Глава 13. Каждому своё

Зимнее солнце, редкий и ценный гость, робко пробивалось сквозь высокие окна «Логоса». Его косые лучи скользили по полированному паркету пустых коридоров, бессильно упираясь в закруглённые тёмные углы, где, казалось, навсегда застыли тени. Свет был бледным, почти призрачным, но для этого места и это было даром. В комнате десятого класса стояла тяжёлая, прерывистая тишина, нарушаемая лишь скрипом пружин и сдавленным дыханием. Ирина Полякова металась на узкой кровати, объятая кошмаром. Её сердце колотилось с такой нечеловеческой частотой, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Голова дёргалась на подушке, влажные пряди волос прилипли ко лбу и вискам. Даже во сне её тело помнило — оно было на волосок от смерти. Каждый мускул был напряжён до предела, жилы на тонкой шее выпирали, как струны. Холодный пот медленно скатывался по виску, оставляя солёную дорожку на наволочке.

***

Её сознание провалилось в длинный, бесконечный туннель. Это был коридор «Логоса», но искажённый, пугающий. Стены, будто живые, сходились и расходились, выстраиваясь, как карточный домик, готовый рухнуть от одного неверного звука. Лампы под потолком мигали, намекая на неисправность, которая здесь никогда не была случайной. Под босыми ногами ощущался шершавый, леденящий камень пола. Холод поднимался от пяток, обвивая лодыжки, колени, бедра. Она посмотрела вниз: на ней была лишь тонкая белая ночная рубашка. Но дрожь шла не от температуры — она поднималась изнутри, из самого позвоночника, сковывая ледяными пальцами. Она шла, чувствуя на затылке тяжёлый, неотступный взгляд. Кто-то следил. Дышал почти в спину. Впереди, в конце туннеля из тьмы, приоткрылась дверь. Из щели лился ослепительный, почти хирургический свет. Пространство сжалось — она не помнила, как преодолела расстояние. Один миг — она была далеко, другой — её тонкие, побелевшие от холода пальцы уже сжимали металлическую ручку. Ледяную. Мертвую. Она вошла. Комната была залита стерильной белизной: белые кафельные стены, белые халаты на двух мужчинах, режущий свет ламп. Воздух пах спиртом и чем-то химически-сладким, приторным. Мужчина в очках, полноватый, с аккуратной седой бородкой, обернулся. Его лицо расплылось в улыбке такой неподдельной, тёплой, почти отеческой радости, что у Ирины перехватило дыхание. — Аделичка, наконец-то ты пришла. Голос был бархатистым, любящим. Ноги Ирины сами понесли её вперёд, будто она была куклой на невидимых нитях. Она хотела закричать, что её зовут не так, что она — Ирина, но язык предательски онемел, прилип к нёбу. Тяжёлая, мясистая ладонь легла ей на левое плечо, властно притягивая к себе. — Познакомься, Аделия. Это мой старый друг, Юрий Уваров. Юра, это моя дочь, Аделия Дрейвер. Второй мужчина, высокий и сухопарый, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица, смотрел на неё без единой эмоции. Ирина, в порыве отчаяния, рванула головой к боковой тумбе с медицинскими инструментами. На отполированном стекле её отразилось… другое лицо. Лицо маленькой, испуганной девочки лет семи с большими, тёмными глазами и гладко зачёсанными волосами. — Я думаю, зря ты нас познакомил, Владлен, — раздался сухой, безжизненный голос Юрия. — Она всё равно ничего не вспомнит. — Ты прав, Юра, — хрипло согласился Владлен, и его пальцы слегка сжали её плечо, словно проверяя, настоящая ли она. — Но мы же должны узнать, как работает наш новый препарат. — С нашими детьми будет то же самое? — в голосе Уварова прорвалось раздражение, острый, как скальпель, металл. — Юрий, я не понимаю твоего раздражения, — Владлен мягко, укоризненно покачал головой. — Это мои дети. Я делаю с ними то, что считаю нужным. Ты прекрасно знал, на что идешь. На что подписывал свою жену. — Я лишь хотел, чтобы Наташа была счастлива. — А разве это не так? Не забывай, моя жена подарила вам детей. — Жена, Владлен, которую ты убил. И, кстати, тоже не забывай об этом. В комнате повисла звенящая, опасная тишина. Лицо Владлена исказила мгновенная гримаса чистейшей ярости. — Тихо! — его шипение было похоже на звук рвущейся плоти. В этот момент дверь скрипнула. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Константин Викторович Вайтевич, учитель биологии. Его лицо было привычно-спокойным, почти сонным, но в глубине глаз что-то мелькнуло — узнавание? Инструкция? — Константин, проводи мою дочь в её комнату. И проследи, чтобы она выпила препарат. — Конечно, Владлен Петрович. Рука Вайтевича обхватила её локоть. Его прикосновение было безжизненным, твёрдым, как щипцы. Он повёл её к выходу, не глядя. Ирина бросила последний взгляд в комнату. Владлен смотрел ей вслед все с той же безумной, любящей улыбкой. Юрий Уваров стоял, отвернувшись к стене, его плечи были неестественно напряжены.

***

— Хватит! Собственный крик, хриплый и надорванный, вырвал её из бездны. Ирина вскочила на кровати, сердце бешено колотясь где-то в горле. Грудную клетку сводила острая, знакомая боль. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть комок паники. Влажные пряди волос прилипли к лицу. Она смахнула их дрожащей рукой и бросил быстрый, панический взгляд на соседние кровати — Вика и Даша спали, не шелохнувшись. Только тогда она позволила себе выдохнуть и потянуться к телефону. Полшестого утра. За окном — все тот же сизый, безнадёжный зимний рассвет. Она рухнула на спину, прикрыв глаза ладонью. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый клубок. Это был не просто кошмар. Это было воспоминание. Смутное, вырванное из глубин памяти, которую разъедала болезнь. Владлен. Юрий Уваров. Аделя. И её собственное детское лицо в отражении. Кусочки мозаики, которая не складывалась, но от которой стыла кровь.

***

Душевая была наполнена паром и едким запахом дешёвого геля для душа. Ирина, закутанная в полотенце, стёрла ладонью запотевшее зеркало. В проступившем отражении тут же возникла Даша Старкова. Их взгляды встретились на секунду в мокром стекле — два острых осколка. Даша сглотнула и отошла к соседней раковине, делая вид, что внимательно разглядывает свой маникюр. Ирина медленно накинула полотенце на плечи, взяла тюбик с кремом. Тишина между ними была густой, тяжёлой, как смола. — Мы с тобой вчера так и не встретились, — сказала Ирина, не глядя на подругу. Её голос прозвучал в кафельной пустоте гулко и отчуждённо, будто чужой. Даша вздрогнула, как от щелчка. — Да, вчера… было не до разговоров. В её голосе виноватость смешалась с усталым раздражением. В глазах мелькнула тень — отблеск вчерашнего кошмара: подземелье, детские лица, застывшие в ужасе, и холодная, липкая кровь Савельича. Ирина повернулась к ней. В её движении не было резкости, только холодная, выверенная медлительность. — Даш, скажи честно. Ты любишь Макса? Или просто мстишь мне за что-то? Даша замерла. Её пальцы сжали край раковины так, что костяшки побелели. — Ира, я… просто… — она замялась, и эта её привычная, мямлящая нерешительность вдруг взбесила Ирину пуще всего. — Что просто? — голос Ирины упал до опасного, шипящего шёпота. — Говори нормально. Хватит мямлить. Я терпеть не могу эту игру в невинность. Даша отвернулась. Видно было, как она кусает губу, собираясь с мыслями, с силой. Наконец, она выдохнула, и слова посыпались, срываясь: — Хорошо. Ты права. Я… люблю Максима. Ещё с тех пор, как вы с ним стали встречаться. Сначала это было просто… ну, симпатия. Потом ты заболела, ты отдалилась, у вас начались ссоры… — А Игорь? — Ирина улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме ледяной, отточенной колкости. — Разве он тебе не помог заглушить твою… душевную боль? На время? — Поначалу да! — вспыхнула Даша, и в её глазах блеснули слезы — от злости или от стыда, Ира не поняла. — С Игорем было просто! Он не требовал ничего! Я даже перестала думать о Максе, честно! Но потом… когда Лера сказала, что застукала вас с ним вместе в новогоднюю ночь… у меня внутри всё перевернулось. Такая злость, такая ревность, что я… — Снова влюбилась, — констатировала Ирина, и в её голосе прозвучала усталая, окончательная ясность. Как будто она ставила диагноз по учебнику. Болезнь: инфантилизм. Лекарства нет. — Ира, прости! — Даша сделала шаг к ей, но Ирина отступила, будто от заразной. — Я просто… У вас же с ним всё разваливалось! И он был такой несчастный, и… — И ты решила, что это идеальный шанс поцеловаться у меня на глазах? В библиотеке? Прямо у полки с архивами по истории «Логоса»? — Ирина тихо, беззвучно рассмеялась. Звук был сухим, как треск ломающейся кости. Она оперлась о мокрую кафельную стену, чувствуя, как слабость подкашивает ноги, но не позволяя себе дрогнуть. — Какая же ты умничка, Дашуль. Просто молодец. Пока я в больнице боролась не просто за отношения, а за жизнь, пока я тут чуть не задохнулась от их «случайного» газа… ты обжималась с моим парнем? Утешала его? — Ир… — в голосе Даши послышалась мольба, слабая, беспомощная. Но Ирина перебила её с ледяной, отточенной насмешкой: — Слушай, а Макс в курсе, что ты, оказывается, ещё и с Авдеевым обжимаешься? А? Или это уже следующий этап терапии?» Это был удар точно в незащищённое место. Даша побледнела, глаза её расширились от шока, а потом мгновенно наполнились влагой. Она опустила голову, и всё её напускное противостояние, вся поза разом сдулись, обнажив жалкое, трусливое нутро. — Вот оно как, — протянула Ирина, окидывая её оценивающим, почти лабораторным взглядом. — Значит, ни одного, так двух. Где ж ты раньше была, когда Макс был свободен и тебе не нужно было ничего воровать? Ответом было только тяжёлое, прерывистое дыхание Даши, больше похожее на рыдания. — Понятно, — бросила Ирина. Её движение было резким, отточенным. Она вышла из душевой, и дверь захлопнулась за ней с таким оглушительным, финальным грохотом, что эхо прокатилось по всему кафельному пространству. Даша осталась стоять одна, глядя на своё бледное, искажённое стыдом и самобичеванием отражение в мокром, расплывчатом зеркале.

***

Завтрак в столовой проходил в режиме немого, чёрно-белого кино. Сыщики собрались за своим длинным столом. Не хватало Андрея, Игоря и Макса — отсутствие, которое висело в воздухе отдельной, мрачной нотой. Те, кто пришли, молча ковырялись в тарелках с овсянкой, избегая взглядов друг друга, словно боялись увидеть в них отражение собственного ужаса. Воздух был густым, насыщенным невысказанным. Вчерашние картины — бурые пятна крови на камне, слепящий свет фонариков в кромешной тьме склепа, неестественно вывернутое тело Ивана Савельича — стояли перед внутренним взором ярче, чем тусклая реальность столовой. Ирина протерла ладонью лоб, пытаясь стереть навязчивую галлюцинацию. Ей снова померещились алые, ещё влажные разводы на серой стене. Она зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох, чувствуя, как подкатывает тошнота. Когда открыла глаза, мир вернулся в норму: светлый, шумный зал, сонное гудение голосов, приторный запах компота. Она нащупала стакан с молоком, сделала несколько мелких, почти птичьих глотков, пытаясь смыть комок, вставший в горле. — Господи… у меня эта картина до сих пор перед глазами, — тихо, как во сне, проговорила Лера, потирая виски кончиками пальцев. Она выглядела постаревшей на десять лет. — Я… я будто всё ещё там. В темноте. И эта кровь… — Угу, — безжизненно, на одном выдохе, откликнулась Дарья. Она сидела, сгорбившись, уставившись в свою тарелку. — Я из-за этого до утра не могла уснуть. В голове эти сцены прокручиваются, как заевшая плёнка… кровь… Иван Савельич… За что? — До сих пор не верится, что его убили, — едва слышно, шёпотом, полным детского недоумения, прошептала Вика. Её глаза мгновенно наполнились влагой, огромные, беспомощные. Сидевший рядом Артём Калинин, не говоря ни слова, молча обнял её за плечи, притянул к себе. Она слабо, по-детски уткнулась лицом в его куртку, и её плечи дёрнулись один раз. Он просто держал её, глядя в пространство пустым, усталым взглядом. Ирина наблюдала за этим краем глаза. Внутри не шевельнулось ни капли тепла, сочувствия или жалости. Только старая, знакомая, чёрная как смола злоба, тяжелая и вязкая. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Даше. Та сидела, уставившись в свою тарелку, и они обменялись парой коротких, острых, как отравленные иглы, взглядов. В этом молчаливом диалоге не было места примирению. Внезапно тишину разорвал топот ног и сдавленное дыхание. К столу, запыхавшись, подбежали парни. Макс, не глядя ни на кого, грубо втиснулся на стул между Ириной и Дашей, создав физический барьер. За ним, мрачные и сосредоточенные, присели Андрей и Игорь. На лицах у всех троих было странное, лихорадочное напряжение — не от пробежки, а от найденного. — Ребят, у нас новость, — с ходу, без предисловий, выпалил Андрей, размахивая потрёпанной, пожелтевшей газетой, свёрнутой в трубку. — Какая? — Ирина опустила ложку. В её голосе прозвучала усталая, почти автоматическая насмешка. — Сокровища Графа Щербатова нашли? Или, может, инструкцию по выживанию в этом сумасшедшем доме? — Нет, — скрипнул зубами Макс, его взгляд, тёмный и колючий, упёрся в скатерть. — Просто интересную газетёнку откопали. Совсем старую. — Помните, Виктор говорил, что в лесу нашли труп? Без документов, но с намёком, что это может быть Птицын Олег? — перевёл дух Андрей, обводя всех быстрым, серьёзным взглядом. — Ну? — непонимающе подняла бровь Дарья, отрываясь от своей тарелки. — Этот труп, — Макс сделал театральную, горькую паузу, — и есть Олег Птицын. Тот самый, который исчез. Подтверждено. Официально. На стол опустилась тишина, густая, абсолютная, как вакуум. Шок, холодный и липкий, волной прокатился по лицам, замораживая выражения. — Вы хотите сказать… — первой, с трудом проталкивая слова сквозь онемение, выдавила Вика, — нам тогда не соврали? И в лесу действительно был Птицын? Настоящий? — А я говорила, доверять ему нельзя, — тут же, почти машинально, словно заученную мантру, произнесла Ирина, сложив руки на груди, отказываясь на спинку стула. Её слова прозвучали не как злорадное «я же говорила», а как холодный, неопровержимый, приговорный факт. Ещё одно железное доказательство в бесконечную копилку всеобщего, тотального предательства. — Ни одному слову. Ни одному. — Получается, нас с самого начала дурили, — с горькой, опустошающей безнадёжностью заключил Павленко. Он потер лицо ладонями. — Водили за нос, как последних лохов. Классно начали расследование. Просто блеск. Ирина резко, со скрипом отодвинула стул. Звук ножек по кафельному полу прозвучал в тишине оглушительно громко, как выстрел. — Поскорее бы его уже закончить. Надоело уже всё. Она не смотрела ни на кого. Ей было физически противно это всё — и подземелья, и Савельев, и Птицын, и эти наивные, детские игры в сыщиков, когда каждый новый шаг вёл не к разгадке, а в новую, более глубокую ловушку. Ей нужно было одно — тишина. Настоящая, гробовая, в которой можно было бы наконец услышать собственные мысли и тот тихий, неумолимый метроном, что отсчитывал секунды у неё в голове. Протасов, сидевший напротив, уже было приподнялся, инстинктивно движимый желанием пойти за ней, не оставить одну. Но Макс, не глядя, резким, точным движением опустил тяжёлую руку ему на запястье, намертво пригвоздив к столу. — Я сам, — коротко, без интонаций, бросил Морозов. — Пора бы уже поговорить. Нормально. Игорь замер, напряжение пробежало по его скулам. Он посмотрел на Макса, потом на удаляющуюся спину Ирины, и что-то в нём сдалось. Он медленно, с трудом кивнул и опустился на стул. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, проводил Ирину до самого выхода. В нём читалось не упрёк, а странное, новое понимание и какая-то обречённая решимость.

***

Сладкий, приторный запах роз в душевой висел в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Он пропитал влажные кафельные стены, смешался с запахом старой плесени в швах и едким химическим ароматом дешёвого геля для душа. Для Иры этот запах теперь стал синонимом предательства — сладкой, гнилостной маскировкой чего-то невыразимо грязного. Она сидела на ледяном кафеле пола, спиной прижавшись к раскалённой, почти болезненно горячей батарее. Контраст температур будто прожигал её насквозь: спина пылала, а пятки и босые ступни, прижатые к плитке, коченели от холода. Но это были лишь внешние ощущения. Внутри же бушевала совершенно иная дрожь — тонкая, высокочастотная, исходившая из самого центра грудной клетки, откуда-то из-под рёбер. Это была не просто ярость. Это было полное, тотальное крушение мира. Все правила, все договорённости, вся хрупкая конструкция доверия и ожиданий рухнули, обнажив голый, уродливый бетон реальности. И на этом бетоне теперь сидела она, маленькая и беспомощная, пытаясь осмыслить масштаб разрушения. Шаги за дверью заставили её внутренне сжаться. Они не были быстрыми или решительными. Это были шаги человека, который идёт на эшафот — тяжёлые, волочащиеся, с едва уловимыми паузами, будто он надеялся, что она выйдет первой и избавит его от этой необходимости. Скрип ручки прозвучал оглушительно громко в тишине раннего утра. Дверь отворилась, впустив сначала полоску света из коридора, а затем — его фигуру. Максим замер на пороге, заполнив собой весь проём. Он не решался переступить порог этого места, которое ещё вчера было их тайной крепостью, а сегодня превратилось в камеру для допроса и казни. Его лицо, освещённое косым светом из окна, было серым, землистым. Под глазами — глубокие, фиолетовые тени бессонницы, губы — сухие, потрескавшиеся. — Ир… — это было не имя, а стон. Звук, выдавленный из пересохшего горла, хриплый и полный такой немой мольбы, что у Иры на мгновение сжалось сердце. Старый, глупый рефлекс. — Закрой дверь, — её собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всех обертонов. Он был как лезвие, очищенное от всего, кроме режущей кромки. — Или ты хочешь, чтобы наш последний разговор стал достоянием общественности? Ещё одной пикантной историей для общего пользования? Чтобы все обсуждали, как Морозов оправдывался перед Поляковой? Он вздрогнул, словно её слова были пощёчиной. Механически, почти не глядя, он толкнул дверь, и та захлопнулась с глухим, финальным стуком. Звук эхом отдался в кафельной пустоте. Он прислонился к двери спиной, ища опору, и она увидела, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. — Это… — он сглотнул, заставив себя говорить. — Это был один раз. Один. Она… она сама набросилась. Я был не в себе. После всего этого ада с отцом, после показаний, после… после того как ты… — Он не смог договорить. — После того как ты стала чужой. — Один раз в библиотеке, — Ирина медленно, с преувеличенной, почти театральной вдумчивостью произнесла эти слова. Она подняла голову и наконец посмотрела на него. Её взгляд был лишён слёз — глаза казались сухими, горящими, как два куска тлеющего угля в пепельно-бледном лице. В них не было ни ярости, ни обиды. Только холодная, отполированная до зеркального блеска поверхность абсолютного презрения. — Пока я лежала в больничной палате и пыталась понять, откуда у шестнадцатилетней девушки берутся головные боли, от которых темнеет в глазах, и результаты анализов, заставляющие врачей перешёптываться… ты находил утешение. В объятиях. Моей. Лучшей. Подруги. Какое красивое, лиричное совпадение, правда? Практичное. И окончательно мерзкое. — Ты ничего не понимаешь! — голос его сорвался с того самого детского, надтреснутого крика, который когда-то мог растрогать её, а теперь лишь взывал к раздражению. — Ты исчезла! Ты просто… испарилась! Ты стала какой-то призрачной, бледной тенью, которая смотрит сквозь меня, сквозь стены, будто мы все уже не настоящие! Я не знал, что думать! Мне было… страшно! Мне было одиноко! — Последнее слово вырвалось у него с такой недетской, искренней болью, что на секунду воздух в душевой содрогнулся. — И твой страх, твоё одиночество логично привели тебя прямиком в постель к Даше? — Она медленно, не спеша, поднялась с пола. Её движения были плавными, почти сонными, лишёнными резкости. Но в этой медлительности была смертельная угроза, как в плавном развороте хищника, уже знающего, что добыча загнана в угол. — Какой изящный умственный трюк, Макс. Прямо научный метод, достойный этого места: наблюдение (девушка ведёт себя странно), гипотеза (она меня разлюбила/сходит с ума/завела другого), эксперимент (переспать с её ближайшей подругой), и вывод… А какой вывод? Что я теперь должна простить, потому что тебе было страшно и одиноко? Это твоё оправдание? Каждое её слово било без промаха, попадая в самые незащищённые, стыдливые уголки его души. Он побледнел ещё больше, краска стыда залила его щёки, а потом так же быстро отхлынула, оставив лицо землисто-серым. В его глазах метались демоны — стыд, ярость на себя, на неё, на весь мир, и эта всепоглощающая, детская растерянность человека, который впервые столкнулся с последствиями, которые не может отменить силой или словами. Его дыхание стало частым, поверхностным. — Заткнись! Просто… заткнись, ради всего святого! — это был уже не крик, а хриплый, полный безвыходной агонии рёв. Звук, рвущийся из самой глотки. И тогда он набросился. Не для того, чтобы ударить. Для того, чтобы захватить, заставить замолчать, стереть этот ледяной, неумолимый голос, вернуть всё как было. Его движение было резким, необдуманным, чисто инстинктивным. Он шагнул вперёд, сжимая её плечи пальцами, которые впивались в кожу почти болезненно. Его губы грубо, с отчаянной силой нашли её губы. Это не был поцелуй. Это была атака. Попытка силой, физически, доказать что-то — себе, ей, вселенной. В этом прикосновении была вся его невысказанная ярость на отца, который ломал его жизнь, на школу, которая оказалась ловушкой, на себя самого — слабого, растерянного, и эта слепая, отчаянная надежда, что тело помнит то, что забыли слова и чувства. Его руки обхватили её, одна впилась в её спину, прижимая к себе так, что рёбрам стало больно, другая запуталась в её влажных волосах. Его дыхание было горячим, прерывистым, пахнущим мятной жвачкой и страхом. Он пытался найти в ней отклик — знакомый вздох, податливость, тепло. И на одну опасную, предательскую секунду её тело отозвалось. Не разумом, а памятью мышц, клеточной памятью о другой жизни, о другом Максе, о другом себе. Мускулы спины дрогнули, готовые расслабиться, губы под его напором чуть ослабели… Это была доля секунды, но её хватило, чтобы он это почувствовал, и в его поцелуе вспыхнула новая, жадная надежда. И тогда сработал внутренний предохранитель. Резкий, ясный, как удар ножом. Это не любовь. Это паника загнанного зверя. Это не желание. Это попытка заткнуть тебе рот самым примитивным из известных ему способов. Это оскорбление, завёрнутое в фантик страсти. Ты — не утешение. Ты — живое напоминание о его вине, и он пытается тебя стереть. И Ирина не стала его отталкивать. Она замерла. Совершенно. Её тело стало неподвижным, холодным и невероятно тяжёлым в его объятиях, как глыба льда, внезапно выросшая посреди комнаты. Её губы под его губами снова сжались, стали твёрдыми, безжизненными, как два куска мрамора. Её руки не обняли его, не оттолкнули — они просто висели вдоль тела, ладонями наружу. Её глаза, широко открытые, смотрели не на него, а сквозь него, фиксируясь на какой-то трещинке в кафеле на стене позади него. Она просто перестала присутствовать в этом поцелуе. Она аннулировала его своим полным, тотальным, леденящим отсутствием. Она была здесь физически, но её не было. Это был не отпор, а исчезновение. Макс почувствовал эту ледяную пустоту. Сначала как отсутствие ответа, потом как холод, исходящий от её кожи, и наконец — как всепоглощающую, ужасающую пустоту, в которую он целует воздух. Он отпрянул, как от удара током. Отшатнулся на два шага назад, глядя на неё с выражением шока, замешательства и зарождающегося ужаса на лице. Его губы были влажными, он тяжело дышал, а в глазах стояла совершенная, недетская растерянность. Он пытался что-то вернуть силой, а вместо этого уничтожил последние, призрачные остатки. — Всё, — тихо сказала она. Голос её был спокойным, усталым и обладал чудовищной, неоспоримой окончательностью звука падающей гильотины. — Ты только что сам поставил финальную точку. Сам. Этим. Желаю тебе счастья с Дашей. Искренне. Кажется, вы идеально подходите друг другу. Вы оба прекрасно умеете находить себе красивые, сложные оправдания для очень простых, очень грязных поступков. Она не стала ждать ответа. Медленно, с королевским, ледяным достоинством, она обошла его застывшую фигуру, вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Не хлопнула. Не захлопнула. Прикрыла с тихим, аккуратным, механическим щелчком замка. Звук был таким же окончательным, как щелчок затвора фотокамеры, фиксирующей смерть. Макс остался один в центре кафельной пустыни, в густом, удушливом запахе роз, собственного пота и стыда. Он медленно, как в замедленной съёмке, сполз по гладкой поверхности двери на холодный пол. Колени подкосились. Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы. Его губы, ещё секунду назад жадно искавшие её, теперь горели — но не от страсти, а от жгучего, химического ожога её абсолютного, ледяного неприятия. Поцелуй, который в его детском, наивном сценарии должен был всё исправить, стереть, воскресить, стал жирной, чёрной печатью на конце. А её холод — тише любого крика, страшнее любой ненависти, неумолимее любой ярости — прожигал в его душе огромную, зияющую дыру. И в эту дыру теперь задувал лишь пронизывающий, зимний ветер полной, окончательной пустоты. Всё, что было между ними, умерло. И последним, что он почувствовал, был не её гнев, а её полное, абсолютное безразличие. Это было страшнее смерти.

***

Она ходила по коридорам, и каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Мысли о газовой атаке, о больнице, о Саше сплетались в тугой, болезненный узел. Стоит ли лезть дальше? У неё остался только отец... Хотя... Теперь ещё брат с сестрой, о существовании которых она даже не подозревала. Но скоро всё изменится. Не только для неё. Для всех. Этой мыслью, холодной и тяжёлой, как гиря, она прожила последние пятнадцать минут бесцельного блуждания. В конце коридора она увидела сцену: к парадному входу подкатила чёрная иномарка, из которой вышел Пётр Алексеевич Морозов. Максим, увидев отца, скривился, будто почувствовал дурной запах, но медленно поплёлся ему навстречу. В этот же момент из своего кабинета вышел Виктор Николаевич. Его взгляд скользнул по фигуре Морозова-старшего с едва заметным, профессиональным презрением, а затем нашёл Иру. Он помахал ей рукой, приглашая зайти. — Ты хотел что-то? — спросила она, переступая порог. Голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Да, Ир. Я надеюсь, ты не забыла, что сегодня бал? — спросил Виктор, но улыбка не дотянулась до глаз. Он внимательно, слишком внимательно разглядывал её лицо. — Как можно забыть главное светское событие «Логоса»? — в её тоне прозвучала лёгкая, вымученная ирония. — Помню. А что? — У меня для тебя кое-что есть. — Он открыл ящик стола и достал небольшую синюю бархатную коробочку. Ира взяла её. Внутри, на чёрном бархате, лежали изящные золотые серёжки с крошечными рубинами и тонкая цепочка с таким же рубиновым подвеском. Драгоценности были тёплыми от времени. — Пап... Спасибо... Это невероятно красиво, — она не сдерживала улыбку, и на секунду это было по-настоящему. — Нравится? — в его голосе зазвучала надежда. — Нравится ли? Да я слов нет... Спасибо. — Знаешь, в чём их ценность? — Ира отрицательно качнула головой. — Когда-то очень давно, твой дедушка — Николай Владимирович, проводил операцию у одной девушки. У неё был инсульт, но твой дед всё же боролся за неё, зная, что возможен летальный исход. — И что?... — К сожалению, девушка умерла. Как оказалось позже, это была дочь его старого друга, которого он не видел много лет. И вот, когда настал момент сказать, что пациентка скончалась, друг твоего дедушки не стал обвинять его в случившемся, а просто тихо протянул этот набор. Он хотел, чтобы эти вещи достались тому, чьё сердце всегда горит теплом и мужеством. — Звучит, как в известном фильме. — мрачно проговорила Ирина, прикрывая коробку. — Да... Отец передал эту коробку мне, как в завещание, чтобы я после подарил её тебе. Вот этот день настал. — он обнял её, и она на миг прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах. В этот момент она чувствовала себя самой ужасной предательницей на свете. Прозвенел звонок. — Ну вот, пора, — сказал Виктор, отпуская её. — Ещё раз спасибо, пап. Это... очень важно. На биологии её ждала первая стычка. Она опоздала на секунду, и единственное свободное место было за партой, которую уже занимал Максим. Он сидел, откровенно растопырив локти, всем видом показывая, что места нет. Ира, не моргнув глазом, резко дернула стул соседа — Игоря Протасова. — Подвинься, Протасов. Места хватит. — Игорь, удивлённо подняв бровь, молча отодвинулся. Максим бросил на неё колючий взгляд, полный немого обвинения. Сама оборвала, сама теперь ищи где сесть. Ира села, демонстративно отвернувшись к окну. Её плечо почти касалось плеча Игоря. От него пахло холодным воздухом и чем-то металлическим — может, ключами. Этот запах почему-то не раздражал. — Авдеев, вас директор ждёт, — объявил Вайтевич. — Калинин, вам тоже — родители звонили. Когда Леру вызвали к доске из-за телефона, в классе повисло нервное напряжение. Ира видела, как взгляд Макса следил за Дашей с болезненной привязанностью, а затем, когда та положила на стол явно чужой аппарат, в его глазах мелькнуло понимание и новая волна злости — теперь уже на всех. Позже, в коридоре после урока, их пути снова пересеклись. — Устраиваешься поудобнее? — бросил он ей вслед, когда она проходила мимо в компании Вики и Леры. — Стараюсь, — не оборачиваясь, парировала Ира. — Свободное место всегда ценнее занятого ненадёжными людьми. Лера тихо взяла её под руку, пытаясь увести, а Вика бросила на Макса умоляющий взгляд: «Хватит». Он фыркнул и зашагал прочь. Сцена с телефоном и удушьем разыгралась на лестнице. Услышав, как Макс кричит в трубку на отца, Ира не выдержала. Её вмешательство было взрывом накопленной ярости. — Что ты лезешь?! — его крик был полон животной злобы. Его пальцы впились ей в шею, прижимая к стене. В глазах стоял туман неконтролируемой ярости. — Отпусти её! — громовой голос Виктора Николаевича прозвучал, как удар хлыста. Макс отпрянул, будто его ошпарили. — Она... ей стало плохо, — выдавил он, запинаясь. — Да, пап... голова закружилась, — быстро подхватила Ира, потирая шею. — Максим просто... помог не упасть. Виктор смотрел на неё с таким глубоким, пронизывающим сомнением, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Он подошёл ближе, понизив голос. — Ира, это последствия? После больницы, после газа? Говори честно. Сейчас вызову врача, полностью обследуем. Я не могу это игнорировать. В его глазах читался не просто родительский страх, а профессиональная тревога директора, который знает, что в его школе травят учеников. — Нет, пап, всё в порядке! Честно! — она заставила себя улыбнуться, чувствуя, как эта улыбка трещит по швам. — Просто накричали, испугалась. Всё прошло. Мне пора на урок. Она почти бегом поднялась по лестнице, оставив его стоять с немым вопросом и растущей тревогой. Вечером, когда конверты с уликами были наконец готовы и переданы почтальону, в холле воцарилась эйфория. Все смеялись, обнимались, чувствуя себя победителями. Максим, пытаясь сохранить лицо, обнял Дашу. Взгляд Ирину метнулся по залу, выискивая единственное знакомое, которое не вызывало тошноты. Игорь стоял у колонны, наблюдая за всеобщим ликованием с привычным скептицизмом. В его позе читалась усталость. Ира подошла к нему. Шум вокруг будто стих. Она видела, как на неё смотрит Макс, как замирает его фальшивая улыбка. — Протасов, — сказала она тихо, но чётко. Он повернул голову, вопросительно подняв бровь. Ира встала на цыпочки и быстрым, почти нерешительным движением прикоснулась губами к его щеке. Это был не поцелуй, а скорее метка. Жест. Вызов, брошенный через весь зал. — Прости, — прошептала она ему на ухо, отстраняясь. В его глазах мелькнуло непонимание, затем — мгновенная оценка ситуации. Он увидел взгляд Макса, полный ярости и боли, увидел её бледное, напряжённое лицо. Он не улыбнулся. Не обнял. Он просто медленно, без всякой эмоции, провёл большим пальцем по той точке на щеке, которой коснулись её губы, будто стирая след. Потом кивнул. Один раз. Коротко и ясно. Понял. Не надо объяснений.

***

Телефон Иры вибрировал в кармане, не звонком, а серией коротких, точных толчков — как азбука Морзе. Она посмотрела на экран: «Пора. К.» Уголок её рта дрогнул. Не улыбка, а скорее принятие вызова. Маска уставшей, язвительной школьницы сползла с её лица, будто её стёрли влажной тряпкой. В зеркале в коридоре она поймала отражение своих глаз — в них появилась та самая стальная ясность, которую давала только работа. Кухня была пуста. Она вошла бесшумно, как тень, и, оглядевшись, ловко вспрыгнула на чистый кухонный стол, свесив ноги. Её движения были раскованными, почти вызывающими — полная противоположность её обычной сдержанной походке. Она взяла из деревянной миски ярко-красное яблоко, подбросила его в воздухе и поймала одной рукой. Звук был громким в тишине. Заскрипела дверь в подсобку. Вошёл Володя Соколов, огромный, в заляпанном мукой фартуке. Увидев её, он сначала удивлённо поднял брови, а потом широко ухмыльнулся. — Опа! — раздался его бархатный, чуть хриплый бас. — Гостья в рабочее время. Проголодалась? Или уроки делать негде? Он привык видеть её в столовой — тихую, бледную, отодвинутую от всех. А тут — девчонка, развалившаяся на его столе, как у себя дома. Ира повернула к нему голову, всё ещё подбрасывая яблоко. На её лице расцвела игривая, наглая улыбка, которую она никогда не позволяла себе при других. Глаза смеялись. — Голод — не тётка, Соколов, — парировала она, копируя его вальяжный тон. — А атмосфера у тебя тут… уютная. Прямо тянет на откровенность. Володя снял фартук, прислонился к притолоке, скрестив руки на мощной груди. Шутил, играл в свою игру. — Откровенность — дело хорошее. Только вот люди, которые по ночам на кухнях откровенничают, обычно потом долго моют посуду. Это у нас такая традиция. Ира перестала подбрасывать яблоко. Она закатила его по предплечью, как жонглёр, и снова поймала. Её взгляд стал пристальным, оценивающим, теряя налёт детской игры. — Соколов, — произнесла она уже другим, низким и деловым голосом. — Ты душнила. Информация застревает в тебе, как кость в горле. От Князя, случайно, вестей не было? На лице Володи, словно по волшебству, исчезла всякая тень улыбки. Тёплые морщинки у глаз разгладились, взгляд стал острым, быстрым — взглядом не повара, а профессионала, который только что получил кодовую фразу. Он молча, не отрывая глаз от неё, потянулся к выключателю и щёлкнул им, гася основную люстру. Остался гореть только свет над раковиной, выхватывая из полумрака их лица. — Ах вот как, — тихо протянул он, и в его голосе не осталось ни капли панибратства. — Значит, ты и есть тот самый «молодой детектив». Борис Константинович предупреждал, что связной будет… нестандартный. Ира широко, почти дерзко ухмыльнулась. Её зубы блеснули в полутьме. Она поднесла яблоко ко рту и громко, с хрустом откусила большой сочный кусок. Сок брызнул ей на подбородок, она не стала его вытирать. — Стандарты — для школьных сочинений, Володя. Мы-то с тобой пишем другую историю. Так что? Какие указания? Володя кивнул, делая шаг вперёд. Разговор пошёл начистоту.

***

Они шли без фонарей, ориентируясь по карте в памяти Иры и слабым отблескам на снегу. Ира была одета не по-школьному: тёмные, плотные джинсы, тяжёлые походные ботинки, длинная чёрная кожаная куртка, под которой угадывался тёплый свитер. На поясе — не игрушка, а настоящий, тяжёлый «Макаров» в кобуре — оружие, которое Князь выдал ей «на крайний случай» после истории с газом. Володя шёл сзади, его грузная фигура растворялась в темноте, но его присутствие было осязаемым, как стена. После разговора на кухне, они решили, что нужно попробовать найти что-то в лесу. Например, вход в подземелье. — Так, значит, по твоим детским чертежам, вход должен быть у старой корчаги, — вполголоса ворчал Володя, но ворчал беззлобно, почти с одобрением. — Это не детские чертежи, — огрызнулась Ира, её дыхание вырывалось белыми клубами. — Это анализ схем вентиляции 78-го года и сопоставление с картой усадьбы Щербатова. Если пожар был прикрытием, то… — Ладно, ладно, академик, — он хмыкнул. — Смотри под ноги, а не в небо. Тут корней хватит. Они шутили, их тихий перешёпот казался единственным живым звуком в этом царстве смерти. Эта совместная работа, это опасное дело странным образом бодрило Иру, заставляя забыть о боли в висках. И вдруг… её будто окатили ледяной водой. Веселье исчезло в мгновение ока. По спине пробежал леденящий холод, не от мороза — от внезапного, животного чувства опасности. Это было, будто сквозь неё прошёл невидимый, ледяной призрак, оставив после себя вакуум ужаса. Она резко замерла. — Володя… — прошептала она, но голос сорвался. Инстинктивно, не отдавая себе отчёта, она сделала несколько шагов в сторону от спутника, глубже в чащу, к большой замшелой ели. Сердце колотилось где-то в горле. — Ира? — позвал её сзади обеспокоенный голос Соколова. Она не ответила. Она смотрела вперёд. И увидела. Под елкой, прислонившись спиной к стволу, сидел Артём Калинин. Он был в той же светлой куртке, в которой его видели в последний раз. На голове — наушники. Лицо было бледным, но живым. Он смотрел прямо на неё пустым, невидящим взглядом. Шок парализовал её на секунду. Потом хлынула волна дикого, неконтролируемого возмущения. — Калинин?! — её крик разорвал лесную тишину, прозвучав дико и неестественно громко. — Ты обалдел?! Что ты здесь делаешь?! Ты… Она замолчала. Артём не шелохнулся. Не моргнул. Не среагировал на её крик. Он просто сидел, будто застывшая кукла. По её спине снова пробежали мурашки, на этот раз от страха, переходящего в суеверный ужас. Она медленно, шаг за шагом, приблизилась, нахмурившись. — Артём? — её голос стал тихим, неуверенным. — Ты… ты в порядке? Она заглянула ему за спину, ожидая увидеть бутылку или что-то ещё. И в этот момент сзади раздался окрик Володи: — Полякова! Где ты, чёрт возьми? Она обернулась, отмахнувшись в его сторону рукой: — Я здесь! Смотри! И когда она снова повернулась к дереву… его не было. На снегу, где только что сидел Артём, не было ни вмятин, ни следов. Только гладкая, нетронутая белая пелена и мохнатые лапы ели. У неё перехватило дыхание. Она замерла, не в силах пошевелиться, оглядываясь вокруг дикими глазами. — Его… он... Только что здесь был… Володя подошёл к ней, грубо схватив за плечо. — О чём ты? — Артём! — выдохнула она. — Он сидел тут! Смотрел на меня! Володя посмотрел на нетронутый снег, потом на её искажённое страхом лицо. В его глазах не было недоверия — только тревога. Он молча достал из-под куртки мощный фонарь и направил луч под дерево, в сторону, куда смотрела Ира. Луч света выхватил из темноты не фигуру Артёма. Он выхватил ногу. Ботинок, знакомый ботинок, торчащий из-за другого, большего дерева в трёх метрах. А потом — отблеск на молнии куртки. Володя резко задержал дыхание. Они подошли. Медленно. Ира шла, как во сне, ноги были ватными. За деревом висело тело Артёма Калинина. Он был неестественно скрючен, лицо полуприкрыто инеем, кожа отливала восковым синеватым светом в луче фонаря. Это уже был не призрак. Это был труп. И он висел здесь, на одинокой ветке ели. Володя тут же оттащил её назад, заслонив собой от вида. — Всё. Всё, пошли. Быстро. — Нет… — прошептала Ира, глядя на тело сквозь его плечо. Глаза её расширились, в них плеснуло осознание. — Нет, нет, нет… Это я… Я виновата… Я видела его, я могла… Этого не может быть… Он же только что… Её голос сорвался на истерическую дрожь. Володя, не церемонясь, схватил её под руку, почти потащил прочь, прижимая к себе и заглушая её бормотание. — Тише. Молчи. Ничего ты не видела тогда. Это шок. Молчи и иди. Они скрылись в темноте леса, оставив за собой тишину, мёртвое тело и страшную тайну, которая для Иры теперь имела двойное дно: ужас находки и леденящий душу ужас того «призрака», что она видела за минуту до этого.