Их реакция на твой сквирт, 18+

Джон Прайс

  Гостиничный номер после его очередной вылазки. Напряжение дня искало выход, и нашло его в яростном, почти грубом сексе.   Прайс держит тебя на краю кровати, твои ноги закинуты на его мощные плечи. Он входит в тебя резкими, порывистыми толчками, каждый из которых заставляет тебя вздрагивать. Его лицо серьезно, брови сдвинуты, на лбу выступает испарина. Он полностью контролирует ритм, темп, тебя.   — Черт возьми, как же мне тебя не хватало, — его голос — низкое, хриплое рычание.   — Джон, я… — ты едва можешь говорить.   Его пальцы находят твой клитор, и начинают быстрые, жесткие круговые движения. Это слишком интенсивно, слишком прямо. Ты пытаешься отстраниться, но его железная хватка на твоих бедрах не позволяет этого сделать.   — Что, малышка? — усмехается он.   — Мне тоже… черт, мне тоже тебя не хватало! — вырывается у тебя крик.   Оргазм накатывает как цунами, внезапно и сокрушительно. Твое тело бьется в конвульсиях, и мощная струя вырывается из тебя, прямо на него, на кровать, на пол.   Прайс не просто не останавливается. Он... ликует. Его движения становятся еще жестче, еще быстрее. Он с силой прижимает твои ноги к твоей же груди, открывая тебя еще больше, погружаясь в тебя еще глубже.   — Да! Вот так! — он рычит, глядя, как твоя влага заливает его низ живота.   Он смотрит на тебя с таким животным, таким торжествующим взглядом, что по тебе бегут мурашки. Он наклоняется, и его губы вновь захватывают твои в поцелуй, жесткий, влажный, пахнущий тобой и им.   Ты тяжело дышишь, сердце все еще колотится, а простыни под тобой влажные. На секунду ты застываешь в смущении, не зная, куда смотреть.   Прайс все еще нависает над тобой, упершись руками по обе стороны от твоего тела. Его грудь ходит ходуном, теплое дыхание щекочет твою кожу. Несколько секунд он просто молчит, изучает тебя своим темным, пронизывающим взглядом.   И вдруг уголок его губ дергается.   — Ну и ну… — хрипло произносит он, усмехаясь. — Ты меня только что окончательно выбила из строя.   Ты отворачиваешься, чувствуя, как щеки заливает жар. Но Прайс не дает тебе спрятаться. Он берет тебя за подбородок, мягко разворачивая лицо к себе.   — Эй, — его голос низкий, почти ласковый, но в нем по-прежнему есть та суровая властность, от которой у тебя подкашиваются ноги. — Не смотри на меня так, будто это что-то плохое.   Он откидывается на спину рядом, шумно выдыхая, и прикрывает глаза на мгновение. Потом хрипло смеется, качая головой.   — Честное слово, — говорит он, глядя в потолок. — Повидал всякое. Но это… это было как гребаный артиллерийский залп.   Ты неловко кусая губу, шепчешь:   — Прости… я не хотела.   Он резко поворачивает голову и смотрит на тебя так, что у тебя замирает дыхание.   — Не вздумай извиняться, — его голос твердый, но в нем проскальзывает теплая нежность. — Это лучшее, что могло со мной случиться сегодня.   Он наклоняется ближе, снова целует тебя в висок, а потом добавляет с характерной ухмылкой:   — Но, черт возьми, теперь мы обязаны это повторить.  

Саймон «Гоуст» Райли

  Его безопасная квартира. Уставшее, функциональное место. Полумрак, только неоновая вывеска за окном отбрасывает синеватые блики на стены. Ты здесь впервые.   Все пахнет оружием, кофе и его кожей. Вы только что сняли адреналин после миссии яростным, почти отчаянным сексом. Теперь все медленнее, глубже, тактильнее.   Ты лежишь на спине, а он опустился на колени между твоих ног. Его черная балаклава все еще на месте. Это всегда последний рубеж, который он снимает только когда абсолютно уверен. Его глаза, скрытые тенью черепа, прикованы к тому, что происходит ниже. Его дыхание ровное, но ты слышишь его легкий, едва уловимый свист сквозь ткань.   Его язык работает с убийственной, снайперской точностью. Он не спешит. Он изучает. Он находит ритм, который сводит тебя с ума, и держит его, не ускоряясь и не замедляясь, пока все твое сознание не сужается до одной этой точки.   Ты уже близко. Ты знаешь по тому, как его пальцы в перчатках впиваются в кожу твоих бедер, что он это чувствует. Твое тело напрягается, готовое взорваться.   — Саймон... я... — ты не можешь даже договорить.   И тогда он делает это. Он снимает перчатку зубами, одним резким движением, и его оголенные, шершавые пальцы прикасаются к твоей коже. Этот контраст — грубая ткань балаклавы там, на твоей ноге, и живая, теплая плоть его руки здесь — добивает тебя.   Ты приходишь с тихим, сдавленным стоном, и волна тепла вырывается из тебя, заливая его нижнюю часть маски, подбородок, голую руку.   Гоуст замирает. Он не двигается, словно затаился. Только его глаза во тьме комнаты расширяются, и ты видишь в них не шок, а... жгучий, всепоглощающий интерес. Охотничий азарт. Он наблюдает.   Саймон медленно, будто снимая отпечатки пальцев с взрывного устройства, подносит мокрые пальцы к уровню глаз. Поворачивает кисть, изучая, как свет играет на влажной коже. Затем, не сводя с тебя взгляда, он проводит языком по своей ладони. Длинный, медленный, оценивающий жест.   Тишина стоит оглушительная. Он молчит. Ты молчишь.   Тишину комнаты разрывает твое тяжелое дыхание. Ты лежишь, не веря, что только что произошло, и стараешься не смотреть на него. Простыня влажная, и в груди поднимается волна смущения.   Гоуст неподвижен. Он все еще рядом, опирается на руку, маска съехала чуть ниже подбородка. Его глаза — холодные, пронзительные — фиксируются на тебе, словно он анализирует ситуацию. Несколько долгих секунд он просто молчит.   Ты уже почти готова провалиться сквозь землю, как он вдруг тихо выдыхает:   — Хм.   Одно короткое слово, от которого тебя пробивает дрожь.   — Извини… — начинаешь ты шепотом, отводя взгляд.   Но его ладонь ложится на твое бедро — крепко, твердо, так, что ты снова смотришь на него.   — За что? — его голос низкий, спокойный, почти опасный. — Это ты называешь проблемой?   Ты открываешь рот, но слов нет. Он чуть склоняет голову, наблюдая за тобой, и в его взгляде появляется что-то новое — мягкость, которую он редко показывает.   — Ты удивила меня, — признается он тихо, так, будто сам себе. — Но это было… чертовски горячо.   Он наклоняется ближе, его лоб касается твоего. Его дыхание горячее, но голос остается ровным:   — Я привык держать контроль. Но ты только что доказала, что можешь вырвать его у меня.   Ты чувствуешь, как его рука скользит по твоему боку, задерживается на талии. Он чуть сжимает ее, и уголок его губ под маской подрагивает, будто он сдерживает ухмылку.   — Не смей извиняться, — произносит он твердо. — Это не слабость. Это сила.   Он ложится рядом, не отпуская тебя, и шепчет почти неслышно:   — И, черт возьми… ты сделала меня зависимым за один вечер.  

Филлип Грейвз

  Номер в дорогом отеле. Все блестит: хром, стекло, огромные окна с видом на ночной город. Грейвз любит роскошь и всегда ее себе позволяет. На столе полупустая бутылка дорогого виски. Ты здесь потому, что он настойчиво пригласил тебя после пары коктейлей в баре, и его обаяние, помноженное на уверенность, сработало.   Он стоит на коленях на мягком ковре перед кроватью, куда он тебя буквально бросил минут пять назад. На нем только дорогие часы на запястье. Его тело — тело человека, который много времени проводит в спортзале, но больше для вида, чем для настоящей боевой выносливости.   — Вот так-то лучше, — его голос густой, самодовольный, с легкой хрипотцой от виски. — Давай, расслабься, сладкая.   Его техника... энергичная. Немного грубоватая, но эффективная. Он явно считает себя асом в этом деле и ждет твоих восторженных откликов. Он работает языком и пальцами с напором генерала, ведущего атаку, периодически поднимая на тебя взгляд, чтобы убедиться, что ты смотришь на него, что ты в восторге.   И это работает. Волна нарастает быстро, неожиданно мощно. Ты вцепляешься в шелковое покрывало, твое тело выгибается.   — О боже... Фил, я сейчас...   — Да, именно так, детка! Вот так! — поощряет он, не останавливаясь, его движения становятся еще настойчивее. — Покажи мне! Давай!   Ты срываешься в оргазм с громким стоном, и в тот же миг мощная струя бьет ему прямо в лицо, заливая подбородок и грудь.   Грейвз на секунду отшатывается, широко раскрыв глаза. Он моргает, пытаясь сообразить. Капли стекают по его щекам. Он проводит рукой по лицу, смотря на мокрую ладонь с видом полнейшего недоумения. Тишина длится долю секунды, и ты уже готова провалиться сквозь землю от стыда.   Но затем его лицо озаряется самой широкой, самой наглой и довольной ухмылкой, которую ты только видела. Он громко, от души смеется.   — Ну, ну, ну! — он качает головой, все еще смеясь. — Вот это сюрприз!   Он совсем не смущен. Напротив, он выглядит так, будто только что выиграл джекпот. Он снова проводит пальцем по своей мокрой груди и облизывает его с преувеличенным видом гурмана.   — Хм... мне нравится. Очень нравится.   Он наклоняется к тебе, его мокрое лицо близко к твоему. От него пахнет тобой и дорогим виски.   — Знаешь, что это значит, красотка? — он хрипло шепчет, его глаза блестят от азарта. — Это значит, что я чертовски хорош. Настолько хорош, что системы твоего тела просто отказывают. Я это приму как комплимент.   Он хлопает себя ладонью по мокрой груди.   — Посмотри на это! Лучшая награда, которую я получал за последнее время. Честное слово.   Прежде чем ты успеваешь что-то сказать, он хватает тебя за бедра и с силой переворачивает на живот.   — Но шоу должно продолжаться, — его голос снова становится командным. Он шлепает тебя по бедру, весело и звучно. — Раз уж ты такая... щедрая, давай проверим, повторится ли этот трюк, когда я буду в тебя входить.   Он входит в тебя с уверенным, напористым движением, не давая опомниться. Его руки грубо держат тебя за бока, и он шепчет тебе на ухо, полный самого себя и своего «успеха»:   — Вот так, детка. Давай же, сделай это снова.  

Владимир Макаров

  Грязный, заброшенный склад на окраине города. Воздух спертый, пахнет машинным маслом и пылью. Он привез тебя сюда на своей машине после того, как ты «вывела» его своими вопросами. Ты была неосторожна. Теперь ты здесь. Он сидит на краю ржавого рабочего стола, поправляя перчатку. Ты лежишь на спине рядом с ним, почти не в силах двигаться. Он не потрудился раздеть тебя полностью, просто спустил с тебя штаны. Все происходит быстро, грубо, без прелюдий.   Его действия — это не ласка. Это инспекция. Наказание. Его лицо, освещенное тусклой лампой, выражает лишь холодное, научное любопытство. В его глазах нет страсти, только расчет. Он использует пальцы в кожаной перчатке, движения резкие, точные и безжалостные. Он ищет слабое место, точку, где твое тело предаст тебя.   Ты стискиваешь зубы, пытаясь не издавать ни звука. Ты ненавидишь его. Ненавидишь это место. Ненавидишь свое тело за то, что оно способно реагировать на прикосновения этого палача.   — Ну же, — его голос тихий, спокойный и от этого бесконечно пугающий. — Я знаю, что ты не железная. Покажи мне, на что ты способна. Развлеки меня.   Он меняет угол, давление. Это больно. Унизительно. И… чертовски эффективно. Волна позора и наслаждения, против которой ты бессильна, накрывает с головой. Ты сдерживаешь стон, но твое тело бьется в конвульсиях, и из него вырывается теплый поток, заливая его перчатку и красивый, дорогой костюм.   Твое дыхание сбивается, стол влажный, а в голове только паника и смущение. Ты отводишь взгляд, но чувствуешь на себе его пристальный взор. Макаров сидит чуть откинувшись назад, опершись на локоть. Его глаза сверкают — холодные, пронизывающие, но в уголках таится странное любопытство. Он молчит так долго, что сердце готово выскочить из груди.   И вдруг он усмехается. Медленно, широко, опасно.   — Ха… — его голос тянется, словно клинок по стеклу. — Ты только что… устроила настоящий взрыв.   Ты зажмуриваешься, шепчешь:   — Прости… я не…   — Тсс… — он перебивает тебя, наклоняясь ближе. Его пальцы скользят по твоей щеке, а улыбка не исчезает. — Никогда не извиняйся за то, что сводишь мужчину с ума.   Он смотрит на стол, качает головой, и хрипло смеется.   — Знаешь, что самое интересное? — он снова ловит твой взгляд, глаза сверкают опасным азартом. — Ты сама не понимаешь, какую власть сейчас показала. В один миг ты смогла разрушить мой контроль.   Он приближается вплотную, его дыхание горячее, губы касаются твоего уха.   — А ведь я ненавижу терять контроль. Но… — он задерживает паузу, и ты чувствуешь, как его ладонь крепко ложится на твою талию. — Ты делаешь это так красиво, что я хочу еще.   Ты дрожишь под его прикосновением, а он шепчет с темным смешком:   — Теперь ты моя маленькая катастрофа. И поверь… я люблю хаос.  

Алехандро Варгас

  Его спальня на ранчо. Поздний вечер. Из открытого окна доносятся стрекоты цикад и запах нагретой за день земли. Вы только что закончили спорить о чем-то незначительном, и этот спор мгновенно перерос в яростные поцелуи. Все здесь пахнет им: кожей, текилой, дорогим табаком.   Ты лежишь на его кровати, а он, стоя на коленях, буквально поглощен тобой. Его большие, сильные руки крепко держат твои бедра, прижимая тебя к его лицу. Он не просто ласкает тебя, он наслаждается тобой, как дорогим виски — смакует, издает низкие, одобрительные звуки, от которых по тебе бегут мурашки. Его щетина приятно царапает нежную кожу твоей внутренней стороны бедер.   — Dios mío, eres perfecta... — его голос приглушен, гудит прямо против твоей кожи, заставляя ее вибрировать.   Ты не можешь больше терпеть. Ты вцепляешься в его густые волосы, и твое тело разрывается от оргазма с громким, срывающимся стоном. Волна тепла накрывает его подбородок, щеки, его счастливую, самодовольную улыбку.   Алехандро не замирает. Наоборот. Он издает громкий, хриплый, полный торжества звук, нечто среднее между смехом и рыком. Он не отстраняется. Он позволяет тебе залить себя, прижимаясь к тебе еще сильнее, как будто принимая дар.   — ¡Ay, caramba! — он, наконец, отрывается, откидывая голову назад. Его глаза горят диким, веселым огнем. Он смотрит на мокрое пятно на своих джинсах, чувствует свой мокрый подбородок, и его лицо расплывается в самой широкой, самой бесстыжей и очаровательной ухмылке.   Он проводит большим пальцем по своей щеке, смахивая капли, и с преувеличенным интересом разглядывает влагу.   — Просто фантастика.   Прежде чем ты успеваешь смутиться, он наклоняется к тебе, его мокрое лицо совсем рядом. Он целует тебя — глубоко, влажно, со вкусом тебя самой.   — Это лучший комплимент, который мне когда-либо делали, — он хрипло шепчет тебе в губы. — Видеть, как ты теряешь контроль из-за меня... Es un regalo.   Его настроение мгновенно становится серьезным, но страстным. Его глаза темнеют. Он быстрым движением снимает с себя футболку и вытирает ею лицо, не сводя с тебя взгляда.   — Но это была только разминка, mi amor, — его голос становится низким, обещающим. — Я хочу видеть, как ты сделаешь это снова. Когда я буду внутри тебя.   Он накрывает тебя собой, его вес, его запах, его уверенность поглощают тебя целиком. Для Алехандро твоя потеря контроля — не неловкость, а высшая форма одобрения. И он намерен получить его снова. Со всей страстью, на которую способен.  

Джон «Соуп» МакТавиш

  Вы были в его небольшой квартирке. Повсюду разбросаны гильзы, пустые банки из-под энергетиков, футболки. Здесь пахнет дезодорантом и порохом. Музыка играет на скромной колонке, но ты ее уже не слышишь. Вы только что, буквально за пару минут, сняли адреналин после долгой разлуки. Все было быстро, голодно.   Ты лежишь на его кровати, а он устроился между твоих ног с таким видом, будто разминирует особо хитрую бомбу. Он полон энергии, его движения быстрые, точные, немного торопливые. Он то погружается в тебя с головой, то поднимает взгляд, чтобы посмотреть на твое лицо, и его глаза горят озорными огоньками.   — Вот так, вот так... — бормочет он себе под нос, его шотландский акцент становится гуще от возбуждения.   Ты уже на грани. Ты пытаешься предупредить его, но он чувствует это по напряжению твоих мышц и лишь глубже прижимается к тебе.   Ты срываешься с тихим вскриком, и твое тело выплескивает на него поток тепла, заливая его подбородок и торс.   МакТавиш резко отстраняется, как от взрыва. Он замирает на коленях, широко раскрыв глаза. Он смотрит на тебя, на мокрое пятно на своих татуировках, на простыню под тобой. Его лицо выражает абсолютный, неподдельный шок.   Ты едва успеваешь отдышаться, простыня под тобой предательски влажная. Щеки пылают, и ты готова провалиться сквозь землю.   Пауза тянется секунду… две… и вдруг комната наполняется громким, заливистым смехом.   — Святой Эндрю… — выдыхает Джонни, закидывая руку за голову. — Девочка моя, ты только что устроила настоящий фонтан прямо у меня в постели!   Ты закрываешь лицо руками.   — Джонни, пожалуйста… Это… я не хотела.   Он откатывается на бок, подтягивается ближе и мягко убирает твои ладони с лица. Его глаза искрятся весельем, но под этим угадывается искренняя нежность.   — Эй-эй, тише, — говорит он, целуя тебя в щеку. — Ты думаешь, я сейчас обижен? Да я горжусь, как никогда!   Он смеется снова, прижимая тебя к себе так крепко, что ты едва можешь дышать.   — Знаешь, сколько парней по миру мечтали бы оказаться на моем месте? — он театрально закатывает глаза. — А досталось все это великолепие мне. Везучий ублюдок, а?   Ты толкаешь его в плечо, пытаясь скрыть смущенную улыбку.   — Перестань дразнить…   — Дразню? — он поднимает бровь, хитро ухмыляясь. — Нет, любимая. Я праздную.   Он снова целует тебя — дольше, глубже, а потом, отстранившись, шепчет с озорным блеском в глазах:   — Теперь я хочу тебя еще сильнее, чем прежде.  

Кайл «Газ» Гаррик

  Вечер. Телевизор выключен, на кухне доходит заваренный чай. Здесь чисто, пахнет средством для чистки оружия и свежим воздухом. Все разложено по местам. Вы только что приняли душ, смывая дневную грязь, и одно нежное прикосновение переросло в нечто большее.   Он лежит между твоих ног, его движения неспешные, методичные. Каждое движение выверено, как будто он собирает сложный механизм. Его щетина аккуратно пощипывает кожу твоей внутренней стороны бедер, а твердые, умелые пальцы мягко, но уверенно раздвигают тебя. Он полностью сосредоточен на процессе, его взгляд прикован к тебе, полный концентрации и тихого любопытства.   Ты близка. Ты знаешь это. Кайл — тоже. Он чувствует легкую дрожь в твоих мышцах и чуть меняет угол, находит нужную точку, ритм. Он не ускоряется. Он просто держит его, не сводя с тебя глаз, как сапер на последней секунде разминирования.   Ты сжимаешь простыню в кулаках, и волна накатывает не взрывом, а глубокой, всепоглощающей волной. Тихий, сдавленный стон вырывается из твоих губ, и следом — теплый, щедрый поток.   Газ замирает. Полностью. Его широкие плечи напрягаются. Он медленно, очень медленно отстраняется. Его глаза, обычно ясные и спокойные, расширяются от шока. Он смотрит на мокрые пятна на своей майке, на твою дрожащую кожу. Он не улыбается. Не смеется. Он... обрабатывает информацию.   Кайл молча проводит тыльной стороной ладони по своему мокрому подбородку, смотря на блестящую влагу. Затем, не отводя от тебя взгляда, он осторожно, почти экспериментально, облизывает губы.   В комнате стоит тишина, прерываемая только твоим тяжелым дыханием. Ты готова провалиться сквозь землю.   — ...Что ж, — наконец произносит он, и его голос тихий, хриплый, задумчивый. Он качает головой, и в уголках его глаз появляются лучики морщинок — единственный признак улыбки. — Черт возьми. Это что-то новое.   Он не разражается похабными шутками. Не хвастается. Он смотрит на тебя с новым, глубоким интересом, как будто только что открыл в тебе что-то невероятно ценное и хрупкое.   — Ты в порядке? — его первый вопрос тихий и заботливый. Он протягивает руку и большим пальцем проводит по твоей щеке, успокаивающе.   Не дожидаясь ответа, он наклоняется и целует тебя в то место, где бедро переходит в живот. Это не страстный поцелуй, а скорее... печать. Метка принятия.   — Тогда, — он говорит это твердо, с легкой, смущенной ухмылкой, от которой теплеет внутри, — мне понадобится сменная одежда.   Но вместо того чтобы встать, он переваливается на бок, прижимаясь к тебе всем телом. Его рука ложится тебе на живот, влажная майка прилипает к твоей коже.   — Не двигайся, — он бормочет тебе в волосы, его голос становится глубже, с легкой хрипотцой. — Я хочу испытать это снова.   Для Газа это не повод для громких восклицаний. Это интимное, потрясающее открытие. И он намерен изучить его со всей своей присущей ему тщательностью и тихим, сокровенным восторгом.  

Родольфо «Руди» Парра

  Номер в хорошем отеле в Лас-Альмас. Вечер. Звуки города доносятся с улицы, но здесь, за зашторенными окнами, свой мир. Пахнет дорогим одеколоном, кожей и его сигаретами. Вы только что вернулись с ужина, полного намеков и прикосновений под столом, и напряжение, наконец, лопнуло.   Он стоит на коленях на мягком ковре, его руки уверенно лежат на твоих бедрах, прижимая тебя к краю кровати. Он смакует каждый момент, каждый твой вздох. Его темные глаза не отрываются от твоего лица, ловя каждую гримасу удовольствия.   — Qué belleza... — шепчет он, его голос низкий, с приятной хрипотцой. — Eres pura magia, mujer.   Ты уже на краю. Его влажный, уверенный язык сводит тебя с ума. Ты вцепляешься в шелковое покрывало, твое тело выгибается, и ты срываешься в оргазм с глухим, сдавленным стоном. Волна тепла накрывает его подбородок, щеку, его дорогую, темную рубашку.   Родольфо замирает. Его глаза расширяются, но не от отвращения. В них вспыхивает дикий, восхищенный огонь. Он медленно проводит пальцем по своей мокрой щеке, разглядывая влагу, как драгоценность.   — ¡Carajo! — вырывается у него не грубое ругательство, а полный изумления возглас. Он качает головой, и на его губах расцветает ослепительная, немного поражённая улыбка. — ¿Qué fue eso, eh? Ты пыталась меня утопить, preciosa?   Руди не отстраняется. Он наклоняется ближе, его мокрое лицо рядом с твоим. Он смеется, тихо и счастливо.   — Mira nada más... Я весь в тебе. Я пахну тобой, — он глубоко вдыхает, как будто это самый лучший аромат в мире. — Мне это нравится.   Он целует тебя — долго, страстно, со вкусом тебя и дорогой текилы.   — Это самый честный комплимент, который мне когда-либо делали, — хрипло шепчет он тебе в губы. — Видеть, как ты растворяешься из-за меня... Es un honor.   Он быстрым движением снимает испачканную рубашку и бросает ее в угол. Его оголенная грудь, гладкая и мускулистая, прижимается к тебе.   — Но это была только прелюдия, mi vida, — его голос становится глубже, обещающим. Его руки скользят по твоим бокам. — Я хочу, чтобы ты сделала это снова. Когда я буду внутри тебя. Я хочу чувствовать, как ты горишь.   Он накрывает тебя собой, его вес, его запах, его страсть поглощают тебя. Для Родольфо твоя потеря контроля — не повод для похабных шуток, а доказательство доверия и страсти. И он примет этот дар со всей интенсивностью, на которую способен его пылкий характер.  

Кёниг

  Его лагерь где-то в австрийских Альпах. Бревенчатая хижина, потрескивание дров в печи, запах сосновой хвои и снега за окном. Полумрак, свет только от огня и пары свечей. Здесь царит почти монастырская тишина. Вы провели день в молчаливой прогулке по лесу, и это молчание плавно перетекло в нечто большее.   Он стоит на коленях на медвежьей шкуре перед камином. Его движения неспешны, почти ритуальны. Он не торопится. Каждое прикосновение его языка и пальцев выверено, как выстрел на сверхдальней дистанции. Он не издает ни звука. Только его тяжелое, ровное дыхание и потрескивание поленьев нарушают тишину. Его маска, как всегда, на месте. Ты видишь только его глаза, прищуренные в концентрации, отражающие огонь камина.   Он читает твое тело как карту местности. Чувствует малейшую дрожь, улавливает изменение ритма дыхания. Он знает, что ты близка, еще до того, как ты сама это осознаешь. Он не меняет ритм. Он просто углубляется, фокусируется, как будто нажимает на спусковой крючок.   Ты сдерживаешь стон, сжимая пальцами мех шкуры, и твое тело разрывает беззвучная волна наслаждения. Теплый поток орошает ткань его маски, его грудь.   Кёниг замирает. Он не отстраняется. Он остается на месте, принимая все, что ты ему дала. Его глаза под маской расширяются, но не от шока. В них — глубочайшее, почти религиозное изумление. Как будто он стал свидетелем чуда. Редкого и прекрасного природного явления.   Он медленно, очень медленно отдаляется. Его глаза пристально изучают последствия. Он смотрит на блестящую влагу на своей майке, на твои дрожащие бедра. Он поднимает руку и проводит пальцами по мокрой ткани маски, смотря, как капли стекают по ткани.   Несколько секунд тишины. Только твое учащенное дыхание и гул крови в ушах. Кёниг остается рядом — огромный силуэт нависает над тобой, маска чуть сбилась, открывая его губы. Он молчит так долго, что сердце замирает.   Наконец он тихо выдыхает:   — Mein Gott…   Его голос низкий, хриплый, и в нем слышится не осуждение, а изумление. Ты пытаешься спрятаться, но его рука бережно касается твоей щеки.   — Прости… — шепчешь ты, едва слышно.   Он качает головой, и в его глазах блеск — смесь нежности и неуверенности.   — Nein, nein… bitte… не извиняйся. — Его немецкий акцент становится сильнее, чем обычно. — Ты… ты прекрасна.   Ты видишь, как он борется с собой — огромный воин, привыкший быть страшным и непоколебимым, вдруг кажется растерянным. Его ладонь дрожит, когда он убирает с твоего лица прядь волос.   — Я… никогда не думал, что увижу… это. — Он улыбается — робко, по-детски, совсем не так, как ожидалось от человека его роста и силы. — Ты сделала меня… самым счастливым мужчиной.   Он осторожно ложится рядом, словно боится придавить тебя своим телом. Его рука обнимает тебя, и он прижимает тебя к своей груди.   — Не смей думать, что это что-то плохое, — его голос звучит тверже. — Это чудо. И оно — твое.   Он целует тебя в макушку, закрывает глаза и шепчет едва слышно, будто себе:   — Mein Engel.