Глава 22 или "Разбитые зеркала"

Тем временем, в мире смертных... Тишина обрушилась на опустошенную землю, тяжелая и оглушающая, как колокол на похоронах. Она была не просто отсутствием звука, а физическим давлением, вязким, липким ужасом, заглушающим биение каждого сердца. Портал, еще мгновение назад извергавший хаос и мерцавший неземным светом, схлопнулся с оглушительным, эхом разносящимся хлопком, который, казалось, разорвал саму ткань реальности. Теперь на его месте зияла лишь темнота, еще более глубокая и непроницаемая, чем была до этого. Дин рухнул на колени, его легкие горели, а руки дрожали не от усталости, а от шока. Он смотрел на место, где только что исчезла Бихтер, и в его глазах читалась смесь ярости и бессилия. Сэм, его брат, лежал рядом, свернувшись клубком, его обычно сильные плечи подрагивали, а лицо было прикрыто руками, словно он пытался отгородиться от всего мира. Бобби Сингер, обычно невозмутимый, сидел, обхватив голову ладонями, его седые волосы спутались, а на лице застыла маска невыносимой, острой боли. Михаил стоял среди этого разгрома, как изваяние из холодного мрамора. Его лице, обычно безупречно спокойное, впервые за долгое время носило отпечаток чего-то, что можно было бы принять за замешательство. Его план, его идеальный, выверенный тысячелетиями план, был завершен. Люцифер был в Клетке. Мир был спасен. Но эта победа… она была запятнана. Не героической жертвой, не стратегическим ходом. А случайностью. Нелепой, чудовищной случайностью, которая теперь лежала на его совести, как незаживающая рана. — Тишина, — голос Михаила был сухим, ломким, словно он сам пытался убедить себя в нормальности происходящего. — Это хорошо. Он запечатан. Люцифер… он больше не угроза. Мир спасен. Мой план сработал. Дин медленно поднял голову, его глаза, полные дикой, неприкрытой ярости, встретились с невозмутимым взглядом архангела. — План? Твой план?! — выдохнул он, каждое слово жгло горло. — Ты видел это, Михаил?! Она… она была там! Эта девчонка… Сэм хрипло застонал, отнимая руки от лица, его взгляд был прикован к тому месту, где портал поглотил Бихтер. — Бихтер… Господи… Бобби поднял голову, его глаза были влажными и красными. — Моя девочка… Моя… Михаил сделал шаг, пытаясь обрести командный тон, но в его голосе промелькнула едва уловимая дрожь, свидетельство того, что даже его архангельская воля пошатнулась. — Случайность. Досадная случайность. Ее воля… она была слишком сильна, слишком привязана к сосуду. Силы Клетки… они среагировали на ее остаточную связь. Такова природа вещей. Жертвы… они неизбежны. В любой войне. Дин резко вскочил на ноги, пошатываясь, но его гнев придавал ему сил. — Жертвы?! Эта не была жертвой, ты, высокомерный ублюдок! Она была затянута! Она не выбирала! Ты слышал ее?! Она не хотела быть там! Она была ребенком, которого он… — Дин осекся, вспоминая все, что они знали о манипуляциях Люцифера, и тяжесть вины навалилась на него с новой силой. Они знали. Знали, что происходит. И молчали. Сэм, бледный как полотно, повернулся к Михаилу, в его голосе сквозила пронзительная боль. — Не имеет значения?! Это имело значение для нее! Для нас! Она была… она была… Бобби, сгорбившийся, поднял взгляд, полный такой боли, что даже Михаил, кажется, немного поколебался, его всезнающая аура дрогнула. — Ты знаешь, что это не так. А вы… вы, Винчестеры… вы знали, что с ней происходит, и молчали. Вы позволили ему… вы позволили ему это сделать. А теперь и это. Михаил, почувствовав, как почва уходит из-под ног, вновь обрел жесткость. Ему нужен был их дух, их слепая вера, чтобы завершить начатое, чтобы восстановить порядок. — Достаточно, — его голос снова стал стальным, отбивая чеканный ритм. — Эмоции затуманивают разум. Да, это не входило в изначальный план. Но это не значит, что это конец. Клетка… она не вечна. Есть способы ее открыть. Есть пути. Нужно думать не о том, что потеряно, а о том, что можно исправить. Если она там… если она все еще существует… Дин горько усмехнулся, его лицо было искажено гримасой отчаяния. — Если она все ещё существует? После того, что она пережила там с ним? Да что там от нее останется, Михаил? Если она вообще там. — Надежда есть всегда, Дин, — Михаил сделал широкий жест рукой, обводя им всех присутствующих. — Но для этого нужно действовать. Нужно искать. Нужно найти способ. А сейчас… — его взгляд стал тяжелым, властным. — Сейчас вам всем нужен покой. Вам нужно вернуться в свои дома. Временно. Я займусь этим. Мне нужно время, чтобы продумать дальнейшие шаги. Отправлю вас. Прежде чем кто-либо успел возразить, Михаил поднял руку. Яркая вспышка света, чистая и беспощадная, окутала Дина, Сэма и Бобби с Робертом и Кристианом. В следующее мгновение они исчезли, перенесенные туда, где, по мнению архангела, они должны были быть. Опустошенная земля осталась пустой, если не считать Михаила, который стоял один, его взгляд был устремлен в пустоту, где когда-то был портал. Расчетливая мысль промелькнула в его сознании: "Эта случайность... это может быть использовано. Если она выживет, она может стать мощным инструментом. Если нет... их вина будет отличным рычагом. Как бы то ни было, все еще в моих руках." В конце концов, даже хаос можно было обратить в порядок, если уметь играть на струнах человеческих эмоций. А Михаил это у мел. Солнце медленно садилось, окрашивая небосклон в кроваво-багровые тона. Но в доме, где когда-то царил смех Бихтер, не было места для красок. Лишь серый полумрак, густой, словно пыль забвения. Роберт сидел в своем кресле в гостиной, спиной к окну, откуда мог бы видеть закат. Перед ним стоял нетронутый стакан виски. На столе лежали старые, засаленные карты, заметки о странных исчезновениях, о монстрах, от которых он когда-то спасал людей. Сейчас они казались бессмысленным хламом. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять ножа или спусковой крючок, дрожали, когда он пытался поднять стакан. Смысла больше не было. — Они звонили из Аризоны, — тихо произнес Кристиан, входя в комнату. Его голос был приглушенным, но твердым. Он держал в руках плоскогубцы и какие-то детали, только что закончил чинить протекающий кран на кухне. Это была его новая рутина – исправлять то, что ломалось, хотя самое важное он исправить не мог. – Нечисть там снова активизировалась. Роберт не шевельнулся. Лишь едва заметно покачал головой. — Пусть им Дин занимается, — прозвучало в ответ, его голос был сухим, как осенний лист. — Я закончил. Кристиан подошел ближе, опустил плоскогубцы на кофейный столик рядом с отцом. Металлический звук разнесся по комнате, казался оскорбительно громким в этой тишине. — Ты не можешь закончить, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка стали, которую Роберт узнавал – ту самую, что он сам когда-то пытался вбить в сына. — Она там, из-за нас. Если мы просто сядем и будем ждать, она исчезнет. — Я не вижу смысла, Крис, — Роберт наконец поднял взгляд. Его глаза были пустыми, но на дне их плескалось такое отчаяние, которое Кристиан не видел даже после гибели его матери. — Мы пытались. Винчестеры пытаются. Но как… как вытащить кого-то из Клетки? Оттуда никто не возвращается. — Она вернется, — отрезал Кристиан. В его глазах горел тот самый огонь, который когда-то Бихтер увидела в себе – огонь ярости, превратившийся в беспощадную цель. Он теперь был охотником. Не только по долгу, но и по крови, по отчаянной, несломленной надежде. – Я знаю это. Эбигейл бесшумно вошла в гостиную. На ней был старый, выцветший халат, волосы собраны в небрежный пучок. Ее лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, но взгляд был устремлен на Роберта с той же нежной, но тревожной любовью. Она обняла его за плечи, и он, впервые за вечер, расслабился, чуть прижавшись к ней. Ее рука гладила его по голове, как она гладила дочь. Она не говорила слов утешения – их не существовало. Но ее присутствие было якорем. Позже, когда Роберт и Кристиан разошлись по комнатам, Эбигейл осталась одна в гостиной. Она медленно поднялась, убирая со стола нетронутый стакан. Ее пальцы коснулись старых охотничьих заметок Роберта, словно пытаясь найти в них ответы. Затем ее взгляд упал на комод, где когда-то стояла разбитая фотография. Место было пустым. Она медленно прошла в их спальню. Роберт уже спал, его дыхание было тяжелым, словно он бежал марафон во сне. Эбигейл тихонько легла рядом, отвернувшись к стене. Горячие, беззвучные слезы катились по ее щекам, пока она не уснула, обняв подушку, которая пахла чем-то далеким и давно потерянным. Кристиан же не спал. Его комната была завалена книгами, картами, древними рукописями. Ноутбук светился в темноте, выхватывая строки энохианских символов. Он работал с Дином и Сэмом, по телефону, по зашифрованным сообщениям. Они искали лазейку, ниточку, способ, который позволил бы открыть Клетку, не выпуская всего остального из Ада. Искали то, что, по словам Винчестеров, "не существует". — Ничего? — раздался в наушнике голос Дина, усталый и хриплый, но с нотками привычной решимости. — Пока нет, — прошептал Кристиан, проводя пальцем по выцветшей карте Ада, которую они нашли в архивах Хранителей Знаний. — Но я верю, что мы найдем. Должны найти. Он сжал зубы. Внутри него горел огонь, который мог бы растопить лед Клетки, — чистая, непримиримая надежда. Он не отчаялся, потому что отчаяние означало бы, что он сдался. А сдаться он не мог. Не сейчас. Не ради нее. Ему снилась Бихтер. Не та, что была сломленной статуей в комнате, не та, что смотрела на Люцифера ледяным огнем. Нет. Ему снилась его Бихтер. Та, которая танцевала босиком на траве, смеялась так звонко, что, казалось, звенели колокольчики, и верила в добро с той наивной, искренней верой, которая так редко встречается в их мире. Она сидела на качелях в их старом саду, солнце запуталось в её волосах, и она улыбалась ему, своей обычной, теплой, дразнящей улыбкой. Кристиан улыбнулся во сне. Ему хотелось протянуть к ней руку, прикоснуться, убедиться, что она реальна. Но потом улыбка Бихтер начала меркнуть. Солнце в её волосах померкло, цвета стали бледнеть. Она медленно поднялась с качелей, и её фигура, до этого такая живая, начала становиться полупрозрачной. Сквозь неё стали проступать очертания деревьев и неба. Она сделала шаг к нему, её взгляд стал печальным, почти невыносимо печальным. Она смотрела на него так, как смотрят на то, что оставил навсегда позади. — Меня затянуло в Клетку, братик, — прошептала она. Голос её был негромким, но звучал так ясно, будто она стояла прямо перед ним, даже несмотря на то, что её слова, казалось, пролетали сквозь него. — Я не смогу вернуться. Кристиана охватил панический ужас. Он бросился к ней, пытаясь обнять, ухватиться за её меркнущую фигуру. Но его руки прошли сквозь неё, словно она была лишь туманом. — Нет! Не оставляй меня! — крикнул он, его голос срывался на отчаянный всхлип. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как мир рушится вокруг него. — Бихтер, пожалуйста! Я не позволю! Я тебя вытащу! Я вытащу тебя оттуда! Её взгляд оставался печальным, но теперь в нём проскользнула едва заметная, но непоколебимая решимость. — Ты был таким идиотом, Кристиан, — её слова были не упреком, а констатацией факта, произнесенной с той же нежной, но горькой печалью. — Мы все были идиотами. Он затрясся, чувствуя удушающее жжение в горле. — Я знаю! Я был идиотом! Таким самонадеянным, таким… Он сделал паузу, его голос оборвался. — Я был идиотом, Бихтер. Я… я цеплялся за свои детские обиды. За глупую ревность. За то, что мне казалось важным. За то, что не стоило ничего. Все эти годы… мы с тобой… Кристиан упал на колени, его голова опустилась. Слезы текли по его лицу, жгучие и горькие. — Мы ценим людей только тогда, когда их теряем, — прошептал он, и эти слова были обращены не только к ней, но и к самому себе, к его собственному изломанному сердцу. — А потом… потом уже поздно. Все эти глупые ссоры, все мои дурацкие слова… они не стоили твоей потери. Они не стоили этого. Призрачная фигура Бихтер медленно склонилась, и её едва ощутимые, холодные пальцы коснулись его волос. Это было последнее прикосновение. Последнее прощание. — Прости, братик, — прошептала она, и её голос стал совсем тихим, почти неразличимым, уносясь с ветром. — Но я не смогу вернуться. Не та, что была. Её фигура растворилась, исчезла полностью, оставив его одного в холодной, пустой темноте, где не было ни сада, ни качелей, ни солнца. Кристиан проснулся посреди ночи. Его комната была завалена книгами, картами, древними рукописями. Ноутбук светился в темноте, выхватывая строки энохианских символов. Холодный пот покрывал его тело. В душе не было ужаса, лишь горькая, но твердая решимость. Он поднялся, налил себе стакан воды и вновь сел за стол. Его руки дрожали, но теперь он знал, что именно потерял. И именно это знание, это жгучее сожаление, питало его с новой, нечеловеческой силой. Он не просто искал способ. Он искал искупление. И он найдет его. Сцена с призрачной Бихтер не оставила Кристиана сломленным, но навсегда изменила его. Горькая правда о собственной слепоте и ценности потерянного стала фундаментом для его новой, страшной решимости. Прежний Кристиан, сомневающийся, поддающийся обидам и колеблющийся, умер в ту ночь. На его место пришел другой человек – закаленный болью, одержимый единственной целью. С этого момента его метаморфоза в опытного охотника ускорилась в геометрической прогрессии. Если раньше он помогал Винчестерам по долгу или из любопытства, то теперь это стало его сутью, его единственным смыслом. Он погружался в работу с головой, с голодной яростью. Ночи напролет Кристиан изучал древние тексты, доводя себя до физического и умственного истощения. Он был не просто усерден – он был безжалостен к себе, заставляя учиться и тренироваться до предела. Полевые выходы стали его терапией. Гнев и боль, клокотавшие внутри, нашли свой выход в схватках с монстрами. Каждое чудовище, которое он убивал, становилось олицетворением Люцифера, его собственной вины, его бессилия. Он сражался не просто с нечистью – он сражался со своим внутренним адом. Кристиан был абсолютно безжалостным. Он не слушал мольбы или оправдания, не давал второго шанса. Его движения стали отточенными, быстрыми, смертоносными. В бою он превращался в безмолвную машину, наносящую точные, расчетливые удары. Те, кто сталкивался с ним, прозвали бы его потрошителем, ведь он разбирался с врагами так, словно они были не живыми существами, а лишь преградами на его пути, требующими немедленного уничтожения. Никакой жалости, никакого колебания – только эффективность. Винчестеры видели эту перемену. Дин, хоть и был обеспокоен его темной стороной, признавал его невероятную эффективность. Сэм, который сам прошел через собственные битвы с тьмой, видел в Кристиане нечто пугающе знакомое – ту грань, за которой охотник мог потерять себя. Но Кристиан не поддавался полностью во тьму. Его взгляд, пусть и холодный, по-прежнему хранил искру цели. Он не убивал невинных, не искал легких путей через запретную магию. Он оставался на светлой стороне, но граница между светом и тьмой стала для него неразличимой, размытой кровью его врагов и его собственной болью. Он был на грани, балансируя на острие бритвы, но его воля к спасению Бихтер была крепче любой тьмы. За короткое время он стал достаточно опытным, способным на равных сражаться с Дином, планировать сложные операции со Сэмом и принимать молниеносные, смертоносные решения, которые раньше были ему несвойственны. Сара сидела на кухне за чистым, безупречно вымытым столом, попивая травяной чай. Ей требовалась минута покоя между сеансами с Бихтер, которые высасывали из нее все силы. Она подняла взгляд, когда Кристиан вошел, его движения были тихими, почти кошачьими, что было совершенно не похоже на того угловатого подростка, которого она когда-то помнила. Он взял из холодильника бутылку воды, небрежно отпил прямо из горлышка, и Сара заметила, как напряжены его плечи, как остро, почти хищно, скользит его взгляд по дверному проему. — Ты изменился, — ее голос был ровным, без осуждения, просто констатация факта. Кристиан замер. Медленно повернулся к ней, его лицо было непроницаемо. — Жизнь меняет людей, мам. Особенно здесь. — Я знаю, — Сара сделала глоток чая. Ее глаза, изучающие и проницательные, не выпускали его из виду. — Я видела, как она меняет людей. Я видела, как она сломала твоего отца. Именно поэтому я ушла. Чтобы ты не видел этого. Чтобы у тебя был шанс на... нормальную жизнь. В глазах Кристиана на мгновение мелькнула горькая усмешка, но он быстро подавил ее. — Нормальная жизнь, — повторил он, и в его голосе прозвучало неприкрытое презрение. — Знаешь, мам, нормальная жизнь закончилась в тот день, когда на меня напала нечисть. И в тот день, когда мы нашли Бихтер с Люцифером. Нормальной жизни больше нет. И, боюсь, никогда не было. Сара поставила чашку на стол. Звон фарфора был единственным звуком в кухне. — Я знаю. Я не наивна, Кристиан. Но я верила, что у тебя есть выбор. — Выбора не было, — Кристиан подошел к столу, его ладонь тяжело опустилась на столешницу. – Был только путь. Путь, который привел меня сюда. И теперь… – его взгляд на мгновение стал прозрачным, и Сара увидела в нем ту бездонную боль, что жила в нем с тех пор, как Бихтер исчезла. – Теперь я стал тем, кто может ее вернуть. — Ценой чего, Кристиан? — ее голос стал чуть тверже. Она видела эту трансформацию и боялась ее. – Ценой своей души? Ты похож на отца, когда он терял себя в охоте. Только ты еще более… безжалостен. Я слышала рассказы Дина. Как ты не оставил и следа от тех вендиго в Техасе. Как будто ты не просто убиваешь монстров, а… вырываешь из них саму суть. Кристиан посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была сталь, которой Сара никогда не видела в своем сыне. — Я не оставляю ничего, мам. Потому что она ничего не оставила мне. – Он сделал паузу, и его голос стал чуть тише, но гораздо опаснее. – Я не могу быть слабым. Я не могу позволить себе колебаться. Потому что если я это сделаю, она не вернется. И она… – Его взгляд на мгновение метнулся к двери, ведущей наверх, туда, где сидела Бихтер. – Она не вернется прежней. Сара почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она не видела в нем безумия, но видела что-то гораздо более страшное – абсолютную, холодную целеустремленность. Это был не мальчик, которого она знала. Это был охотник, закаленный до предела. — Я просто… не хочу потерять тебя тоже, Кристиан, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала нотка уязвимости, которую она редко позволяла себе демонстрировать. Кристиан подошел ближе, его рука накрыла ее руку на столе. Его прикосновение было неожиданно теплым, но сильным. — Ты меня не потеряешь, мам. – Он сжал ее пальцы, его взгляд был тяжелым, но в нем проскользнула доля искренней нежности. – Потому что теперь я знаю, что такое настоящая потеря. И я не позволю этому случиться снова. Ни с кем из нас. Я вытащу ее оттуда. И мы все будем в безопасности. Чего бы это ни стоило. Каждое утро Эбигейл просыпалась с той же тяжестью в груди, что и вчера. Каждый вечер ложилась с тем же отчаянием, свернувшись на своей стороне кровати. Роберт лежал рядом, спиной к ней, его дыхание было тяжелым, прерывистым. Она знала, что он не спит. Он просто делал вид. Сегодня вечером она нарушила молчание. Негромко, чтобы не напугать, не спугнуть, она произнесла его имя. — Роберт? Он не ответил сразу. Лишь через несколько секунд раздался его хриплый голос. — Мм? Эбигейл медленно повернулась, уперев локоть в подушку. В темноте она едва видела очертания его спины. — Ты не спишь. — Не могу, — прозвучал его ответ, сухой, лишенный всяких эмоций. — Ты тоже. Она кивнула, хотя он не мог этого видеть. — Что-ты думаешь? О ней. В комнате повисла тишина, тяжелая, как надгробная плита. Эбигейл ждала, чувствуя, как сердце сжимается от каждого мгновения его молчания. — Я думаю… — голос Роберта был почти шепотом, и в нем проскользнула такая боль, которую он никогда не показывал днем. — Я думаю, что я ошибся. Я думал, что знал лучше. Думал, что защищаю её. Эбигейл осторожно прикоснулась к его плечу. Его кожа была холодной. — Мы оба ошиблись, Роберт, — прошептала она. — Но ты… ты так тяжело это несешь. Я вижу, как ты гаснешь. Он повернулся к ней, и в лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, она увидела его лицо. Осунувшееся, бледное, со следами глубокой, неизбывной печали. Глаза были опухшими и красными, хотя он не плакал. — Она видела меня, Эбби. Она видела во мне предателя. Отца, который отдал её на растерзание. И она… она была права. — Его голос дрожал. — Я предал её. Как я могу теперь смотреть ей в глаза? Если я… если мы когда-нибудь… Он не договорил. Слово "вытащим" застряло у него в горле. Эбигейл придвинулась ближе, обняла его, прижимаясь к его холодной спине. Она чувствовала, как под его кожей дрожат мускулы. — Не говори так, — прошептала она, и её собственный голос был полон боли. — Ты не сломался, Роберт. Она просто… она показала нам всем, как мы ошибались. Но это не значит, что ты не можешь быть отцом. Она там. И мы найдём её. Кристиан… он не сдаётся. Он… он стал сильнее. Роберт горько усмехнулся. — Он стал тем, кем я должен был стать для неё. Охотником, который не побоится идти до конца. — Ты воспитывал её, Роберт. Ты любил её. Ты любил меня. И Криса. — Эбигейл отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я знаю, почему ты это сделал. Ты хотел защитить нас всех от него. От Люцифера. Ты боялся, что если мы все погибнем, то и Бихтер погибнет. — Я боялся, — признался он, и это слово, произнесенное вслух, казалось, сняло с него часть невидимого груза. — Я так боялся, Эбби. Потерять вас всех. Она прижалась к нему сильнее, чувствуя его дрожь. — И я боялась. Но теперь мы знаем, что страх — это плохой советчик. Он привел нас сюда. Но он же и поможет нам выбраться. Мы будем искать. Вместе с Кристианом. Вместе с Винчестерами. Мы найдём её. Потому что она… она — часть нас. И я не позволю этому миру… или Аду… забрать нашу девочку. Роберт крепче обнял ее, уткнувшись лицом в ее волосы. Впервые за два месяца он почувствовал не холод отчаяния, а слабое, еле заметное тепло. Надежда. Хрупкая, как стекло, но все же надежда. В эту ночь они уснули вместе. Но их объятия были не утешением, а скорее общей обороной от мира, который лишил их дочери. Кастиэль стоял на крыше этого же дома. Небесные тела скользили по бездонному чернильному полотну, но его взгляд был устремлен не на звезды, а сквозь крышу, сквозь потолки, на людей внизу. Он видел печаль Эбигейл, её безмолвные слёзы, которые он, ангел, так и не научился по-нанастоящему утешать. Он видел отчаяние Роберта, его сломленную волю, его отказ от битвы. Он видел Кристиана, его яростную, несломленную надежду, его фанатичную решимость, которая граничила с опасной одержимостью. Он видел пустоту, которую оставила Бихтер. Это было странно. Он был Ангелом, существом порядка, логики, а затем и хаоса. Смертные чувства всегда были для него чем-то чуждым, чем-то, что он старательно пытался понять. Он видел, как боролись друг за друга Винчестеры. Он привык к их боли. Но боль этой семьи... она была другой. Она была острой, пронзительной, как сломанное крыло, и на этот раз она касалась его. Он помнил прикосновение Бихтер к его плечу. То странное чувство покоя, которое он ощутил, когда она прижалась к нему. Он не понимал этого полностью, но это было что-то, что отличалось от его связи с Винчестерами. Это была не миссия, не долг, а... нечто иное. Чувство ответственности, которое не было навязано сверху, а родилось из их молчаливого, общего отчаяния. Клетка была запечатана. Он чувствовал ее присутствие, ее гравитацию, ее безмолвный вой в пустоте. И он чувствовал ее. Душу Бихтер. Она была там. Гасла, но не гасла. Боролась, но не боролась. Ее свет был слаб, но упорен, словно крошечная свеча, горящая на ветру. Он не знал, как ее вытащить. Никто не знал. Это было за пределами ангельских возможностей, за пределами человеческих знаний. Но он оставался. Он не мог уйти. Его новое, хрупкое, человеческое сердце, которое он так долго пытался осознать, теперь болело за эту смертную семью. За ту девочку, которая посмела бросить вызов его брату, Дьяволу. И он, Кастиэль, тоже ждал. Ждал хоть какого-то знака, хоть какой-то трещинки в невозможной задаче. Его миссия не была приказом Свыше. Она была его собственным, тихим решением. Он был здесь. И он будет наблюдать. И, возможно, впервые в своей долгой жизни, он по-нанастоящему чувствовал то, что чувствуют смертные: надежду, смешанную с болью, и молчаливое обещание быть рядом. Тем временем в клетке: По лицу Ника, начавшему медленно расползаться трещинами, словно хрупкое стекло, пробежала гримаса. Не гнев. Не боль. Что-то гораздо более древнее, предшествующее этим понятиям. Тело Ника начало меркнуть, его черты – растекаться, словно воск на огне. И это было не исчезновение. Это было растворение в нечто большее, чем просто плоть. Клетка задрожала. Не земля под ногами, а само ничто, из которого она была соткана. Воздух – вернее, его отсутствие – загудел, электризуясь, словно миллиард молний готовились ударить в одну точку. Глаза Бихтер расширились, пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. Там, где секунду назад стоял Ник, не осталось ничего, что можно было бы назвать "формой". Это была не фигура, не облик. Это была субстанция. Представьте себе абсолютный, невыносимый Свет. Не тот, что обжигает и слепит, а тот, что разрывает сознание своей чистотой, своей первозданной энергией. Свет, который был самим началом, всей созидательной мощью мироздания, его пульсирующим сердцем. Он не имел источника, он просто был, заполняя собой всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. Бихтер почувствовала, как её зрачки сжимаются до булавочных головок, пытаясь отстраниться от этого неземного сияния, которое, казалось, существовало ещё до того, как появилась идея о зрении. И одновременно с этим Светом, из его же глубины, из его же отсутствия, выступила абсолютная Тьма. Не мрак ночи, а непроницаемая, всепоглощающая пустота, которая была самой первой вещью, предшествующей любому созданию. Тьма, которая была абсолютным ничто, холодным и бездонным, как предвечный космос. Она не просто поглощала свет – она была его отсутствием, его обратной стороной, его изнанкой. Она была такой плотной, что казалось, можно коснуться её и утонуть в ней. Эти две немыслимые сущности – Свет и Тьма – не боролись. Они были едины. Они перетекали друг в друга, мгновенно меняясь местами, создавая немыслимый, пульсирующий узор, который не имел формы, но был бесконечно огромен. Это был невыносимый диссонанс для человеческого разума. Она видела миллиарды искр, рождающихся и гаснущих в этой бездне, чувствуя их как бесчисленные, беззвучные крики, наполняющие её собственную голову. Звук – которого не было – давил на барабанные перепонки, угрожая разорвать их. Запах серы и озона, присущий Клетке, усилился, став едким до боли. Воздух стал плотным, вязким, словно Бихтер пыталась дышать через воду, которая сама была соткана из этих первозданных энергий. Её тело задрожало, но не от страха или боли. От перегрузки. Каждая клетка её существа вибрировала, пытаясь обработать информацию, которая должна была свести её с ума. Её нервы горели, мышцы натянулись до предела, но она стояла. Её разум, измученный месяцами изоляции и противостояния, не сломался. Он растягивался, расширялся, пытаясь вместить в себя немыслимое. В один момент, в центре этой пульсирующей бури, ей показалось, что она увидела Глаза. Не глаза в человеческом понимании. Скорее, две бездонные пропасти, одна – чистейший, всевидящий Свет, другая – глубинная, всепоглощающая Тьма. И в этих глазах не было ни злобы, ни триумфа. Была любознательность. И что-то ещё. Что-то, похожее на голод. Она не погибла. Она не сошла с ума. Её разум, поддерживаемый Люцифером, который, как она ощутила, смягчал реальность вокруг неё, позволяя ей выдержать это. Словно невидимая рука держала её за руку, проводя по краю бездны. Он позволил ей видеть. Позволил почувствовать. До самого предела её выносливости. До момента, когда грань между её сознанием и этим невообразимым величием едва не стерлась. Бихтер стояла, её голова запрокинулась. Волосы развевались в невидимом ветре. На её губах не было улыбки. На её лице не было страха. Только абсолютное, холодное, чистое Осознание. Она увидела его. Она увидела то, что было за Ником. За Дьяволом. За ложью. Она увидела Люцифера. И она не была сломлена. Она была наполнена. Наполнена этим знанием, этим невыносимым, первозданным величием. И это знание несло в себе такую же Тьму, какой был и этот невыносимый Свет. Медленно, с едва заметным вздохом, который, казалось, был заглушен миллионом лет тишины, Сущность начала сжиматься. Свет и Тьма потекли обратно, собираясь в нечто более осязаемое. Вновь загудел воздух, Клетка перестала дрожать. На месте, где только что была немыслимая субстанция, теперь вновь стоял Ник. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Но его глаза, в которых теперь читался непривычный блеск, были прикованы к Бихтер. Она смотрела на него. На его человеческое, пусть и искаженное, лицо. И в ее взгляде не было ничего, кроме этого нового, всепоглощающего Знания.