Джон Прайс. Воссоединение, 18+

Последняя тарелка со звоном заняла свое место в сушилке. Ты вытерла руки полотенцем, смахнула со лба прядь волос. Из гостиной доносилось тихое потрескивание догорающих в камине поленьев — единственный звук, нарушающий ночную тишину, наступившую после бурного веселья.   Новый год. Ваш ребенок спит, убаюканный сказкой и тяжестью от съеденных мандаринов. А ты здесь, на кухне, в знакомом до боли пространстве, где все еще пахнет его любимым виски и твоими духами.   Джон стоял у стола, засунув большие руки в карманы темных брюк. Его рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, а рукава закатаны. Он смотрел в темное окно, на отражение праздничной гирлянды, но ты знала, что его внимание полностью на тебе. Это напряжение висело в воздухе с самого утра, с той минуты, как он переступил порог с подарком для сына в руках.   — Еще виски? — спросила ты, больше чтобы разрядить тишину. — Нет, — его голос был низким и немного хриплым от сегодняшних тостов. — Спасибо.   Он повернулся от окна. Его тяжелый взгляд скользнул по твоему лицу, опустился к губам, потом снова встретился с твоими глазами. В этом взгляде было столько невысказанного — общая история, боль расставания, тонкие нити, которые никак не хотели рваться из-за спящего в соседней комнате мальчика.   — Сегодня было... хорошо, — произнес он, сделав шаг вперед. Пространство между вами сократилось до опасно малого. Ты почувствовала знакомый запах — кожи, мыла, табака и чего-то неуловимого, что было просто им. — Да, — выдохнула ты. — Он был счастлив.   — А ты?   Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Ты хотела ответить что-то нейтральное, отшутиться или отступить. Но не смогла. Просто покачала головой, не зная, что это значит — «да», «нет» или «не спрашивай».   И он сдался. Словно та тонкая нить, что его держала, натянулась до предела и лопнула.   Он не наклонился. Он рухнул к тебе. Одна его рука грубо, почти отчаянно, обвила твою талию, прижав к себе так, что воздух вырвался из легких. Другая — вцепилась в волосы на твоем затылке, заставив откинуть голову. И его губы нашли твои.   Это не был нежный или вопрошающий поцелуй. Это было гребаное взятие. Нападение. Возвращение территории, которая когда-то безраздельно принадлежала ему. В нем чувствовалась вся ярость прошедших лет разлуки, вся горечь и тоска, которые он, Джон Прайс, никогда не позволил бы себе высказать. Губы были твердыми, требовательными, вкус виски и чего-то горького смешался со вкусом твоей помады.   Ты замерла на секунду, шокированная этой внезапной атакой. А потом твое тело вспомнило все. Руки сами потянулись к нему, вцепились в складки его рубашки, смяв ткань. Ты ответила на поцелуй с такой же яростью, приоткрыв губы, позволяя жажде и гневу говорить вместо слов. Он глухо застонал в твоем рту, и его объятие стало еще крепче, даже почти болезненным.   Он оторвался так же внезапно, как и начал, но не отпустил. Его лоб уперся в твой, а горяее и прерывистое дыхание обжигало кожу.   — Прости, — прохрипел Джон. Но в его голосе не было ни капли раскаяния. Была только плохо скрытая буря. Ты не стала отвечать. Ты потянула его за рубашку снова к себе, давая ему — и себе — весь ответ, который был нужен.   На кухне, среди запаха праздничного ужина и тишины нового года, время, наконец, сдвинулось с мертвой точки. В какую сторону — пока не было ясно. Но притворяться, что ничего не произошло, было уже невозможно.   Он снова оторвался от твоих сладких губ. Его глаза были совсем близко, но теперь в их синеве читалась не только ярость, но и мучительная, неподдельная боль.   — Прости, — повторил он. Джон сделал глубокий вдох, и слова полились из него сдавленно, будто их вырывали клещами, одно за другим, обнажая рану. — Не могу. Не могу больше притворяться, что все в порядке. Я скучал. Боже, как же я скучал по тебе! Каждый чертов день.   Его рука, все еще вцепившаяся в твои волосы, разжалась, и ладонь прижалась к твоей щеке, большой палец провел по скуле, стирая слезу, о которой ты даже не подозревала.   — Я до сих пор люблю тебя, — признался он, и это прозвучало не как нежность, а как приговор. — Люблю наш дом. Нашу… семью. То, что было. То, что могло бы быть.   Он отступил на шаг, и его взгляд, тяжелый и полный решимости, скользнул вниз по твоему телу. Ты хотела что-то сказать, но язык не слушался. А он вдруг опустился на колени перед тобой прямо на кухонный пол, между разбросанными детскими кубиками и тенью от стола.   — Джон… — только и успела выдохнуть ты.   Но он не слушал. Его сильные руки ухватились за подол твоего праздничного платья, мягкой ткани, которую ты надевала для него — знала это, даже не признаваясь себе. Грубо и без лишних церемоний, он задрал его, обнажив бедра, а затем и черное кружевное белье, которое он когда-то так любил снимать с тебя зубами.   Ты оперлась ладонями о столешницу позади себя, чтобы не пошатнуться. Его пылающий и голодный взгляд был прикован к тому месту, которое теперь было открыто только ему.   — И по этому я тоже скучал, — его голос прозвучал приглушенно, губы уже были так близко, что его горячее и влажное дыхание обожгло нежную кожу через тонкое кружево. — По твоему вкусу. По твоим стонам.   Одним резким, но точным движением он отодвинул в сторону преграду из ткани и кружева. И затем его рот нашел тебя. Не с мольбой, а с уверенностью завоевателя, возвращающегося в свои владения.   Первое же прикосновение его языка заставило тебя глухо вскрикнуть и впиться пальцами в его коротко стриженные волосы.   Не было нежности, не было постепенности. Это было посвящение, утверждение, акт абсолютного признания и памяти. Его язык знал каждую твою складку, каждую реакцию, он работал с беспощадной эффективностью, то широкими плоскими движениями, то быстрыми и острыми. Он водил им, сосал, слегка покусывал, и все это — не сводя с тебя своего пронзительного взгляда снизу вверх. В этом взгляде читалось все: и «я помню», и «ты все еще моя», и «посмотри, что я с тобой делаю».   Твои колени подкосились, но его руки, железной хваткой обхватившие твои бедра, не давали упасть. Мир сузился до ощущений на раскаленной коже, до хриплого дыхания Джона, до влажного звука его ласк и твоего собственного прерывистого стона, который ты безуспешно пыталась подавить.   Он не останавливался, пока твое тело не затрепетало в первой, стремительной и сокрушительной волне, вырвав из груди не «Джон», а «малыш». То самое обращение, забытое и интимное. Только тогда он позволил тебе сползти по столешнице вниз, на пол, к нему, в беспорядочную кучу помятого платья, дрожащих конечностей и смешавшегося дыхания.   Джон притянул тебя к себе, все еще на коленях, прижал твое лицо к своей шее, где яростно стучал пульс. — Никуда я не уйду, — прошептал он хрипло тебе в волосы. — Не сегодня.   Твое тело все еще трепетало отдаленными волнами, дыхание рвалось из груди короткими и горячими рывками. Ты чувствовала его влажные от тебя губы на своей шее, его железные руки, держащие тебя так крепко, словно он боялся, что ты рассыплешься.   И ты нашла в себе силы отстраниться ровно настолько, чтобы взглянуть ему в лицо. Его губы были приоткрыты, взгляд — дикий, почти невидящий и полный той же бури, что бушевала в тебе. Ты положила ладони на его щеки, колючие от бороды, и заставила его встретиться с твоими глазами.   — Не уходи, — твой голос прозвучал хрипло, но твердо. С каждым словом в нем крепла уверенность, та самая, что когда-то заставляла его слушать тебя. — Не сегодня. Не завтра. Никогда, Джон.   Ты увидела, как в его глазах что-то дрогнуло — броня из самоиронии и стоицизма дала глубокую трещину, обнажив ту самую, незаживающую рану.   — Останься.   Он закрыл глаза, тяжело сглотнув, словно это слово было огнем, обжигающим его изнутри. А потом кивнул. Один раз. Не словами, а всем своим существом. Он поднялся с колен, и его движение было уже не грубым, а сосредоточенным, полным новой, обжигающей решимости. Он не просто поднял тебя на руки — он принял тебя, как драгоценную ношу, прижав к своей груди, где сердце билось так же яростно, как и твое.   Ты не указывала путь. Он сам понес тебя в спальню — не гостевую, а вашу. Ту самую, где когда-то лежали его вещи на тумбочке, а в шкафу висели его старый свитер. Он внес тебя внутрь и опустил на кровать, как будто ты была сделана из хрусталя.   И здесь, в полумраке, освещенном только уличным фонарем за окном, с ним произошла перемена. Ярость и стремительность кухни отступили, растаяв, словно дым. Теперь его движения были замедленными, намеренными и полными невыразимой нежности.   Он снимал с тебя платье не разрывая ткань, а осторожно стягивая его, целуя каждую открывающуюся часть кожи: ключицу, плечо, изгиб груди. Его губы были мягкими, почти благоговейными. Каждое прикосновение его рук говорило: «Я помню. Я ценю. Я люблю».   Когда не осталось преград, он просто посмотрел на тебя, и в его взгляде было столько боли и столько любви, что у тебя снова подступили слезы.   — Прости, — снова выдохнул он, но на этот раз это было о другом. О всех днях, месяцах, годах молчания и разлуки.   — Не сейчас, — прошептала ты в ответ, притягивая его к себе. — Только не сейчас.   Он вошел в тебя медленно, неотрывно глядя в глаза, давая тебе и себе привыкнуть к почти забытому чувству полного соединения. Это не было яростным утверждением, как на кухне. Это было возвращением домой.   Его ритм был глубоким, размеренным, бесконечно терпеливым. Каждый толчок был не взятием, а дарением. Вложением. Его руки, обнимавшие тебя, не сковывали, а защищали. Его губы ловили твои в долгих и сладких поцелуях, в которых не было спешки, а была лишь бесконечная благодарность.   В этом не было страсти новизны. Была гораздо более мощная сила — страсть узнавания. Знакомые изгибы тел, любимые точки, тихие стоны, которые никто другой не слышал. Это был секс как обещание. Как клятва, произнесенная не словами, а кожей и губами, слившимся воедино дыханием.   Когда ты снова закинула голову, приближаясь к пику, он прижал твое лицо к своему плечу. — Моя, — прохрипел он тебе в ухо, и в этом слове не было собственничества, а было признание. Признание факта, такого же неоспоримого, как само его существование. — Навсегда моя.   И ты отдалась волне, на этот раз не стремительной и оглушительной, а глубокой, всеобъемлющей, смывающей остатки боли и сомнений. Он последовал за тобой почти сразу, со сдавленным стоном, в котором растворилось все его напряжение, вся его тоска.   Он не рухнул на тебя, а осторожно перевернулся на бок, не разрывая объятий, притянув тебя к себе так крепко, как только мог. Его губы прильнули к твоему виску.   Тишина в комнате теперь была другой — мирной, насыщенной, целой. Он провел большим пальцем по твоей щеке, смахивая очередную слезу. — Я остаюсь, — сказал он просто. И эти два слова значили больше, чем все клятвы в мире. Они означали, что завтра, когда проснется ваш сын, Джон будет здесь. За завтраком и, возможно, еще долго после него.