Ты используешь его пресс, чтобы кончить, 18+. Часть 1

Джон Прайс

  Ты находишь его в гостиной, где он сидит в кресле с книгой, но ты знаешь, что его внимание уже давно принадлежит тебе. Свет настольной лампы мягко очерчивает рельеф его плеч, знакомый и такой желанный.   Ты подходишь, кладешь руку ему на плечо, и его внимательный взгляд поднимается к тебе.   — Джон… У меня есть одна идея. Хочу попробовать кое-что, — говоришь ты, проводя ладонью по его груди, чувствуя под тонкой тканью футболки жесткую плоскость мышц.   — Да? — его голос низкий, в нем звучит интерес и готовность следовать за твоим замыслом.   — Я хочу использовать твой пресс, — шепчешь ты, опускаясь на колени между его расставленных ног. Твои пальцы задирают край его футболки, обнажая тот самый рельеф — проработанные, твердые квадраты мышц, шрамы, знакомые до боли. Ты целуешь его чуть выше пояса, чувствуешь, как его живот напрягается под губами.   Джон глухо смеется. Его смех, полный одобрения и азарта.   — Ты серьезно? — он откидывается в кресле, но его глаза горят. Он позволяет тебе стянуть с него футболку полностью, и вот он перед тобой — мощный, реальный, весь в шрамах и силе.   Ты сбрасываешь с себя все лишнее, забираешься к нему на колени, лицом к лицу. Ты видишь, как его взгляд темнеет, когда твои бедра оказываются над его животом. Он хватает тебя за бока, большие ладони охватывают талию, пальцы впиваются в плоть бедер властно, но нежно.   — Покажи мне, — говорит он хрипло.   Ты приподнимаешься, находишь нужное положение, и затем опускаешься, проводя своей влажной, горячей промежностью по твердой, почти каменной поверхности его пресса. Вздох вырывается у тебя сам — это резкое, волнующее трение. Ты двигаешь бедрами медленно, сначала экспериментируя, находя нужный угол.   Джон наблюдает. Его взгляд прикован к месту, где твое тело встречается с его. Его челюсть напряжена, дыхание стало глубже. Ты видишь, как мышцы на его шее играют, когда он сдерживает порыв перевернуть тебя и взять инициативу в свои руки. Но он держит слово — позволяет тебе вести.   — Да, вот так… — ты наклоняешься, целуешь его, чувствуя, как его язык отвечает тебе с такой же жадностью, с какой твое тело скользит по его животу.   Твой ритм ускоряется. Ты двигаешься быстрее, используя его рельеф как драгоценную точку опоры, идеальное трение. Влага с твоего тела остается на его коже, блестящие следы на загорелых мышцах. Он смотрит на это, и в его глазах — дикая смесь собственничества и восхищения.   — Ты так прекрасна, — его пальцы впиваются в твои бедра сильнее, направляя, помогая тебе двигаться. Он выгибается навстречу, чтобы усилить контакт.   Твое дыхание срывается, ты уже близко. Ты хватаешься за его плечи, ногти слегка впиваются в кожу.   — Джон, я…   — Я вижу, — он хрипит. Его лицо так близко. — Кончай. Используй меня.   И это разрешение, произнесенное его низким, хриплым от напряжения голосом, становится последней каплей. Волна накатывает, сотрясая тебя, ты цепляешься за него, твое тело выгибается, а его твердые мышцы живота продолжают быть твоей опорой, твоей точкой трения, пока ты не извиваешься на нем, медленно стихая.   Ты опускаешься на него, прижимаясь лбом к его плечу. Его руки сразу обнимают тебя, одна ладонь ложится на твою спину, другая запускается в волосы.   Он тяжело дышит, ты чувствуешь, как бьется его сердце — так же часто, как твое.   — Ну что? — он целует твой висок, и в его голосе слышится довольная ухмылка. — Оправдал ожидания?   Ты откидываешь голову, встречаешь его взгляд, полный тепла и мрачного юмора.   — Так точно, капитан, — улыбаешься ты, проводя ладонью по его животу, чувствуя под пальцами и его кожу, и следы своей страсти.   Он смеется — настоящий, глубокий смех, от которого сотрясается и его грудь, и твое тело на нем.   — Рад служить. Но теперь нам нужно переместиться на кровать.   Ты не успеваешь сказать и слова, когда Джон быстрым движением перекидывает тебя на свое плечо, относя к вашей постели.  

Кёниг

  Кёниг на заднем дворе, сидит на ступеньках, молча созерцая ночной сад. В свете из окна его массивный силуэт кажется вырезанным из мрака, неподвижным и вечным. Ты подходишь, и лишь легкий поворот головы в твою сторону говорит, что он давно заметил твое приближение. Он не носит балаклаву здесь, в вашем доме, но тень от капюшона и привычка прятать лицо создают свою завесу даже в безопасности.   — Милый, — твой голос звучит в тишине.   Он оборачивается. Ты не видишь его лица в полной мере, но видишь блеск его глаз в темноте. Его взгляд — всегда острый, всепоглощающий, как будто он видит насквозь.   — У меня есть идея, — говоришь ты, садясь рядом, чувствуя исходящее от него тепло. — Одна просьба.   Он ждет. Молчит, как всегда. Его внимание — это физическое давление, концентрация, нацеленная только на тебя.   — Я хочу… использовать твой пресс. Ну, то есть… чтобы кончить.   Мгновение тишины. Затем, плавно, как большое хищное животное, он поднимается. Не слова в ответ. Вместо этого его огромная рука протягивается к тебе. Он берет твою кисть в свою, и его захват не грубый, но неоспоримый. Теплый и твердый. Он не тянет, он просто ждет, позволяя тебе принять его молчаливое приглашение.   Ты вкладываешь свою ладонь в его, и он ведет тебя через кухню, по коридору, а затем наконец в спальню. Его шаги беззвучны, походка грациозна, несмотря на его размер. В комнате царит полумрак, его боевая экипировка аккуратно сложена на стуле — ритуальный знак того, что здесь он от нее свободен.   Кёниг подводит тебя к вашей кровати, затем мягко, но уверенно разворачивает и подталкивает тебя, чтобы ты села. Сам он опускается на спину на мягкие простыни, и его тело занимает почти все пространство. В свете луны, падающем из окна, виден четкий рельеф его торса, скрытый под темной футболкой.   Он смотрит на тебя снизу вверх, его руки поднимаются и сжимают твои бедра. Это не вопрос. Это руководство к действию. Он хочет видеть тебя сверху. На себе.   Ты понимаешь все без слов. Твои пальцы находят подол его футболки и задирают ее. Он помогает, слегка приподнимаясь, чтобы ты смогла стянуть ткань через его голову. И вот он предстает перед тобой — его тело, огромное, мощное, покрытое шрамами и татуировками, которые ты никогда не просила объяснить. Мускулатура не для показухи, а для выживания. Каждый кубик пресса — это твердая, выпуклая плита.   Ты забираешься на него, стоя на коленях по обе стороны от его бедер. Твои руки опираются на его грудь, и ты чувствуешь, как под ладонями бьется его сердце — ровный и мощный ритм.   Он позволяет тебе самой снять с себя одежду. Его взгляд никогда не отрывается от твоих движений, от твоего тела, открывающегося в лунном свете. Когда ты снова устраиваешься над ним, его руки возвращаются на твои бедра. Большие ладони почти полностью обхватывают их. Он не торопит, он ждет. Разрешает тебе взять то, что ты просила.   Ты приподнимаешься и опускаешься, проводя своей чувствительной, уже готовой кожей по твердой, шершавой поверхности его живота. Ты вздрагиваешь от контраста и издаешь тихий стон. Его тело — это скала, о которую разбиваются волны.   Из его груди вырывается низкий, гортанный звук — почти неслышный выдох, но ты чувствуешь, как его живот напрягается еще сильнее под тобой. Его пальцы впиваются в твою плоть, не оставляя синяков, но обозначая владение. Он слегка помогает, поднимая твое тело и направляя его движение вверх-вниз по своему торсу.   Кёниг не говорит. Но его дыхание становится гораздо глубже и медленнее. Ты видишь, как его глаза прикрыты, но ты знаешь, что он все видит и все чувствует. Он наблюдает за тем, как ты используешь его, как твоя влага остается на его коже, покрывая шрамы блестящим, интимным слоем. Он принимает это. Отдает себя в твое распоряжение с абсолютной и пугающей самоотдачей.   Ты ускоряешься, теряя ритм, теряя контроль. Его руки остаются твоей опорой, якорем в море нарастающего наслаждения. Ты наклоняешься к его лицу, ища его взгляд в тени капюшона.   — Кёниг, — стонешь ты, совершенно не сдерживаясь.   Он поднимает одну руку. Большой палец проводит по твоей нижней губе, потом отодвигает прядь волос с твоего влажного от пота лба. Это единственная ласка. Но в его молчании — это целая вселенная понимания и одобрения. Его кивок почти незаметен, но ты его видишь. Словно он говорит: «Продолжай двигаться».   Это все, что тебе нужно. Ты падаешь вперед, упираясь лбом в его мощную грудь, твое тело содрогается в волне оргазма, сотрясающей тебя. Ты трешься о него в последних судорогах, оставляя на нем окончательный, влажный след.   Ты лежишь на нем, полностью опустошенная, слушая, как его сердцебиение постепенно замедляется до своего обычного, неспешного ритма. Его руки медленно гладят твою спину.   Долгое время вы лежите так. Потом ты чувствуешь, как его грудь вибрирует от тихого, низкого звука — не слова, а скорее гула удовлетворения, исходящего из самой глубины его существа.   Он не говорит «Я люблю тебя» или «Это было потрясающе». Он просто держит тебя. В его молчаливом принятии, в его полной, безоговорочной отдаче себя в твое пользование — есть все. Это его язык. И ты понимаешь его идеально.  

Филлип Грейвз

  Фил, как обычно, в своем кабинете, несмотря на поздний час. Он закинул ноги на стол, в руке стакан виски, а на экране ноутбука мерцают отчеты. Но в его глазах нет усталости, только привычная и хищная собранность.   — Фил, – говоришь ты, останавливаясь на пороге. Он поднимает взгляд, и в уголках его глаз появляются морщинки усмешки.   — Уже соскучилась, малышка? — его голос грубый, с хрипотцой, полный той самоуверенности, что заставляет твой живот сжаться от предвкушения.   Ты подходишь к его столу, отодвигая ноутбук в сторону.   — У меня есть запрос на миссию.   — Ох, да? — он ставит стакан, его руки опускаются на подлокотники кресла. Поза расслаблена, но внимание, как у волка, почуявшего добычу. — Излагай.   — Я хочу использовать твой пресс, — ты говоришь это прямо, как доклад о ситуации на поле боя.   Филлип замирает на секунду, а затем раздается его хриплый и откровенно довольный смех.   — Ну и запрос, черт возьми! Смелое предложение!   Он оценивающе смотрит на тебя, и в его взгляде появляется тот самый опасный блеск, когда идея кажется ему дерзкой и стоящей.   —  Утверждаю. Начнем операцию немедленно.   Он поднимается, и его движения наполнены целенаправленной силой. Он не ведет тебя, а скорее, захватывает пространство, и ты невольно следуешь за ним в вашу спальню. Его командирская харизма не оставляет пространства для сомнений.   — Экипировка мешает, — заявляет он, уже стягивая футболку через голову. Его тело — это не просто подтянутая форма. Это мощь. Широкие плечи, густая седеющая грудь на торсе, и ниже — тот самый твердый, внушительный пресс, проработанный годами тяжелых тренировок. Он бросает футболку и притягивает тебя к себе, его руки скользят под твою одежду. — И твоя тоже.   Он помогает тебе, снимая с тебя все быстро и эффективно. Потом отступает на шаг, хлопает себя ладонью по животу.   — Цель обозначена, солдат.   Ты забираешься на кровать, он ложится на спину, его руки закидываются за голову. Но это не поза покорности. Это поза командующего, наблюдающего за выполнением его приказа.   — Давай, покажи, на что ты способна, малышка.   Ты устраиваешься сверху, коленями по обе стороны от его корпуса, и опускаешься, проводя своей чувствительной кожей по твердой, шершавой поверхности его живота. Ты вздрагиваешь, и он тут же усмехается.   — Так-то лучше, — хрипит он. Его руки опускаются. Левая ложится на твое бедро, направляя тебя, задавая ритм. А правая поднимается и с хлестким, звучным шлепком опускается на твою ягодицу.   — Ах!   — Ритм, малышка. Держи ритм, — его голос звучит приказом, но в нем слышится наслаждение.   Ты двигаешься быстрее, теряясь в ощущениях: жесткие мышцы под тобой, тепло его огромных рук, жгучие шлепки, которые следуют один за другим, заставляя твою кожу гореть. Ты уже вся мокрая, и влага щедро смазывает его пресс.   — Кажется, тебе нужна огневая поддержка, — говорит он, и его пальцы правой руки, только что шлепавшие тебя, скользят между твоих ног сзади, находить твой влажный, пульсирующий центр. Он входит в тебя сзади одним уверенным движением двух пальцев, и ты вскрикиваешь, прогибаясь.   Теперь у тебя есть все: трение его пресса спереди, его пальцы, работающие внутри тебя сзади с точностью снайпера, и его ладонь, то шлепающая, то ласкающая твою кожу.   — Вот так, отлично… Вижу, как ты покрываешь мой живот, — он наблюдает, как твоя влага блестит на его коже, и его глаза горят триумфом. — Грязная работа. Мне чертовски нравится.   Ты уже не можешь говорить, только стонать, твое тело натянуто как струна. Он чувствует это. Его пальцы ускоряются, шлепки становятся резче, направляющими.   — Кончай, малышка, — приказывает он низким и хриплым голосом прямо тебе в ухо, хотя ты и не помнишь, когда он успел так близко приподняться. — Оставь свои следы на своем командире. Я безумного этого хочу.   Его приказ — это спусковой крючок. Оргазм накрывает тебя с такой силой, что ты кричишь, вжимаясь в него, стирая границы между вашими телами, полностью отдаваясь потоку.   Ты падаешь на него, чувствуя, как вся дрожишь. Его пальцы медленно выходят, ладонь ложится на твою разгоряченную кожу, уже не шлепая, а мягко поглаживая. Его другая рука обнимает тебя за спину.   Он тяжело дышит, его грудь поднимается и опускается под твоей щекой.   — Миссия выполнена, — Фил целует тебя в макушку, и в его голосе слышится глубокая и хриплая удовлетворенность. — И выполнена блестяще. Но я, кажется, ни черта не насытился! — Он смеется, и смех разносится по его груди. —  Следующая миссия — секс в душе. И я возьму командование на себя.  

Никто

  Ты находишь его там, где он обычно проводит время в вашем убежище — в тренировочной зоне. Он стоит спиной, бьет по тяжелой груше, и каждый удар — это не просто физическое усилие, а выброс сконцентрированной и тихой ярости. Воздух сотрясается от глухих ударов. Его тело, обтянутое черной влажной майкой, дышит напряжением, а маска, снятая, валяется на ближайшем ящике с амуницией. Без нее его лицо — это ландшафт бледных шрамов, коротко стриженных волос и взгляда, в котором слишком много пустых полей и холодных ночей.   Ты стоишь и смотришь, пока он не заканчивает серию. Он замирает, его плечи тяжело вздымаются. Он знает, что ты здесь. Он всегда это знает.   — Малыш, — произносишь ты, не повышая голоса.   Он медленно оборачивается. Его глаза — светлые, почти безжизненные, как матовое стекло, — останавливаются на тебе. Он не улыбается, а просто ждет.   — У меня есть некая потребность, — говоришь ты, подходя ближе. Твой палец тычет в его грудь, прямо в центр влажной от пота майки, чувствуя под тканью железную твердость. — Я хочу использовать твой пресс, чтобы кончить.   Мгновенная тишина. Только звук его тяжелого дыхания. Потом его рука, все еще обмотанная бинтами, хватает твое запястье. Не чтобы остановить, а чтобы почувствовать твой пульс. Его взгляд сканирует твое лицо, ища ложь или же игру. Он не находит. Только чистую, голую потребность, которая на каком-то уровне резонирует с его собственной.   Он опускает твою руку, но не отпускает. Вместо этого он разворачивается и ведет тебя. Не в спальню, а в подсобку рядом — это тесное, лишенное уюта помещение с голыми бетонными стенами и единственной лампочкой под потолком. Это его территория. Примитивная и реальная.   Он прижимает тебя спиной к холодной стене, его тело прижимается к твоему всем весом, и ты чувствуешь каждый жесткий мускул. Одной рукой он стаскивает с себя майку, движение резкое и функциональное. Его торс обнажается, и это не тело в классическом смысле. Это орудие. Изрубцованное, покрытое татуировками-оберегами и старыми ожогами. Его пресс — это не кубики, а сплошная, бугристая плита закаленной плоти, как броня на танке.   Он не ложится, а остается стоять. Его руки хватают тебя за бедра и поднимают, усаживая тебя на край массивного металлического верстака, где стружка впивается в твою кожу. Он раздвигает твои ноги и встает между ними.   Он молча указывает на себя пальцем, а потом смотрит на тебя. Сообщение ясно: «Ты сказала, что хочешь это. Бери».   Ты сбрасываешь с себя помехи, дрожащими от возбуждения руками. Его взгляд не моргая скользит по твоей коже, но в нем нет похоти. Есть клиническое и животное изучение. Как будто он запоминает каждую твою реакцию.   Ты придвигаешься к краю и опускаешься, проводя своей горячей, уже готовой кожей по холодной, твердой поверхности его живота, и издаешь резкий выдох. Его плоть под тобой не поддается, она сопротивляется, она требует усилий. Это не удовольствие. Это испытание.   Из его горла вырывается хрип, похожий на звук рвущейся ткани. Его руки впиваются в твои бедра так, что боль становится частью удовольствия. Он не двигается и не помогает. Он позволяет тебе делать всю работу, позволяет тебе использовать его, как инструмент. Но его всепоглощающее внимание, эта абсолютная фокусировка на точке вашего контакта, говорит о его участии громче любых слов.   — Грязно, — произносит он наконец. Его голос низкий, разодранный, как будто им редко пользуются. —  Ты делаешь нас грязными.   Ты смотришь вниз. Твоя влага действительно блестит на его шрамах, стекает по жестким линиям его мышц. Это зрелище непристойное и первобытное.   — Да, — шепчешь ты. — Я помечаю тебя.   Его глаза вспыхивают чем-то диким на мгновение. Он наклоняется, его зубы впиваются в твое плечо, не кусая до крови, но оставляя обещание. Одна его рука уходит тебе между ног, но не для ласки. Его большой палец с грубой, потрескавшейся кожей находит твой клитор и давит на него с безжалостной, точной силой, пока ты не вскрикиваешь.   Теперь он задает ритм. Его бедра начинают подаваться короткими, резкими толчками, усиливая трение его живота о тебя. Его палец работает с методичной, почти жестокой эффективностью. Он наблюдает, как твое лицо искажается, как ты теряешь контроль, и в его взгляде проскальзывает нечто вроде мрачного удовлетворения. Он доводит тебя до края не для того, чтобы доставить удовольствие, а чтобы доказать что-то. Себе? Тебе? Что вы оба еще живы, что вы можете чувствовать это.   — Кончай, — приказывает он, и это звучит как приговор. — На нас. Сейчас!   Его слова, его безжалостные пальцы, его неподвижная, твердая как камень плоть под тобой — этого достаточно. Ты кричишь, хрипишь, твое тело бьется в конвульсиях, а ты беспомощно трешься о него, окончательно пачкая его собой.   Когда судороги стихают, ты обмякаешь, твое тело сползает с верстака, но он ловит тебя. Он не прижимает к себе нежно. Он просто держит, не давая упасть, его руки все еще крепко обхватывают твои бока. Твое тяжелое дыхание смешивается с его.   Никто смотрит вниз на свой живот, на блестящие следы, оставленные тобой. Он проводит по ним двумя пальцами, подносит их к своему лицу, изучает. Потом смазывает твои запекшиеся губы.   — Наша, — хрипит он, и в этом одном слове — целый мир обладания, признания и той извращенной связи, которую вы разделяете.   Он позволяет тебе упасть ему на грудь, и ты чувствуешь, как его сердце бьется — тот же дикий, неукротимый ритм, что и у тебя. В тишине подсобки, пахнущей маслом и потом, ты понимаешь: это единственный язык, на котором он умеет говорить. И ты научилась его понимать.