Глава 4. Ночь на грани

      Они шатаются по ночному Иркутску, после мучительного дня – выпускного. Город будто умер, фонари мигают. Улицы пустые, и в этом есть что-то притягательное: будто город принадлежит только им.       Артём идёт позади, пинает пустую банку и кидает взгляды на её спину, будто следит за каждым движением. — Ты, кстати, идёшь как пенсионер, — она резко оборачивается. — А ты выглядишь, как психопатка, — отвечает он и усмехается. – Чья бы корова мычала, – Волкова тоже не промох, с самонадеянной улыбкой.       Они поднимаются на крышу девятиэтажки. Асфальт остался далеко внизу, город блестит огнями, и всё вокруг кажется чуть нереальным, как в фильме, где они — главные герои, которым можно всё.       Ника ложится на край крыши, закинув руки за голову, будто ей плевать на высоту. Артём садится рядом, и в этот момент из окна где-то ниже раздаётся злой голос: — Слазьте, долбоёбы! Упадёте — я потом отмывать вас не буду!       Артём не выдерживает, наклоняется и орёт вниз: — Хотите, я вам жопу покажу?!       Ника заливается смехом так, что у неё сводит живот, она хватается за воздух и, не заметив, чуть не соскальзывает вниз. Сердце замирает — и тут Артём резко хватает её за руку. Держит крепко. — Ты ебанутая, — шипит он. — Это ты меня рассмешил! — пытается оправдаться она.       Она чувствует его ладонь на своей руке — горячую, крепкую, слишком уверенную. И вдруг становится неловко, даже страшно. — Отпусти меня, — тихо говорит она.       Артём медленно разжимает пальцы. Делает это с видом, будто отпускает не руку, а что-то куда важнее.       Между ними повисает тишина. Внизу ещё что-то орёт бабка. Ника смотрит на него — и впервые за вечер не смеётся. — Пошли, — резко говорит он. — Куда? — Ко мне.       Они припёрлись к нему около восьми. В подъезде воняло кошками и старым клеем.       Когда Ника зашла, он уже стягивал с себя белую рубашку, пропахшую потом и дешёвым дезиком. Под ней оказалось худое тело, но оно притягивало сильнее любого качка. Не мускулы — сухие линии. Длинные руки, жилы на запястьях, тонкая шея, ключицы...       Она застыла. Он поймал её взгляд. Улыбнулся криво, так что клыки сверкнули, и снова выглядел как опасный придурок. – Держи, – он кинул ей свои треники и футболку «Nirvana» с дыркой на плече. – Ты же не будешь ходить в этом балахоне до завтра? – Спасибо, – она взяла. Уже собиралась переодеться, но он, проходя мимо, дёрнул её лифчик сзади. Засмеялся. – Сука! – она едва не вмазала ему локтём.       Артём выскочил за дверь, прижал её снаружи: – Ну всё, ты тут, как в клетке, Волкова.       Она материлась так, что бабка из соседней квартиры врубила «Славянку» погромче.       Когда всё же вылезла в его одежде, то выглядела как будто её проглотил сам Ануфриев: футболка висела, как ночнушка, а шорты сползали так, что приходилось держать рукой.       В девять пришёл Никита. Худой, в майке с жирными пятнами, волосы блестят, будто он моет их подсолнечным маслом. Воняло от него жутко, да и ощущение, что он употреблял, потому что иногда дëргался.       Однажды Таша и Ника сидели в гостях у первой. Она всегда была двинутой.       «Кокаин будешь?», – спокойно, без особого энтузиазма спрашивает Таша, так, будто это нормально.       «Ты чё, не нормальная?», – Ника слегка опешила, когда подруга и вправду достала пакетик белого порошка. – «Теперь ясно, почему ты постоянно как в облаках витаешь», – девушка усмехается, – «Дура», – нежно улыбается и выкидывает эту дрянь подальше.       «Сожгу эту хуйню. Самое главное, чтобы ты не увидела», – подумала Ника. – Ну чё, репаем? – спросил он, устраиваясь прямо на полу.       Они гоняли какие-то риффы, пока Ника сидела сбоку и жрала его глазами. Артём, склонившись над гитарой, казался богом из подворотни.       Никита заметил: – Расслабься. Держи гитару. Сыграй. Или разбей.       Он сунул ей гитару, тяжёлую, пахнущую деревом и потом. Ника сжала гриф, ткнула пальцами — получилось что-то такое, будто кто-то задушил кота. Оба заржали так, что Никита едва не уронил сигарету на ковëр. – Да пошли вы, – Ника зло поджала губы и с размаху грохнула гитарой о пол. Струны взвыли, корпус треснул. – Бля-а-а… – Никита закрыл лицо руками. – Ты ебанутая. Соседи нас сожгут.       Артём молча смотрел на неё. Смотрел так, будто она только что перерезала горло ради него. У него даже дыхание сбилось.       Никита уходит обратно домой после того, как они отрепетировали свою песню. Осадок после него остался странный и неясный, будто бы она увидела бомжа, которого приютил Артём.       «Надеюсь, он не сильно обижается за гитару», – подумала Ника и усмехнулась, пока переодевалась в другую одежду Ануфриева, которую он ей подогнал из доброты душевной. Но джинсы так же сползали, а одежду матери давать не хотел, бестолочь. Потому что: «Она снова начнёт истерить без повода», – да какая нахрен разница?! Или всё хочет, чтоб с неё точно спали штаны.       «По сравнению с ним, я не хочу лицезреть своей жопой», – она закатила глаза, скучающе похлопывая себя пальцами по щекам, – «Онанист больной». – Пошли на кладбище, – это предложение было резким и уверенным. Ника конечно, не ссыкунья, но было ей не по себе, даже не при мысли о том, что там могло происходить что-то мистическое, потому что не верила в этот бред, а потому, что их мог повязать охранник кладбища и сдать полиции. Хотя, можно было бы подкупить его папиными деньгами или алкашкой, купленная за эти же деньги в каком-то паршивом ларьке поблизости, где пахло постоянно сырым мясом и бабушкиными духами продавщицы за пятьдесять.       Ему даже не нужен был её ответ. Он повёл девушку в полночь на старое иркутское кладбище. Оно безумно заросшее, особенно когда они ходили в его самых глубинах, где могилы, за которыми вообще не ухаживали, начинались с девятнадцатого века. Насколько же это...Безрассудно! Но до жути интересно. – Тебе вообще заняться нечем, как я вижу, – говорит Ника, отодвигая ветку, чтобы открыть себе проход дальше в эту бездну, называемая секциями кладбища. – Ну, никто не сделает замечание, – усмехается он, помогая пройти ей дальше. – Все молчат. Ни слуху, ни духу.       Мы постепенно, со временем, выбрались из этого капкана природы. Я её даже возненавидела и хотела тут всё поджечь, чтобы пламя охватило каждый кустик, дерево и искусственные венки с цветами. Так романтично сидеть на скамейке, где облупилась вся краска, пока вокруг вас охватывает пламя, но точно не романтично умирать.       «Хотя, было бы круто, если бы мы летели с крыши девятиэтажки», – проносится в голове у Волковой, – «Особенно, если бы Ануфриев всё таки своей жопой сверкал в этот момент», – закрывает рот рукой, чтобы не засмеяться и не привлечь его внимание.       Они сидели на чьей-то могиле. С ветерком. Пахло здесь сыростью. На коже лица ощущалась неприятная липкая влага, из-за чего у Ники слегка потёк макияж. Просто шик. Она как будто рыдала безостановочно всю неделю в свою белую подушку.       На берцах свисала грязь, листья и окурки сигарет – всё это смешалось в один комок говна. Волкова начинает обтирать это об могилы, под лёгкие смешки Ануфриева. Ему нравилось наблюдать за тем, как она делает это без угрызения совести. – Тут и так всё засрано, – отрезала Ника, замечая взгляд Ануфриева, полный восхищения ею.       Ника заинтересованно начинает читать надписи на надгробиях и памятниках, придумывая им своеобразные и не скучные биографии. – Вот этот мужик умер от того, что его жена поймала с соседкой и закопала тут заживо, пока он был под седативом.       Артём подхватывает на лету: – А эта бабка вообще никогда не существовала, – интригующее начало, – её фамилию придумали менты, чтобы подзаработать себе в карман. Скупые гниды.       И они одновременно возненавидели этих вымышленных ментов. В принципе власть. Людей. Они все такие жадные собаки. Будут драться из последних сил за господство над слабыми. А они не такие. Чувствовали себя главным героями книги, с трудной судьбой.       Они решили размяться. Просидели вдвоём здесь долго, придумывали кучу разных странных историй, подражая друг другу. Всё тело затекло, пока находились в одном положении из-за веток. Ника со злости сломала их и кинула на холодную, грязную могилку.       Прошли они до небольшого поля, где легли на траву, усыпанная освежающей росой. Капли неприятно впитываются в одежду, заставляя вздрогнуть из-за холода, но в объятиях Артёма было приятно, тепло. Как в родных.       Они валяются, смеются, не затыкаясь ни на секунду. Артём щекочет Нику за талию, пока та почти задыхается, а в лёгких не остаётся кислорода.       И одновременно затихают. Артём хватает её за руку, так, будто боится, что она убежит и не примет его. Он смотрит в её глаза, наполненные любопытством.       Артём говорит серьёзно: – Я хочу, чтоб ты была моей даже после смерти, – как бы это иронично не звучало. Девушка смеётся, отвечает: – Я всегда знала, что ты придурковат, – Ника чувствует его руку на своей шее. – Но как скажешь. Мне тебя прямо сейчас отдать на растерзание бродячим собакам?       Они вдвоём заливаются смехом. Бегут по полю, ни о чём не переживая.       Ника вернулась домой уже после рассвета. Сердце билось так, будто собиралось вырваться из груди, а ноги дрожали от ночной прогулки и холода. Едва переступив порог квартиры, она столкнулась с отцом. Пепельница метнулась в неё, холодная и твёрдая, с глухим звуком удара о стену. — Ты шлюха, как мать твоя! — его крик разнёсся по коридору, как удар током.       Ника выскочила на улицу босиком, футболка липла к спине, шорты почти спадали с бёдер. Холод бил по коже. Сердце колотилось так, что казалось — можно сойти с ума.       Артём ещë не успел уйти, он стоял на улице, с руками в карманах, слегка наклонив голову. Его взгляд был тихим и сосредоточенным. Он накинул на её плечи кофту, и запах его кожи смешался с её волосами, с запахом ночи и города. Ника ощутила странное тепло от этого прикосновения и одновременно резкую тревогу — он видел всё, что она пыталась спрятать.       Они шли по пустому городу. Асфальт был холодным, а ветер рвал волосы. Ника дрожала не только от холода — каждый шаг был пропитан злостью, отвращением к отцу, воспоминаниями о боли. Артём молчал, и его молчание стало щитом, странным, но надёжным.       Мама Ники вылетела из «Тойоты», рядом с ней пузатый мужик. Они хотели забрать её, вытащить из города, увести в Новосибирск. Ника остановилась. — Ника! — закричала мать, её голос разнёсся по всему двору. — Сколько можно жить в этом… бардаке?! Я забираю тебя в Новосибирск, и точка!       Ника подняла бровь, сердце колотилось, а губы скривились в ухмылке. — Забираешь? — сказала она, перебивая. — И кто этот пузатый мужик с тобой? Новый папочка по контракту?       Мать сжала кулаки, зубы стиснуты, губы ярко-красные. — Он порядочный человек! — выкрикнула она, голос дрожал от злости. — Порядочный? — Ника рассмеялась сквозь злость. — Мама, ты бросила меня, а теперь припëрлась с пузатым дядей и думаешь, что я просто сяду в твою блестящую машину?       Артём ухмыльнулся. Он наклонился, поднял камень с асфальта, метнул его — фару машины. Мать закричала. но тут же отпрыгнул в сторону. – Ты больной! – с открытым ртом выкрикнула мамы Волковой. – Да, – коротко и ясно ответил Ануфртев.       Женщина слегка надавила на газ, сталкивая Артëма с ног, но он быстро увернулся.       Она уехала.

***

      Чувство собственности, полное отсутствие тормозов. Ника словно стала личной игрушкой Артëма, которую он должен был контролировать. Взгляд, брошенный на другого парня, – выбитое стекло. Смешок в её адрес – разбитое табло. Попытка заговорить с кем-то помимо него – смерть. Он напоминал Ташу.       Даже когда с Ташей пытаются спорить, она начинает читать мантры о том, что нужно быть добрее друг другу.       Обычно, после этого, еë начинают ненавидеть ещë больше, а кулак сжимается сам по себе и почти соприкасается с еë лицом усыпанное веснушками, но это ведь девушка, а девушек бить нельзя, если касается это парней.       Слова о взаимопонимании, о прощении, о необходимости быть добрее, сыпались с её губ. Всë бы ничего, но эта показная добродетель, бесила окружающих.       Девчонки накидывались на Ташу, пытаясь выцарапать глаза, вырвать волосы. Но Таша, словно хорошо подготовленный боец, уходила от ударов. Хриплые крики, слëзы, позор. И эта идиотская улыбка.       А Таша сидит, улыбается Нике и смеётся.       Смех, который для всех вокруг звучал как издевательство, для Ники был лучшим лекарством. Она видела в Таше нечто большее, чем просто насмешку. Близкая подруга, родственная душа, человек, который понимает её боль.       Таша стала для Ники близкой подругой за короткое время.       Их связь крепла с каждым днём, словно корни. Они проводили вместе всё свободное время, делились секретами, смеялись, плакали. Таша стала для Ники тем, кем она хотела бы быть: сильной, независимой, не боящейся бросать вызов миру.       А познакомились они на меняльнике по вселенной: «Дом, в котором».       Их первая встреча стала отправной точкой. Ника бродила по парку, туда её занесло случайно, чёрт дёрнул. Обычно, она сторонилась таких мест. Она шла мимо лавочек, где сидели люди, одетые в причудливые наряды, вплоть до клоунских костюмов. Очень много разноцветных людей, разных возрастов, но их объединяла… любовь к свободе, к самовыражению, и, что особенно важно, любовь к друг другу. Тут царила атмосфера какой-то странной, но притягательной гармонии.       Ника шла, погружённая в свои мысли, как вдруг… Под её ногами покатился маленький, резиновый шарик. Она невольно наступила на него берцем, придавливая к земле, словно боясь, что он снова укатится.       Перед ней предстала она – хиппи. Эта девушка излучала какое-то невероятное сияние, исходящее изнутри. Её одежда была пропитана свободой, волосы были растрёпаны ветром, а глаза светились добротой. Она была, чертовски, красива.       Ника наклонилась, подняла шарик, вытерла его о косуху, словно это была драгоценность, и протянула девушке. — Спасибо, — благодарность прозвучала в её голосе. Девушка протянула руку в ответ: — Наташа, но для друзей — Таша. — Ника, — Ника высунула правую руку из кармана своей косухи и протянула в ответ, — приятно познакомиться.       Их взгляды встретились. Таша уже успела покорить её сердце.

***

      Конец лета. Август, жара уже постепенно спадает. Ночи становятся прохладными, поэтому всё чаще хотелось зарыться в тёплое одеяло, или несколько таких же. Дни уже не такие тёплые. Ощущается, как в организме всё переворачивается с ног на голову – это предшествие осени.       Ника возвращается домой поздно — с Артёмом. Он не мог просто так уйти, не проводив её. Переживал. А вдруг это сокровище, в виде этой девушки достанется не ему, а кому-то другому?       Ника с нежеланием открывает дверь. Отец бухой в хлам. Воняет перегаром за километр, орёт, так, что оглушает ушные перепонки. Так бесит. – Какого хуя ты шляешься с кем попало?! – эти слова заставляют Нику поджать губы. Придётся сдержаться, чтобы не врезать, или не прикончить его прямо здесь и сейчас.       «Да как ты смеешь говорить с кем попало?!», – буря негодования кипела внутри груди, – «Хотя, тебе ведь похуй. Ты просто жрущая скотина. Тебе плевать, с кем я общаюсь. Делаешь из себя хорошего отца».       Артём тихо наблюдает за этим. Он притих, руки держит в карманах. Пока что не собирается лезть туда, куда не надо и ожидает подходящего момента, чтобы смачно врезать этому типу, которому тоже подумывал перерезать глотку в порыве ярости.       Отец больно хватает Нику за запястье. Она аж заскулила из-за тянущей боли в косточке, в венах перестала нормально циркулировать кровь, а мышцы ныли.       Ануфриев больше не собирается терпеть такого поганного отношения к ней. Ему резануло по нервам прорвавшийся из её рта скулёж почти как у собаки. Это было так противно.       Он встаёт между ними. Они были почти один на один, лицом к лицу, но отец толкает его так, что тот врезается в стену. Он не сравняется с этим мужчиной в силах, но оставлять Нику в таком положении тоже не хотелось.       И в этот момент становится видно: Артём никакой не герой и не супермен. Он слабее физически, но сильнее духом. Встаёт снова, с каким-то отчаянием, снова перекрывая путь к Нике, чтобы он разозлился, да посильнее.       Отец орёт ещё громче, как свирепый медведь. Он кидается на Ануфриева, хватает его за ворот, почти душит и у него это выходит как по маслу. – Ну, давай же! Давай, выбей из меня всю дурь! – Дразнит парень того, задыхаясь.       Ника в панике, когда слышит больные хрипы Артёма. Но не даёт себе заплакать — она хватает отца за руку, почти висит на нём и начинает умоляюще орать прямо ему в лицо: – Хватит!       Всё стихает. Отец отпускает парня, который пытается перевести дух. Он обхватывает руками стену, пытается найти в ней опору, а в мозг резко поступает кислород. Артём вот-вот упадёт в обморок, но сила воли не позволяет. Нужно скорее увести отсюда Нику.       Отец бросает напоследок: – Ты кончишь, как мать, — и хлопает дверью.       Оба стоят в коридоре, тишина. Они пытаются отдышаться. Такое ощущение, что они только что остановили страшного зверя. Артём держится за горло. На шее красный след от пальцев отца Ники.       Он не крутой. Он реально дрожит. Шепчет ей, на ухо, приглушённо: – Он бы тебя сломал, если бы я не…       Ника смеётся сквозь истерику: – Ты сам чуть не подох, бестолочь!       Они вылетают из квартиры, как умалишённые, не беря ничего из вещей и еды.       Оказываются на крыше старой девятиэтажки. Тут же, куда они раньше уже залазили. Эта крыша уже такая родная.       Там — шквалистый ветер, который мог запросто унести их. Далеко-далеко. Город внизу казался таким миниатюрным и игрушечным, а люди – фигурками. Звёзды почти не видно из-за серых облаков.       Ника садится на край крыши, ноги свисают вниз. Она болтает ими туда-сюда, ощущая себя свободным из отцовских оков, ребёнком. Артём садится рядом, дрожа. У него трясутся руки после пережитого. – Я слабый, – резко выпалил он, как будто вот-вот заплачет от собственной безвыходности. Но он тоже слишком много драматизирует, как и она сама, – я даже его толком ударить не смог... – Зато ты не сбежал, – Ника прерывает его, чтобы заткнуть. Она не терпит такого отношения к самому себе же. – Ты остался. Ты сильный.       Молчание.       Ника кладёт голову ему на плечо, и впервые за всё время – так спокойно.