Глава 21 или "Клетка Люцифера"

Ты и я

сквозь время мы парим,

Вместе, но поодаль

Сражаемся мы в такт.

Я ненавижу тебя

Я люблю тебя

Лучше я подавлю тебя

Сокровище моё, пришло время

Прошла наша любовь

Я не могу уйти от тебя

Остаются два чувства:

Любовь и ненависть

Всегда рядом

Я хочу, чтобы ты ушёл от меня

Прошу, останься!

Пустота поглотила её. Не мрак ночи, а абсолютное отсутствие света, звука, воздуха. Казалось, что само пространство порвалось, затянув её в дыру, выплевывающую её нервные окончания в бесконечное, холодное ничто. Бихтер не кричала. Она не могла. У неё не было лёгких, чтобы вытолкнуть воздух, не было горла, чтобы издать звук. Это было чистейшее, изначальное небытие, омертвевшее ничто, от которого даже смерть могла бы отвернуться. Затем, так же внезапно, как и началось, небытие развернулось, впуская её в... нечто. Бихтер тяжело рухнула на колени. Воздух – вот он, терпкий, пахнущий озоном, серой и чем-то неуловимо древним, будто пылью из звёзд, умерших миллиарды лет назад. Под ладонями было нечто вроде застывшей лавы, холодное и шершавое. Вокруг простиралась необъятная, мрачная пустота. Не совсем чёрная, а скорее цвета угасшего угля, без горизонта, без стен, лишь редкие проблески чего-то, похожего на далёкие, страдающие звёзды. Она была в Клетке. И все, что было сказано, все, что она знала о его лжи, теперь давило на нее с невыносимой, окончательной тяжестью. Тишина, пришедшая после осознания, была оглушительнее любого крика. Она давила, как холодный саван. Каждая деталь прошлого, каждый взгляд, каждое прикосновение, теперь виделись с невыносимой, болезненной ясностью, но уже изнутри этой бездны. И тут он появился. Не материализовался резко, а словно выступил из самой тьмы, сначала лишь сгусток тени, затем обретая очертания. Очертания Ника. Он был всего в нескольких шагах от неё. Люцифер в оболочке Ника. Дьявол смотрел на нее, и его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глубине глаз проступило мимолетное, почти незаметное раздражение от потери контроля – и что-то ещё, тонкое, неопознанное, что он пытался скрыть. Бихтер не вздрогнула. Она подняла голову, ее взгляд, изначально растерянный, теперь быстро скользил по окружающей пустоте, а затем медленно, с болью, сфокусировался на нём. На Нике. На Люцифере. Она посмотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд был подобен скальпелю — холодный, точный, вскрывающий всю его суть. В ее взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только полное, абсолютное, уничтожающее безразличие. В нём читалось не "Я тебя ненавижу", а "Ты – ничто для меня". — Стой там, — произнесла она. Голос был ровным, без единой эмоции, просто констатация. Люцифер, кажется, споткнулся о ее слова. Сделал шаг, рука дёрнулась к ней, но застыла. Маска Ника на его лице пошатнулась, в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, потом на привычную, фальшивую печаль. — Бихтер, послушай меня. Это не то, что ты думаешь, — его голос был мягким, почти умоляющим, словно он действительно хотел, чтобы она поверила. В нём читалась попытка сохранить некую, пусть и извращенную, связь, в которой он нуждался. — Я всё объясню. Она коротко, горько усмехнулась. Усмешка исказила ее губы, но не коснулась глаз. — Объяснишь? Ты? Как ты строил ложь вокруг меня? Как я поверила? Как ты смеялся над этим? — она сделала паузу, ее голос стал еще тише, еще острее. — Рассказывай. Я слушаю. Постарайся, чтобы это было действительно объяснение, а не очередная твоя сказка. Её спокойствие пробивало сильнее любого крика. Это не был диалог, а скорее ловушка. Она смотрела на него, как на давно изученный, но теперь бесполезный механизм. Он замолчал, его взгляд потемнел. Люцифер понял: обычные уловки не работают. Он столкнулся с чем-то совершенно чуждым. Тогда он сменил тактику. В его голосе появились знакомые, настойчивые нотки — те самые, что она когда-то принимала за любовь. В них слышалась даже какая-то обида, будто это он был жертвой. — Ты не оттолкнешь меня здесь, Бихтер. Не после всего, что было, — его взгляд впился в нее. — Эта история — наша. Ты не сможешь просто стереть меня из неё. Мы оба здесь. — "Наша" история? — она покачала головой. В движении было что-то измученное, но без слабости. — Нет никакой "нашей" истории. Есть только твоя игра. И она закончилась. Точка. Не подходи. Он шагнул вплотную. Между ними оставалось совсем ничего, но барьер был нерушим. — Я не уйду, — прошептал он, его взгляд пытался прожечь в ней дыру. — Ты моя. Твоя боль, твоя ярость, даже твоя ненависть сейчас — всё это моё. В этот момент Бихтер сделала то, чего он точно не ждал. Она улыбнулась. Широко. Это была жуткая, пустая улыбка, за которой читалась только холодная решимость. — Принадлежу тебе? — она рассмеялась. Короткий, беззвучный, сухой смех, который звучал как треск в этой пустоте. — Ты правда так думаешь? Ты, кто прячется за чужим лицом, потому что своё показать не смеешь? Ты, кто притворяется, что любит, потому что иначе ничего не получит? Ты ничего не создал, Люцифер. Ты лишь питаешься чужим. Ты паразит. И таких просто выбрасывают. Люцифер вздрогнул, и на его лице промелькнула настоящая, не поддельная боль – не физическая, а та, что била по самому его нутру, по его гордыне, по его вечной, архангельской сущности. Это был удар в самое сердце его лжи, его самовосприятия. Он, сотворивший Ада, названный Дьяволом, был сведён ею до "паразита". Снова. Его взгляд стал хищным, но сквозь ярость пробивалось то самое, непривычное удивление. — Что ж, теперь у нас есть все время мира, — сказала Бихтер, ее голос стал ещё тише, почти шепотом, но каждое слово звенело, как сталь. Она не двигалась, не делала попыток приблизиться или отступить. Просто стояла, как монумент в этой пустоте. — И знай: если я не смогу выйти отсюда, ты никогда не получишь того, чего хочешь. Я стану для тебя такой пустотой, что даже твоя власть не сможет её заполнить. Я буду твоим вечным безразличием. Мне, в отличие от тебя, терять больше нечего. Ее глаза горели безумным, ледяным огнем. И он, Дьявол, повелитель Ада, впервые за долгое время увидел перед собой существо, которое было готово сжечь не мир, а саму себя, лишь бы не стать его собственностью. Он увидел в ее глазах отражение своего собственного хаоса, но этот хаос был направлен против него, с нечеловеческим, смертельным спокойствием. После яростного обмена словами, после того, как его взгляд, горящий обидой и собственничеством, встретился с её ледяным, разрушительным безразличием, тишина вновь накрыла Клетку. Тяжелая, осязаемая тишина, в которой вибрировали только невысказанные эмоции. Люцифер, всё ещё стоящий напротив, смотрел на Бихтер, ожидая следующего хода, следующей реакции, следующего удара, который он мог бы отразить или обратить против неё. Но Бихтер не стала наносить удар. Она не пошевелилась, не отступила. Вместо этого, её взгляд медленно, почти неуловимо, оторвался от его лица. Она повернулась спиной к нему, к этой воплощенной лжи, и начала осматривать то, что было вокруг. Её глаза скользили по бесконечным, углистым просторам Клетки. Она прикоснулась к шершавой, застывшей поверхности под ногами, провела пальцами по невидимым стенам, которые, казалось, тянулись в бесконечность. Она прищурилась, пытаясь разглядеть те далекие, страдающие вспышки света, которые проступали в абсолютной тьме. Она не была здесь, чтобы чувствовать этот ад. Она была здесь, чтобы его изучать. Люцифер молча наблюдал за ней. Его брови едва заметно свелись к переносице в смятении. Он ожидал всего: криков, слез, мольбы, ненависти, даже попытки нападения. Но не этого. Не игнорирования. Это было хуже, чем любая ненависть, которую она могла бы бросить в его лицо. Это было обесценивание его самого. — Ты прыгнула за мной в Клетку, Бихтер, — его голос разнесся по бесконечности Клетки, но теперь в нем не было ни бархатной нежности, ни грозной ярости, а скорее удивление, переходящее в нарастающее раздражение. — Чтобы просто молчать? Бихтер не обернулась. Она присела на корточки, подбирая небольшой, острый осколок застывшей породы, которая составляла пол Клетки. Её пальцы ощупывали его края, а взгляд изучал его текстуру, как будто это был уникальный минерал. — Я изучаю среду, — наконец произнесла она, её голос был отстраненным, будничным, как у профессора на лекции. Она не смотрела на него. — Чтобы понять, как она функционирует. Люцифер сделал шаг. Потом ещё один. Он подошел ближе, его тень нависла над ней. — Функционирует? — в его голосе прозвучал злой смех. — Это Ад, Бихтер. Он не функционирует. Он мучает. Он разрушает. Бихтер медленно, словно нехотя, подняла глаза. Её взгляд был по-прежнему пуст, но теперь в нём читалась скука. — Мучение – это функция, — спокойно ответила она, перекатывая осколок в пальцах. — Разрушение – это процесс. Любая система имеет свои законы, даже эта. Его глаза сузились. Он не привык к такой реакции. К его попыткам спровоцировать её, она отвечала хладнокровным, академическим анализом. Он, Архангел, властелин мучений, был сведен до объекта изучения. — Ты жалка, — прошипел он, пытаясь задеть. — Пытаешься применить свои глупые человеческие правила к тому, что их превосходит. Бихтер вздохнула. Это был долгий, усталый вздох. Она поднялась на ноги, медленно повернувшись к нему. Она смотрела сквозь него, а не на него. — А ты предсказуем, — её голос был тихим, но каждое слово было точным, как удар молота. — Используешь одни и те же приемы. Манипуляции, гнев, попытка вызвать страх или привязанность. Я уже видела это. Ты не меняешься. Ты застрял. Люцифер замер. "Ты застрял". Эти слова ударили его сильнее любого физического урона. Он, свободолюбивый Архангел, застрял. В своем же Аду, в своих же паттернах, а теперь и в её безразличии. Впервые он увидел в ней не просто сломленную игрушку или интригующий эксперимент, а нечто, что могло бы стать его вечной мукой. Он стоял, глядя на её спокойное, отстраненное лицо, а Бихтер вновь отвернулась, продолжая свой безмолвный, методичный осмотр Клетки. И так началось их невыносимое сосуществование. Дни, которые могли длиться тысячелетия, проходили в странном ритме. Люцифер, не выдерживая её молчания и отстраненности, начинал говорить, провоцировать, дразнить, рассказывая о кошмарах Ада или пытаясь вновь пробиться к её эмоциям. А Бихтер отвечала либо ледяной, обесценивающей репликой, либо полным, демонстративным игнорированием, углубляясь в анализ чего-то абстрактного – потоков энергии, акустики небытия, геометрии страданий. Их ссоры были не взрывами ярости, а пыткой на нервы, где каждый пытался доказать свою правоту, свою власть над другим. И каждый раз, когда Люцифер не получал желаемой реакции, он отступал, раздраженный, но необъяснимо заинтригованный, чтобы вернуться к молчаливому наблюдению за этой странной смертной, которая, казалось, была самой скучающей заключенной в его вечной тюрьме. После очередного, иссушающего нервы "диалога" — где Люцифер яростно пытался пробить её стену, а Бихтер методично разбирала его аргументы на составные части, как детали сломанного механизма — наступила тишина. Люцифер стоял, его руки были сжаты в кулаки, а глаза метали молнии, которые, впрочем, никого не могли опалить в этой мрачной пустоте. Он был в бешенстве. Его собственный Ад не мог справиться с одной смертной. Бихтер не обратила на него никакого внимания. Она изучала потоки энергии, которые, как ей казалось, сгущались вокруг них, создавая эту иллюзию бесконечности. Её взгляд был прикован к невидимым точкам, её разум, казалось, полностью погрузился в свои расчеты. Люцифер глубоко вздохнул, пытаясь унять клокочущий гнев. Он смотрел на её отстраненное лицо, на то, как она, абсолютно невозмутимо, игнорировала его существование. "Так, значит?" — мелькнула мысль в его древнем разуме. — "Она играет в молчанку? Отлично." — Он, Люцифер, не будет гоняться за вниманием смертной. Он сам — центр вселенной. С этими мыслями, в его глазах промелькнула холодная, хищная решимость. Он поднял руку, медленно провел ею по воздуху, словно отталкивая её присутствие. — Хорошо, Бихтер, — произнёс он, его голос был неожиданно спокойным, но с нотками металла. — Раз ты решила играть в эту игру... Я тоже могу быть терпелив. Я могу молчать целую вечность. У меня их в запасе много. Он развернулся и двинулся прочь, растворяясь в углях тьмы, становясь лишь сгустком тени, а затем и вовсе исчезая из поля её зрения. Он не стал ждать её реакции. Он просто ушёл. Чтобы показать, что ему всё равно. Что он тоже может быть отстранённым. Бихтер, тем временем, закончила свои измерения невидимых потоков. Она медленно выпрямилась, её лицо оставалось бесстрастным. Только тогда она, словно между прочим, подняла руку. Её ладонь была повернута в ту сторону, куда только что исчез Люцифер. И она, не глядя, не выражая ни единой эмоции, медленно, небрежно махнула кистью, словно отмахиваясь от назойливой мухи или пылинки. Потом её рука опустилась. Она продолжила свой осмотр, её взгляд скользил по несуществующему горизонту, а в её разуме не было ничего, кроме холодного, методичного анализа. Люцифер, конечно же, никуда не ушёл. Он растворился в тени, чтобы наблюдать. Он ждал. Ждал её реакции. Ждал хоть какого-то признака, что его отсутствие задело её, что его уход что-то для неё значил. И он увидел это. Увидел, как она, не глядя, махнула рукой, отмахиваясь от него. В его "теле" Ника не было мышц, чтобы скрипнуть зубами, но в его нечеловеческом сознании что-то заскрежетало. Это было хуже, чем любая ярость, любая ненависть, которую она могла бы ему бросить. Это было равнодушие. Полное, всепоглощающее, уничижительное равнодушие. Время в Клетке было текучим, не поддающимся привычным земным меркам. Бихтер продолжала свой методичный анализ, не обращая внимания на отсутствие Люцифера. Его молчание было таким же красноречивым, как его присутствие, но ей было все равно. Она изучала потоки энергии, пытаясь найти закономерности в хаосе, который ее окружал. Но Клетка, это не место, где можно просто быть. Это место, где можно только страдать. Внезапно воздух вокруг неё сгустился. Ледяной холод пронзил плоть, словно кто-то выкачал из неё весь кислород. Затем, из ниоткуда, появились они. Длинные, тонкие крючья, похожие на рыболовные, но сделанные из черного, маслянистого металла, выступили из тьмы. Они были повсюду, их острые концы сверкали в призрачном свете, отражая несуществующие звезды. Бихтер не успела пошевелиться. Один крюк впился ей в плечо, другой — в бедро, третий — в ребра. Она почувствовала, как её плоть рвется, как мышцы натягиваются, а кости хрустят. Крючья поднимали её вверх, безжалостно разрывая тело, обнажая окровавленные ткани, внутренние органы. Каждый вдох был невыносимой агонией, каждый удар сердца отзывался пульсирующей болью в разорванной плоти. Она висела, пригвожденная к воздуху, распятая на невидимом кресте из мучений. Кровь стекала по её телу, но не достигала пола, испаряясь в небытии. Её сознание кричало, но звука не было. Боль была абсолютной, всеобъемлющей, она поглощала её целиком, не оставляя места ни для мысли, ни для анализа. Это была чистая, первобытная боль, та, от которой ломается даже камень. И вдруг… всё исчезло. Бихтер тяжело рухнула на колени. Воздух в её лёгких горел, но она дышала. Её кожа была цела, одежды на ней не было ни единой царапины. Никаких крючьев. Никакой крови. Никакого разрыва плоти. Её тело била крупная дрожь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Вкус желчи поднялся к горлу. Она обхватила себя руками, прижимаясь к себе, пытаясь почувствовать свою целостность, свою реальность. — "Видение", — пронеслось в её голове, холодное и отчетливое. — "Всего лишь видение". Она зажмурилась, глубоко, отрывисто вдыхая. Её руки ощупывали себя, убеждаясь, что каждый сантиметр кожи на месте, что ни один орган не поврежден. Это была не реальность. Это была иллюзия боли. Но знание не отменяло ощущения. Мускулы всё ещё помнили натяжение, нервы — разрывы. Она ощущала фантомную боль, которая пульсировала в местах несуществующих ран. Это был новый уровень пытки – пытка разума, а не тела. Бихтер медленно, с усилием поднялась на ноги. Её движения были резкими, дёрганными. Она огляделась. Пустота Клетки была прежней. Никаких признаков того, что только что произошло. Никаких признаков Люцифера. Но теперь она знала. Клетка — это не только Люцифер. Клетка — это само по себе орудие пытки. И она была очень, очень изобретательна. Фантомная боль от видений пульсировала в теле Бихтер, оставляя её напряженной и злой. Она пыталась сосредоточиться на изучении Клетки, но теперь каждый угол казался таящим в себе потенциальный ужас. Её методичный анализ сменился нервным сканированием окружающего пространства. Спустя то, что казалось бесконечным временем, Люцифер вновь появился из тьмы. Он не спешил подходить, держась на почтительном расстоянии, его фигура была лишь смутным силуэтом в углях небытия. Он наблюдал за ней, его взгляд был острым, изучающим. — Что-то не так? — Голос Люцифера, казалось, проникал в каждый уголок Клетки, но звучал неожиданно мягко, даже слегка обеспокоенно. В нём не было привычной насмешки, лишь тонкая нотка напряжения. — Ты выглядишь... растрёпанной. Бихтер не ответила. Она напряглась, её плечи поднялись. Она повернулась спиной к нему, пытаясь отгородиться, игнорировать его присутствие, как будто его вовсе не было. Девушка сделала шаг, затем ещё один, углубляясь в мнимое исследование. Люцифер сделал несколько шагов ближе, его голос стал чуть громче, в нём проскользнуло нетерпение. — Это Клетка, Бихтер. Она никому не даёт покоя. Даже мне не всегда здесь комфортно. Так что, я повторяю: что-то не так? Были... гости? Бихтер продолжала молчать. Её дыхание было частым, она чувствовала, как дрожат её руки. Она пыталась подавить это, но воспоминания о крючьях, о разрываемой плоти, были слишком свежи. Она не хотела, чтобы он видел её слабость. Она не хотела давать ему ничего. Раздражение Люцифера росло. Его голос приобрел более резкие, металлические нотки. — Ты не можешь вечность молчать, Бихтер! Это бессмысленно! — Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние. — Ты сломлена. Я это вижу. Ты не сломлена, просто выводишь меня из себя, я в курсе. Твои жалкие попытки игнорировать меня не работают, как ты можешь вечность молчать, я могу чувствовать твою боль, твоё отчаяние, твой страх! Бихтер резко остановилась. Её плечи опустились, и она повернула голову, чтобы посмотреть на него. В её глазах всё ещё читалась усталость и тень пережитого ужаса, но в них также зажглась искра старой, упрямой решимости. — Могу, — прозвучал её голос. Тихий, но отчетливый. — И буду. Столько, сколько потребуется. По лицу Люцифера пронеслась целая гамма эмоций: шок, гнев, и в конце концов — кривая, торжествующая ухмылка. Он покачал головой, и в его голосе прозвучало злорадство. — Ага, — сказал он. — Заговорила. Бихтер снова погрузилась в молчание. Не просто отсутствие звука, а глухое, абсолютное безмолвие, которое она выстроила вокруг себя как крепость. Она не двигалась, не реагировала на фантомные боли, не обращала внимания на то, что время, казалось, тянулось в бесконечность. Её взгляд был направлен куда-то в пустоту, но её разум работал, методично, холодно, безжалостно. Она была айсбергом, неподвижным и безмолвным, и большая часть её боли и решимости оставалась скрытой под поверхностью. Люцифер, конечно, не ушел. Он наблюдал. Сначала с ожиданием, потом с нарастающим раздражением. Он бросал колкие замечания, шептал о её прошлом, о её слабостях, о бессмысленности её сопротивления. Но каждый звук растворялся в её безразличии. Её спокойствие было оскорбительным, её упорство — выводило из себя. Он привык к истерикам, к мольбам, к даже самой яростной ненависти, но это... это было как пытаться разбить зеркало, которое отражает только твою собственную тень. И вот, спустя то, что могло быть днями или месяцами в этом адском плену, Люцифер больше не мог выносить этого. Эта тишина была громче любого крика, её безмолвное презрение — острее любого клинка. Он снова материализовался перед ней, его глаза горели смесью нетерпения и непривычной, жгучей боли. — Тебе это нравится, не так ли? — голос Люцифера был мягок, почти мурлыкающий, но в нём сквозила ядовитая обвинение. Он сделал шаг ближе, его глаза сверлили её насквозь. — Эта тишина, это чувство, что ты ускользаешь от меня. Ты наслаждаешься моей... заинтересованностью, не так ли? Как ребенок, который прячет игрушку, чтобы родители искали. Бихтер медленно повернула голову. Её глаза были пусты, как и Клетка вокруг, но в них мелькнул острый, словно лезвие, отблеск. Она чуть склонила голову, этот жест был почти неразличим, но в нём читалось презрение. — Я не ребенок, — тихо произнесла она. — И у тебя нет игрушек здесь. Только пыль. И эхо твоей лжи. Лицо Люцифера исказилось. Он сделал ещё шаг, его фигура нависла над ней, пытаясь подавить. — Ложь? Или правда, которую ты не хотела видеть? — его голос стал настойчивым, в нём звучала фальшивая обида. — Я не лгал о том, кто я. Ты просто не слушала. Ты хотела видеть во мне что-то... спасительное. Своё собственное изобретение. И я дал тебе это. Разве это не проявление... великодушия? Бихтер позволила своим губам изогнуться в маленькой, сухой, совершенно безрадостной усмешке. Она подняла взгляд, и её глаза, полные выцветшей печали, смотрели на него безжалостно. — Великодушия? Ты и великодушие? Это как сказать, что Ад — это рай. — Её голос был чуть громче, но каждое слово было выбрано с филигранной точностью, чтобы ранить как можно глубже. — Ты дал мне лишь то, что хотел забрать. Ты был... — она сделала едва заметную паузу, словно тщательно подбирая самое болезненное слово, — ...пустым сосудом. Заполненным моим доверием. Моей болью. Моей надеждой. Ты это выпил. И ничего не оставил. Глаза Люцифера вспыхнули настоящим, неконтролируемым гневом. Под маской Ника проступила сырая, жгучая боль. — Я оставил тебя живой! — прошипел он, его голос дрожал от подавляемых эмоций. — Я показал тебе, что мир — это не сказка! Я дал тебе знание, Бихтер! Ты была слепа, а я открыл тебе глаза! И теперь ты это презираешь? Ты не можешь презирать то, что я тебе дал! Оно в тебе! Оно делает тебя такой, какая ты есть сейчас! Ты часть меня! Навечно! Бихтер медленно наклонила голову, её взгляд стал совершенно холодным, как лёд. Она сделала шаг навстречу ему, сокращая расстояние, и теперь её голос был едва слышен, но он резал, как стекло. — Я — это то, что выжило, — прошептала она. — То, что осталось после тебя. Ты ничего не создал. Ты только разрушил. И теперь... ты здесь. Со мной. В этой пустоте, которую ты так любишь. И ты не можешь от меня избавиться. Как от собственной тени. Чувство чистого, сырого бешенства вырвался из груди Люцифера. Его тело, сосуд Ника, задрожало. Он был зажат в угол, её слова били слишком близко к истине. Он открыл рот, чтобы ответить, но лишь хриплый звук вырвался наружу, заглушенный его собственной внутренней агонией. Он, всемогущий Архангел, был бессилен перед её безразличием, перед её спокойной, уничтожающей правдой. Бихтер позволила лёгкой, торжествующей, но глубоко меланхоличной улыбке коснуться её губ, а затем она исчезла, словно её и не было. — Не подходи, — снова прошептала она. Глубокая тишина, вибрирующая от недавней эмоциональной схватки, вновь опустилась на Клетку. Бихтер, после своего последнего, сокрушительного удара, отвернулась от Люцифера. Ее губы, казалось, все еще хранили отпечаток той странной, меланхоличной улыбки. Она медленно побрела к одной из невидимых "стен" Клетки – просто к точке в бескрайней тьме – и прислонилась к ней спиной. Холодная, мертвая поверхность казалась странно успокаивающей. Она закрыла глаза, погружаясь в собственные мысли. Клетка пыталась мучить её, но Бихтер возвела вокруг себя стену безразличия, используя боль как фундамент. Но даже этот фундамент не мог полностью заглушить шепот прошлого. Мама, наверное, волновалась, её тревожные глаза, полные беспокойства. Роберт и Кристиан должно быть, опустошены. И Дин с Сэмом… эти двое, вечно ищущие выходы из невозможных ситуаций, наверняка уже придумывали какой-нибудь безумный план, как её найти, как прорваться сквозь это ничто. Её семья. Люди, ради которых стоило держаться, даже если внутри не осталось ничего, кроме пепла. Она чувствовала их боль, их отчаяние, даже здесь, в абсолютной изоляции. Люцифер тоже молчал. Он стоял неподвижно, его лицо было обращено к Бихтер, но его взгляд был устремлен куда-то сквозь неё, в бесконечную пустоту. Ее слова, "Ты застрял", "паразит", "ничего не создал", били по нему, как клинки, вонзаясь в его древнюю гордыню. Он чувствовал нечто, похожее на тупую, ноющую боль, которую смертные называют отчаянием. Он не хотел быть запертым здесь. Не с ней. Он, Архангел Свободы, был пленником своей же тюрьмы, а она, смертная, превратила его наказание в личную агонию. Тишина продолжалась. Часы? Годы? В Клетке не было меры времени. Наконец, Люцифер заговорил. Его голос был хриплым, без привычной бархатной мягкости, словно он говорил сам с собой, но достаточно громко, чтобы Бихтер услышала. Она не пошевелилась, но каждая клеточка её тела напряглась, готовясь к новому удару. — Знаешь, Бихтер, — начал он, и в его голосе проскользнуло нечто, похожее на глубокую усталость. — Они всегда твердят, что я лжец. Мастер обмана. И ты, конечно, с ними согласна. Но никто не спрашивает, почему я такой. Бихтер не ответила, не открыла глаз. — Они говорят: "гордыня, Люцифер". — Голос его стал чуть громче, и в нём появилась горечь, почти человеческая. — Что ж, возможно. Но что такое гордыня, если не вера в собственную правоту, когда весь мир против тебя? Я был самым совершенным. Самым любимым. А потом... потом меня попросили преклонить колено. Перед человеком. Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Бихтер не дала её. — Я не мог этого сделать. — В голосе Люцифера прозвучала стальная непоколебимость. — Не мог преклониться перед существом, которое было настолько несовершенно, настолько... подвержено слабостям. Оно было создано из праха. Хрупкое. Глупое. И мне, Архангелу, было приказано служить ему. Это было оскорбление, Бихтер. Не просто для меня, а для всей гармонии мироздания. Он сделал несколько шагов, его шаги были тяжелыми, хотя звука не издавали. — И когда я отказался, — продолжил он, и теперь в его голосе прозвучала глубокая, древняя боль. — Меня низвергли. Меня, любимого сына, бросили в это ничто. В эту пустоту. За то, что я осмелился любить свободу больше, чем их приказы. За то, что я увидел правду, которую они не хотели признавать. Бихтер открыла глаза. Её взгляд был прикован к Люциферу, но в нём не было осуждения. Было лишь странное, аналитическое любопытство. — Ты ненавидишь их за это? — тихо спросила она, её голос был похож на шепот в этой бесконечности. Люцифер повернулся к ней, его лицо в оболочке Ника было искажено какой-то сложной, внутренней мукой. — Ненависть? — он усмехнулся, и эта усмешка была наполнена горечью. — Ненависть — это слишком просто, Бихтер. Это слабость. Я чувствую... предательство. Глубокое, неизгладимое предательство. И справедливость. Я хотел лишь справедливости. Дни сливались в века, века — в неразличимую пустоту. Клетка не прощала ни одного мгновения. Бихтер продолжала свой методичный анализ, её разум цеплялся за абстракции, как утопающий за спасительную соломинку. Фантомные боли от видений приходили и уходили, но теперь она могла их игнорировать, отодвигать на периферию сознания, как назойливый шум. Люцифер, тем временем, стал беспокойным. Его нечеловеческое сознание, привыкшее к постоянным интригам, манипуляциям и великим событиям, изнывало от монотонности. Тишина Бихтер, её ледяное безразличие, сначала выводили его из себя, потом стали привычными, а затем... превратились в невыносимую, зудящую скуку. Он пытался дразнить её, провоцировать, шептать ядовитые слова о её семье, о её прошлом, о том, как она бессильна. Иногда она отвечала одним-двумя уничтожающими словами, которые били его по самому больному, задевая его гордыню до самых глубин. И тогда... тогда что-то происходило. Когда Бихтер, словно стальное лезвие, наносила свой точный, холодный удар, по его венам побежал знакомый, жгучий ток. Это было нечто большее, чем гнев или удовлетворение. Это был странный, болезненное наслаждение, которое он начал узнавать, и, к своему собственному ужасу, желать. Сейчас Люцифер стоял, его руки дрожали от невысказанного напряжения. Бихтер прислонилась к невидимой стене, её глаза были закрыты, тело неподвижно, как изваяние. Её молчание было кричащим. Он чувствовал этот жуткий, невыносимый голод. Голод по её реакции. По той искре, которую она могла зажечь в нём. Эта бесконечная, унылая стабильность Клетки, её спокойствие — оно убивало его. Он нуждался в ней. В её боли, в её ярости, в её холодной, разрушительной правде. Это было его новым опиумом, его новым Адом. Он сделал медленный шаг вперём. Его голос был низким, почти интимным, но в нем звучал едва скрываемый голод хищника. — Ты прячешься за этим безразличием, не так ли, Бихтер? — прошептал он, приближаясь. — За этой маской льда. Ты думаешь, это твоя защита. Твоя броня. Но это всего лишь еще одна клетка. Твоя собственная тюрьма. Ты так боишься снова почувствовать боль, что готова замуровать себя заживо. Бихтер не открыла глаз, но её дыхание стало едва заметно прерывистым. Её лицо оставалось бесстрастным, но что-то внутри неё дрогнуло. Люцифер это почувствовал. Это была первая, едва уловимая искра. И по его венам побежал знакомый, жгучий ток. — Я дал тебе свободу, — продолжил он, его голос стал чуть громче, в нем зазвучал тонкий оттенок насмешки, но эта насмешка была пропитана жаждой. — Свободу от иллюзий. От лжи. От мира, который так жалко пытался притворяться счастливым. И теперь ты бежишь от этой свободы. Ты бежишь от себя. Бихтер медленно открыла глаза. Они были полны усталости, но в них зажёгся холодный, пронзительный блеск, как свет далёкой, погибающей звезды. Она посмотрела на него, и её взгляд был прямым, безжалостным. — А ты, — её голос был тихим, но каждое слово было отточено до совершенства, как клинок. — Ты бежишь от своего ничтожества. От своего страха быть нелюбимым, непризнанным. От того, что ты не смог создать ничего, кроме боли. Я хотя бы могу исчезнуть в этой пустоте. А ты... ты обречен вечно быть здесь. Со мной. И видеть, как я существую без тебя. Как я дышу твоим Адом, но не принадлежу ему. По лицу Ника пронеслась гримаса, похожая на наслаждение, смешанное с агонией. Его глаза расширились, зрачки сузились. Это был тот самый удар, которого он жаждал. Холодный, точный, бьющий в самое сердце его древних ран. Боль была невыносимой, но она была желанной. Она была подтверждением, что она ещё здесь, что эта смертная ещё сражается, что Бихтер ещё жива и способна задеть его до глубины души. Краткое, но интенсивное наслаждение прокатилось по его телу, и Люцифер закрыл глаза, вдыхая этот странный, запретный "аромат" её чистого, уничтожающего презрения. На мгновение он почувствовал себя... наполненный. Но Бихтер не позволила этому случится, вместо этого она лишь отстранилась. И Люцифер остался один. Наедине со своим новым, жгучим, непрекращающимся голодом. Ему нужно было больше. Ему нужно было заставить её говорить. Заставить её чувствовать, бороться. Потому что только тогда, когда она наносила ему боль, он чувствовал себя по-настоящему живым в этом бесконечном Аду. Он понял, что теперь она — его собственный источник адреналина. И он готов был ждать. И провоцировать. Столько, сколько потребуется. Однажды, после того, как очередная словесная дуэль затихла, и Люцифер остался с привычным, ноющим голодом внутри, он заметил что-то новое в её глазах. Усталость. Не просто физическая, а та, что проникает в саму душу, лишая воли к сопротивлению. Он медленно приблизился. Не с обычным хищным блеском, а с чем-то похожим на осторожность. Как зверь, который чувствует, что добыча слишком измождена для боя. — Ты устала, Бихтер, — прошептал он, его голос был на удивление мягок, лишен обычной насмешки. — Мы оба. Эта вечность... она давит. Бихтер не отвернулась. Её взгляд был прикован к его лицу, к чертам Ника, и в них читалась почти невыносимая тоска. Она не ответила. Он протянул руку. Медленно, осторожно, нежно, как в ту ночь, когда он пришёл к ней во сне. Пальцы в оболочке Ника коснулись её щеки. Холодная кожа Бихтер была словно раскалена под его прикосновением. Она вздрогнула, но не отшатнулась. И произошло нечто неожиданное. Бихтер, словно под гипнозом, сделала полшага вперёд. Она не обняла его, не прижалась к нему. Она просто позволила себе быть ближе, чувствовать его тепло, его присутствие. Ей нужна была хотя бы иллюзия близости, якорь в этом безвременье. Люцифер вдохнул, ощущая её запах, её тепло. Его глаза закрылись, наслаждаясь этим новым, неожиданным откликом. Он обвил её талию руками, притягивая к себе. Ей не было страшно. Лишь странное, болезненное облегчение. Их тела соприкоснулись. Тепло. Нечто знакомое, забытое. Момент, когда Клетка, казалось, перестала существовать, схлопнулась до них двоих. Люцифер наклонился, его губы медленно опустились к её губам. И в этот момент Бихтер очнулась. Её руки, до этого вяло лежащие на его плечах, резко сжались. Она уперлась ладонями ему в грудь, отталкивая. Не с силой, не с яростью, но с абсолютной, холодной решимостью. — Нет, — прозвучал её голос. Он был дрожащим, но твердым. — Не так. Люцифер замер. Его глаза, в которых только что горело хищное удовлетворение, теперь смотрели на неё с недоумением. — Что? — его голос был полон раздражения. Он был так близко к тому, чего жаждал. Бихтер отстранилась, её взгляд, полный боли, скользил по его лицу, задерживаясь на глазах Ника. — Не с этим лицом, — прошептала она. В её голосе была такая невыносимая тоска, что даже Люцифер ощутил её. — Не в этом теле. Пока ты в нём... не смей прикасаться ко мне так. Она сделала шаг назад. Затем ещё один. Её взгляд был прикован к его лицу, к чужой, но знакомой оболочке. Её тело, казалось, всё ещё помнило тепло его рук, но её разум, измученный предательством, воздвигал новую, невидимую стену. Люцифер смотрел на неё, его лицо выражало смесь гнева, разочарования и новой, жгучей заинтригованности. Он не понимал. Это было не бегство от него, не страх перед ним. Это было что-то другое. Что-то, связанное с тем, что она видела в его сосуде. Бихтер покачала головой, её глаза были полны той же старой, выцветшей печали, но теперь в ней добавилась горечь. — Это тело... оно больше не его, — тихо сказала она. — Но оно и не твоё. Оно просто... пустое. И пока это так... я не позволю тебе прикасаться ко мне. Она отвернулась, её плечи дрожали. Затем медленно, с болью, она побрела прочь, вновь погружаясь в свою изоляцию, оставив Люцифера наедине с его голодом и новым, непонятным препятствием. Это было сложнее, чем просто сломать её. Это было... человеческое. И это бесило его до глубины души. Его лицо, в оболочке Ника, исказилось от замешательства. Он, Архангел, привык к абсолютному контролю, к тому, что все существа реагируют на него полярно – либо преклоняются в страхе, либо горят в ненависти. Но это… это было нечто другое. Это был отказ от него, не от его силы, не от его сущности, а от формы, которую он выбрал. Формы, которая была его маской, его оружием. Бихтер продолжала медленно отступать, её движения были хрупкими, но в них чувствовалась неумолимая решимость. Она вновь оказалась у невидимой стены Клетки, прислонившись к ней, и этот жест символизировал не капитуляцию, а возведение последней, внутренней границы. — Что это значит, Бихтер? – Голос Люцифера был нетерпеливым, его тонкой оболочке Ника не хватало эмоций, чтобы передать его нарастающее раздражение. – Ты отвергаешь моё утешение, мою… заинтересованность,из-за… этого? Из-за этой смертной оболочки? Бихтер медленно подняла голову. В её глазах, полных изможденности, вспыхнул тот самый, острый, словно лезвие, отблеск. Тот самый, что был так знаком Люциферу по взглядам смертных, которые пытались понять нечто за гранью их мира, но в её случае этот взгляд был направлен на него. — Ты спрашиваешь, что это значит? – её голос был низким, почти шепотом, но каждое слово, казалось, вибрировало в самой сердцевине Клетки. – Это значит, что я больше не та, кем ты меня сделал. Я не твоя игрушка, которую можно брать, когда хочется, и возвращать на полку. Не твоя жертва, которая будет трепетать перед твоим величием. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по оболочке Ника, словно оценивая что-то мертвое и отжившее. — И я не буду играть в эту игру с этим. – В её голосе прозвучало отвращение. – С личиной, которую ты нацепил, чтобы обмануть меня. Чтобы войти в мой мир, в мою жизнь, притворяясь чем-то другим. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу только ложь. Вся твоя игра. Вся моя боль. Вся грязь, которой ты меня испачкал. Люцифер сделал шаг, его голос стал мягче, почти умоляющим, словно он пытался заново построить рухнувший мост. – Но Ник… это был всего лишь сосуд. Инструмент. Я не лгал тебе о своих чувствах. Я лишь… использовал то, что было доступно. Разве в этом есть преступление? Это ты… это ты искала в нём спасение. Ты влюбилась в него, а не в меня. Бихтер горько, беззвучно усмехнулась. Её глаза закрылись на мгновение, затем открылись вновь, и в них не было тоски, лишь холодная, мертвая ясность. – Влюбилась? В тебя? В кого? В эту пустую маску? В иллюзию, которую ты мне подсунул, зная, что я отчаянно ищу опору? – она покачала головой, и этот жест был полон абсолютного, беспощадного презрения. – Нет. Я влюбилась в идею. В надежду. В то, что ты притворялся. А потом ты это разрушил. И теперь… Она вновь сделала шаг навстречу ему, но на этот раз в ее движении не было ни страха, ни слабости. Лишь уверенность. Бихтер подошла почти вплотную, ее взгляд был прикован к его глазам, которые, казалось, горели неконтролируемой яростью под маской. — И теперь… я не могу видеть его, – прошептала она, и в её голосе прозвучала та же сталь, что и тогда, когда она говорила о том, что станет его тюремщиком. – Я не могу быть здесь, в этой вечности, и смотреть на его лицо, зная, что за ним прячется твоя ложь. Мне нужно видеть тебя. Люцифер замер. В его глазах отразилось недоумение, переходящее в нарастающий, холодный ужас. — Меня? – Голос его был едва слышен. – Ты хочешь… ты хочешь видеть мою истинную форму? Бихтер кивнула. Её взгляд был прикован к нему, и в нем проступила жуткая, непоколебимая решимость. – Да. Мне нужно видеть, с кем я здесь заперта. Мне нужно видеть того, кто сломал мой мир. Того, кто теперь заперт здесь со мной. Мне нужно знать, что это не очередной обман.