиталась минимализмом холостяцкой жизни, строгостью даже, что есть и в его характере.              Когда он приближал свои тонкие губы к её, Люмин поняла, что не может. Когда между их лицами едва оставались сантиметры, ощутила, что твари-бабочки сейчас вывернут её наизнанку.              Люмин сдержала всхлип и стеснённо признала, что не готова. К поцелуям, бо́льшему, к вообще отношениям.       Аято был подобен волнению моря, как и его голубые глаза. Под оболочкой его загадочности скрывалось вовсе не равнодушие, а лёгкая полуулыбка таила терпение, мягкость. Аято был для Люмин лучом надежды и словно глотком воздуха, которого так не хватало.              А Кадзуха был для неё всем.              Аято не держал зла и улыбался. Люмин погрузилась в учёбу, экзамены, тщетно борясь с то и дело воющими насекомыми в своём животе по ночам и их же писклявыми завываниями при виде Кадзухи в стенах универа. Он улыбался ей иногда, и Люмин как благодарный котёнок эти крошки их былой близости и подъедала.              Люмин понятия не имела, как ей смириться с этой каждодневной ноющей болью. Как ей привыкнуть видеть своего друга счастливого рядом с другой. Да и друг ли он ей вообще? Поэт забыл о ней совсем. Обида, злость, разочарование вели отчаянную борьбу с её бабочками, и иногда эти чувства даже побеждали.              Нежданно-негаданно поэт объявился весь в соплях, слезах и блевотине у неё на пороге. Люмин чувствовала пот, невероятное амбре алкоголя от лучшего друга. Кадзуху бросили, он несчастный, он невменяем от пьянства и горя, он весом потяжелел, он едва передвигал ногами. И он приполз к ней.              Вся обида, злость и остальное прочее мигом стёрлись в пыль одним лишь порханием лёгких крыльев маленьких бабочек. Грёбаная любовь.              Люмин вычистила порог, осторожно снимала с него испорченную куртку, смывала жёлтые массы у рта. Соседки устали возмущаться и вскоре после падения красноволосого пьяного тела на кровать журналистки ретировались куда-то в другой женский блок, где воздух почище, оставив блондинку наедине с отравленным алкоголем поэтом.              А Люмин на него смотрела и давила глупую лыбу. Они же расстались, да? Она ведь верно подумала? Быстро проверив соцсеть Капитана и увидев восторженные комментарии студентов о её разрыве с мелким поэтом, Люмин ощутила, как бабочки превратили её внутренности в солнечное ромашковое поле.              Лучший друг засопел на спине и распластал по бокам руки, абсолютно не запоминая того, как его лучшая подруга снимала с него футболку и вдруг залипла на его подкачанном теле. Она чуть его не облапала и знатно раскраснелась в щеках, которыми и похлопала себя пару раз. Осторожно прилегла рядом, прильнув к плечу и накрыв их одеялом, подмечая, что завтра придётся делать большую стирку. Люмин крепко его обнимала и тоскливо прижимала к себе.              Бабочки так и вовсе пришли в полный восторг от их разговора и времени, проведённом на крыше на следующий день. Потому что поэт её убедил:              — Я обещаю, что ты всегда будешь для меня важнее.              Обнимать Кадзуху, как раньше. Подразнивать, видеть, как его губы трогает улыбка, когда он обращается к ней. Общаться, обсуждать проблемы и доверять друг другу, разделять вместе моменты молодой поры. Былое счастье, казалось, вернулось.              Вот только сплетни теперь вызывали у бабочек приступы кровожадности. Кадзуха всё также весело отрицал их передружбу или любовь, а Люмин поддакивала и давила из себя улыбку.       Лучший друг иногда ходил на свидания и общался с другими. Бабочки негодовали, неприятно щекотали и требовали его любви. Люмин пыталась уговаривать себя, что ей их дружбы достаточно, потому что насильно мил не будешь. А ещё теперь она осознавала, что он не будет рядом с ней всегда.       Когда у неё появилось своё жильё, Люмин его к себе постоянно звала. Разрешала оставаться на ночь, куталась с ним в одеяло и не хотела никуда отпускать, потому что рядом с ним твари в её животе превращались в легко парящих бабочек. Потому позволяла сверх нормы их дружбе. Зная, что это нехорошо. Что она так отчаянно пытается его возле себя удержать. Чтобы хоть раз он взглянул на неё, как на девушку, а не как на подругу.       Зимой второго курса Люмин устала надеяться, предприняв кипу женских неочевидных приёмов и попыток как-то ему понравиться, и согласилась на первое попавшееся свидание. Ведь это был день всех влюблённых. Хотя бы тогда она хотела отдохнуть от этой борьбы.       Парень оставался милым до тех пор, пока не начал интересоваться слухами о её отношениях с Кадзухой. Люмин натянуто улыбалась и отрицала. Так всё это уже привычно, как и рёв насекомых у неё внутри. Парень неожиданно поставил ультиматум, Люмин ошалела от такой наглости и без раздумий выбрала лучшего друга, а парень в гневе ушёл и напоследок обозвал её шлюхой.       Впервые это были злые слёзы, а не отчаяния. Но с Кадзухой рядом всякая боль быстро всегда заживала.       Солнечные эмоции рядом с ним брали верх, наполняли, а алкоголь и вовсе принёс с собой смелость. Тогда Люмин решилась хотя бы ему намекнуть. Стеснялась, ужасно краснела, бабочки в её животе устроили концерт, а сердце пекло так, что жарко.       — Это же день влюблённых, да?       — Это же ничего, если…       — Я бы хотела, чтобы у меня это было с кем-то особенным. Ну, знаешь. С тем человеком.       — У тебя разве ничего не было с Аято? — в неверии спросил он, распахивая глаза и подрываясь на месте.       — Архонты, Кадзуха… Ты правда думал, что я с ним спала? Да я даже не целовалась ни разу.       Когда он мягко коснулся её губ своими, весь её внутренний мир осветило солнце, словно до того там и правда была лишь темень. Про дальнейшее можно и не говорить: бабочки чуть не сдохли от радости и райского наслаждения.       Люмин засыпала, предполагая, что завтра она очнётся самой счастливой девушкой на планете.       Но когда сон её покинул, Люмин услышала шуршание одежды и побыстрее разлепила веки.       И не поверила своим глазам.       Она видела это в фильмах. О таком писали в книгах. Об этом с печальным видом рассказывали её подруги в университете. Это происходило сплошь и рядом. А теперь это случилось и с ней.       Кадзуха тихо одевался. Кадзуха уходил и сбегал.       Так не хотелось верить в то, что этот кошмар наяву происходил с ней и её Кадзухой. Так хотелось протереть себе налившиеся страхом глаза и не видеть, как поэт замер столбом с расстёгнутой ширинкой и несмелым взглядом на выходе из её квартиры.              Всё, о чём дальше думала Люмин, так это не зарыдать. Сдержать свои грёбаные слезы. Только не при нём. Только не так уничижительно.       — Куда ты?       Кадзуха ведь не мог бы так с ней поступить, да? Только не он. Только не это. Только бы не заплакать. Глотай свои ёбаные слёзы и гляди на последствия, посмотри на серые хлипкие руины, в которые превратилась крепкая дружба.       Настроение с небес резко упало до глубин ада. Бабочки жалили. Твари в животе развели откровенную панику. Здравых мыслей не было, злые насекомые добрались до пыхтящего мозга. Не вздумай. Не вздумай плакать и так сильно дрожать.       — Слушай… Я ничего от тебя не требую…              Как же унизительно. Как жалко старалась она отыскать в руинах их дружбы спасение, чтобы он хотя бы остался рядом.       Поэт присел с немного грустной какой-то улыбкой. Он всегда улыбался. Всегда утешал.       — Люмин. Ты жалеешь?       Как она могла бы жалеть? Она ведь любила его. Ведь он тот человек, а целовать других казалось ей действом не иначе как самосожжением. Как она могла бы позволить кому-то ещё коснуться себя вот так?       Он был с ней осторожным, нежным, добрым. Он подарил ей не просто новые ощущения. Ей казалось, что Кадзуха дарил ей свой мир. Что он смотрел на неё так, как она о том мечтала.       Сердце сожглось от того, что он сказал:       —... Но мы оба понимаем, что всё же переступили черту нашей с тобой безграничной дружбы.       Отчаянные бабочки столкнулись с непроходимым и бесконечным асфальтом безответной любви.       По дружбе. Так вот, что это было.       Сердце такое удивительное. Оказывается, его и правда можно разбить повторно. Оно вытерпит. Оно стерпит всё, все издевательства, пытки, ранения, но всё равно будет биться.       Её отшил лучший в её жизни человек, которого она не могла не простить. Потому что лишиться Кадзухи не хотелось до тряски всех внутренних органов. Довольна, Люмин? Пыталась его соблазнить и в конце концов получила то, что хотела.       Всё, во что вложила силы она в тот день, так это в то, чтобы не провалиться в пучину рыданий. Как тогда – в одиночестве, на холоде, на крыше общежития с полной банкой вишнёвой газировки, о которой так и забыла. Кадзуха обнимал её кокон из одеяла, таскал ей в кровать пищу, воду, хотя бабочки такое не принимали. Бабочки желали только его любви.       Кадзуха дорожил их дружбой. Ценил также, как и она. Но теперь её нет, хотя он и сказал, что они справятся.       Неделю Люмин изо всех сил пыталась делать вид, что всё между ними нормально. Люмин пихала в себя еду и старалась шутить. Он был рядом, а сердце вопило.       А когда Кадзуха поцеловал её снова, совершенно внезапно, она не могла отказать. И уж тем более не хотела.       Люмин не могла ему сказать «нет» никогда. Люмин его любила. Люмин целовала в ответ, гладила его спину, и каждое её движение к нему орало:       люби меня в ответ.       Люмин начала себе лгать.       Это же не так уж и ненормально? То есть, по дружбе. Она без ума от него, а он тащится от её тела. Но ведь всё хорошо, если это поэт. Рядом с ним блестели глаза и бабочки внутри устраивали световые представления. Его хотелось самой целовать, дарить то, что и он отдавал ей. Краснеть, переступать через себя, но проявлять робкую инициативу.       Разговоры? Зачем они нужны, если внутри порхают и аплодируют насекомые, если они лгут и сладко шепчут в уши, что так лучший друг скоро обязательно полюбит её в ответ.       Другие парни? Какие парни? Да она лучше выпьет стакан чужих соплей, чем поцелует кого-то другого. Зачем они нужны? Кадзуха хотел её почти постоянно. В любой привычный момент, будь то подготовка к экзаменам в её квартире, прогулка к морю, поездка в автобусе до универа, он лез к ней под юбку и с приставаниями. А там, где её касался, оставлял жаркое клеймо с его именем. Там, где он втягивал её кожу зубами, проявлялись его красные пятнышки.       Но наступил разговор, которого она так боялась. Страшилась, потому что на подкорке до безумия влюблённого сознания понимала, что она рисковала потерять его навсегда.       Знакомая паника накрыла с головой. Минуту назад она казалась себе счастливой девушкой с надеждой на взаимность.       — Это же… не обязательно прекращать? То есть, у тебя же есть потребности…       Унижение. Как же это низко – удерживать парня сексом рядом с собой. Какая же это нелюбовь к самой себе, подтирание принципов туалетной бумагой.       — Нет. Это надо закончить. — Ей казалось, его голос не выражал ничего, кроме пугающего спокойствия.       Люмин дёрнулась, как от пощёчины, и рисковала впасть в крайнюю степень отчаяния. А Кадзуха был непреклонен и привычно улыбался.       Он её не любит.       Бабочки превратили внутренний мир в Салем во времена сжигания ведьм.       Люмин его не винила. Как можно заставить кого-то любить? Любовь – это беспощадная химия. Взаимность – так и вовсе из разряда расчудесных чудес.       Она сама виновата в том, что всё уничтожила. Она себе желала зла. Захлебнись уже собственными слезами и ненужными чувствами, выцарапай эти покрасневшие предательские шары из глазниц. Потому что ты разрушила всю их дружбу к чертям. Как-то так она размышляла.       Кадзуха ушёл, когда она изо всех сил претворилась, что успокоилась. Люмин закрыла за ним дверь, обернулась к ней спиной и сползла вниз. Задрожали зубы, веки смочились опять. Откуда в ней ещё слёзы? Как может умещаться в человеке столько этой воды? Как глаза вообще могут это терпеть? Они так ужасно болели. Так, как ещё никогда.       Её рот не видел еды две недели.              Лучше бы внутри была пугающая пустота, чем то, какой кошмар она ощущала. Это было похоже на безудержную скорбь. Потому что она потеряла лучшего человека в своей жизни и сходила от этого факта с ума каждую секунду.              Ха. Приведите к Люмин того, кто однажды твердил, что любовь – это так прекрасно и романтично. Покажите ему валяющееся трупным пакетом тело Люмин и измазанную по всему её лицу чёрную тушь. Возьмите его за шкирку и тыкайте, как обосравшуюся собаку, потому что смотри, блять, знай, что это твоё дерьмо, потому что любовь – это боль. А потом заставьте его пройти по раскалённым углям и выброситься в жерло вулкана, тогда, может, этот урод ощутит хотя бы отдалённо то, что тогда чувствовала Люмин.       Жизнь поставили на паузу где-то в районе туманного старого кладбища. А тело всё равно дышало.       Стиралка надолго забыла, что значит включаться, комнаты не проветривались вообще, и задёрнуты все нахер шторы. Тишина дома давила. Хотя нет. Она раздавливала. Представьте, что всё: потолок, пол, четыре стены, – начинают сжиматься. Люмин в ловушке. Люмин наткнулась на капкан и ей оторвало жизненно-важную часть по имени Кадзуха.       Мир казался серым. И даже без великого множества оттенков. Просто серым и просто пеплом.       В стенах университета, когда она его замечала, когда Кадзуха кое-как улыбался, нелепо отшучивался на собраниях в студсовете, жизнь всё же приобретала кое-какие оттенки. Например, как у его глаз.       Жить дальше? Какая бесформенная и неопределённая идея. Как ей жить дальше, если без поэта она вообще никогда не жила? Когда она так желала вернуться в их океан дружбы, с невыносимым предположением понимая, что это никак уже невозможно.       Однако она пыталась. Но не всё сразу. Сначала она доведёт себя до истощения, кое-как почистит зубы и закроет сессию, а потом уже будет искать свои убитые горем куски мозгов.              Деревня Хиги блестела соломой и воспоминаниями. Запахом корицы из кухни и барахлящим радио на заднем дворе и солнечным летом. Время лечит. Как и друзья, что собрались на её дне рождении, про который она благополучно вообще-то забыла.              Кадзуха выглядел таким обыденным. Так привычно улыбался. Просто теперь избегал. В мыслях тяжело, они словно метались ножами. Люмин не могла без него. И безумно по нему скучала.              Она решилась позвать его на их место на пляже и дать волю слезам. Кадзуха и Люмин обнимались под шум волн и решили пытаться реанимировать дружбу, видясь хотя бы чуточку чаще. И она будет стараться, пока не погаснут на небе все звёзды. Лишит себя кислорода, но сделает всё.              Люмин заполнила свою жизнь делами студсовета, посиделками с подругами из той же компашки, а одиночество заедала музыкой, которую раньше вообще не слушала. Потому что всё, что раньше тепло хранилось в её коллекции песен, ассоциировалось с её лучшим другом.              Люмин ни живая ни мёртвая претворялась здоровым человеком с настоящей улыбкой и пыталась убить своих бабочек. Но она не могла себе отказать в объятиях с Кадзухой. Пусть не у неё дома, не в её спальне, и не наедине и подолгу. Хотя бы раз в день, но им это нужно обоим. Как доза сраным наркоманам. Их дружба была им необходима. А бабочки ныли и всё также требовали к себе невозможную любовь. От прямого зрительного контакта с красными радужками дольше секунды впалые глаза грозились налиться влагой.              Журналистка не пользовалась косметикой. Зачем рисковать? Чтобы пожевать потом тушь вперемешку со слезами? И всё же иногда накатывали приступы спокойствия, обещая облегчение, стоит лишь ещё немного потерпеть.              Люмин становилось полегче, но всё же она тормозила и отставала по учёбе, а зимой экзамен по истории и вовсе завалила.       На пересдаче в тихой аудитории-амфитеатре, под светом утра и при запахе старых тетрадей Люмин стояла стрункой в мешковатых джинсах единственной не сдавшей экзамен студенткой перед Аято, мяла рукав белой блузки и прятала стыдливый взгляд в грязный бежевый пол, протоптанный пыльными следами. Желудок привычно скручивался от голода, а жёлтые глаза потеряли всё золото.       Преподаватель истории нестрого задавал вопросы по билету, а без пяти минут четверогодка-студентка глотала слова и нервно кусала губы, понятия не имея, что отвечать. А если бы знала, мешал бы говорить ком из разбитых кусков сердца в горле. Не понимала и того, как вообще она стоит на ногах, потому что её безвольное тело шатал даже хлипенький ветерок.       Аято встал с преподавательского стула и обнял Люмин, как раньше. Прижимал к своей груди, клал ей подбородок на макушку, медленно гладил спину и её позвонки и размышлял о том, какого чёрта происходит с бедной исхудавшей блондинкой.       Преподаватель поставил ей «отлично».       Аято часто звонил и писал. Аято привозил и отвозил на своей машине домой, заваривал кофе и вежливо наблюдал, как Люмин послушно ковыряла макароны вилкой.       Преподаватель не спрашивал. Он её исцелял, и рядом с ним заживали раны. Он не требовал, не навязывался, а Люмин хотела жить дальше, впуская вновь в свою жизнь человека с голубыми глазами.       Однажды летом Аято приставил к её губам указательный палец, когда она тараторила про возможность своей практики в известном издании, и неспешно поцеловал, потому что Люмин не отстранилась и прикрыла глаза.              Квартира Аято обжилась мелочами, пропахла кофе и её ванильными духами. Аято вернул ей искреннюю улыбку. И Люмин полюбила в ответ.              Люмин обжигала себя его нежностью, перекрывая старые шрамы. Смогла, научилась целовать другого. Журналистка окутала себя его уютом, теплом и руками. Его монотонными речами об истории, когда он читал книгу, а она лежала на его коленях головой. Окружила себя его касаниями, лёгкими движениями его длинных прохладных пальцев, колыхающимися на её животе. А у лучшего друга кожа рук всегда тёплая.              Она любила его глубокий цвет голубых радужек. Любила, что её чувство взаимно. Любила за его понимание. Ведь с тех пор, как у её лучшего друга появилась Ёимия, Люмин вздохнула, ощущая былую лёгкость с поэтом.              Они словно вернулись к моменту до того рокового дня всех влюблённых. Счастлива она в отношениях, счастлив и он. Так почему бы не видеться тогда чаще? Гулять, а порой и устраивать двойные свидания?              Аято ей доверял и всего лишь требовал верности, и она не пренебрегала. Или так о том думала.              Люмин начала лгать, когда у неё и Кадзухи началась стажировка в издательстве, где они то и дело оставалась ночевать из-за дедлайнов. По таким ночам они обнимались, обвивали друг друга руками, дышали в плечи и в губы, зарывались в волосы носами.              Наверное, это неправильно, хотя бо́льшего ничего не было. Так она размышляла, когда они оставались вдвоём в его с Ёимией квартире. Но ещё более ненормальным где-то на самой крайней точке подкорки сознания казалось оставаться у него ночевать, когда организаторша праздников со своим гибким графиком уезжала работать на парочку дней. Но она не могла отказать поэту. Да и не хотела.              Потому что уже поздно, она устала, а фильм такой интересный. Потому что он давал ей свою одежду. Потому что он её обнимал под тёплым одеялом.              Аято нихера не знал о её ночёвках у поэта, а Кадзуха думал иначе. Но ведь у них ничего такого криминального не происходило. Верно?              Люмин начала лгать изначально. Потому что она скрыла главный факт от преподавателя. О том, что между ней и Кадзухой тогда происходило. Почему на самом деле она тогда скинула с тела пару размеров одежды. Почему на её старых конспектах есть пятнышки от старой влаги.       Маска счастья разбилась, когда Кадзуха решил переехать в столицу.       Аято никогда не видел подобных женских истерик. Люмин хлопнула резко дверью, а вернулась с отстриженными до подбородка волосами и потухшим взглядом.       Люмин впала в подобие того, что было раньше. И с горечью осознала, что бабочки-твари в её животе никуда не девались, а просто-напросто впали в принудительную спячку.       Отношения с Аято постепенно испортились. Люмин не обнимала по ночам, много молчала, не улыбалась и не отвечала на поцелуи. И преподаватель по истории осознал, что дважды наступил на те же грабли.       Аято был для неё многим. Спокойствием, уверенностью в завтрашнем дне. Она привыкла, что он любил спать только на спине; что он любил ходить с ней в душ и мятные жвачки; носить элегантные костюмы и целовать её шею сбоку, приближаясь беззвучно со спины; проводить выходные в домашнем уюте и то, что он больше предпочитал классику. А поэт был меломаном.       А Кадзуха был для неё всем.       Люмин повторно осознала, что Аято не тот человек. А её человек был перед ней всегда. У её человека красные глаза, неизменная улыбка и океан вдохновения, любви к морю, поэзии и небу. И её человек не любит её в ответ.       Люмин включилась всеми своими мозгами в работу, вспоминая о мечте увидеть весь мир. И в конце концов получила исключительное приглашение на вакансию репортёра в Монштадт.       Кадзуха поддержал её выбор. А унылые и бунтующие бабочки хотели, чтобы он попросил остаться.       Три года пролетели как три минуты. Каждый день был насыщен событиями и разговорами, новыми вкусами воздуха и зелёными рельефами, золотыми лесами и непривычными улицами. Люмин себя занимала интервью, загружала голову чужими проблемами и решала их. Видела пейзажи из её подросткового коллажа. И мало улыбалась за пределами рамок видеокамер.       Она уехала, но взяла с собой себя вместе со всеми своими грёбаными насекомыми.       Бабочки привыкли порхать на просторах безжизненного асфальта, хотя и возмущались, то и дело кусались. Но дружба важнее. Кадзуха – важнее. Боль? Эта грёбанная фоновая боль уже такая привычная, с ней живётся, как с дурным соседом по лестничной клетке, который каждый день устраивал разборки и попойки, бил по трубам и орал из окна. Она будет терпеть всё ради его дружбы, которую себе больше так глупо не позволит разрушить.       В Натлане же жизнь превратилась в тлен и ад.              Тома заставлял принимать таблетки, она пила и шла в туалет с двумя пальцами. Жизнь как никогда казалась вспышкой больного вируса. Страшные картины из памяти не уходили даже после импровизированных молитв перед сном, если так это вообще можно назвать, потому что её настигла бессонница. А звуки снарядов заполнили гулом уши.       Тома предложил выйти замуж, а бабочки в животе будто сдохли. Все. Насекомым с белыми тонкими крылышками плевать. Психотерапевт советовал не торопиться с решением, а Люмин надела улыбку и сказала «да» перед отлётом в Инадзуму, плывя по течению.       Никакие насекомые и прочие твари внутри не имели больше значения. Не важно было просто ничто. Психотерапевт заработал на горе Люмин себе на элитный отпуск, но врач понятия не имел о её настоящих чувствах.       Убитые равнодушием бабочки очнулись и с новой силой покусали все её органы, когда Кадзуха с улыбкой на лице согласился быть свидетелем на её свадьбе.       Тома был лучом солнца и светил такой же улыбкой. Наверное, Тома любил Люмин искренне. Он смешил её, он вязал ей носки, потому что у неё мёрзли ноги, он готовил для неё, хотя она плохо ела, он брал на себя её быт, он давал ей секс, а она валялась бревном. Тома был ангелом, которого она не заслужила.       А Кадзуха был для неё всем.       С пустыми зеркалами вместо глаз невеста в длинном белом платье гордо удалилась из парикмахерской, где над её средней длины волосами колдовали феи-стилисты. Вызвала дорогущее такси сначала до дома, а потом и до аэропорта Ватацуми. Потому что мозговой штурм за последние два часа под порханием ножниц и расчёсок над её головой обрушил на неё холодное решение.       Ей не просто надо жить дальше. Ей нужно начать совершенно новую жизнь. С чистого листа.       Отрезать себя ото всех, оборвать все связи. Улететь на другой конец света и забыть обо всём, найти контору, которая стирает память, как в том самом фильме, забыть о войне и о боли. Пожертвовать ради новой жизни всем своим прошлым.       Кадзуха звонил каждую минуту, а она с бездушными слезами сбрасывала даже его звонки. А стоило самолету приземлиться в Нод-Крае, смартфон показал сотню пропущенных от лучшего друга и чуть меньше от остальных беспокоившихся. Её решительность в какой-то момент сковал червячок здравого сомнения, когда она уже удалила все свои соцсети, когда хотела достать со смартфона сим-карту и выкинуть её в грязный снег.       Потому что Люмин никогда не могла отказать лучшему другу.       Его голос был пропитан ужасной тревогой. Да он к ней даже прилетел весь такой беспокойный и бледный. Потому что он её любил, наверное, даже больше, чем своих девушек. Пусть и как старую подругу.       Удивительно. От таблеток тошнило и не хотелось есть, хотелось только размазывать сопли по стенке и пялиться часами в потолок или мерцающие помехи на экране телевизора. А объятия Кадзухи за пару дней её чуть-чуть исцелили. Он нашёл ей нового психотерапевта, ей прописали другие таблетки, Кадзуха постоянно её обнимал и каждую минуту спрашивал, как она себя чувствует.       Когда он улетал обратно в Инадзуму, бледная особа даже смогла чуть, но по-настоящему улыбнуться.       Нет. Она не сможет отрезать себя от прошлого, от любимой семьи, от друзей, оторвать этих сраных бабочек, потому что Люмин осознала, что эти чудища-насекомые – это она сама.       И всё же нужно держаться подальше, надеясь, что холод этой страны разрушит своим морозом и её боль, превратит изнурённое сердце в ледник. Поэтому Люмин решила остаться в Снежной и строить карьеру. Решила, что если не с Кадзухой, то тогда уж не будет ни с кем. Пыталась, пробовала. Жизнь её за это побила, и эту боль она хорошо запомнила.       Вроде бы, но в течение года всё наладилось.       Люмин привыкла брать кофе по утрам в кафе у высокого стеклянного офиса, к бариста-студенту, что вечно втыкал в телефон. К морозной свежести и тёплым свитерам, к постоянному насморку из-за тяжёлого климата и малому присутствию солнца, к жирным увлажняющим кремам, потому что трескалась иссушённая кожа; к сугробам и северным сияниям, к командировкам по всей Снежной и путям холодных поездов. Люмин отъела щёки обратно и адаптировалась к одиночеству.       Люмин исполнилось тридцать.       Бабочки погибли и были похоронены под тоннами асфальта невыносимо долгой и безответной любви.