Часть 8 Отснятые первые кадры

На площадке снова оживлённо готовились к следующему кадру. Гримёры метались между актёрами, поправляя воротники, разглаживая складки, проверяя, чтобы грим не блестел под софитами. Ассистенты протирали линзы камеры, осветители поднимали тяжёлые прожекторы, а в толпе массовки репетировали свои реплики и жесты. — Камера готова? — бросил режиссёр Игорь Савченко, стоя у монитора. — Готова, — ответил оператор Даниил Демуцкий, поглаживая объектив. — Начали! — скомандовал Савченко. Молодой Тарас Шевченко (Сергей Бондарчук) снова появился в кадре, окружённый шумной толпой студентов. — Батьку! — выкрикнул один из них. — Можно вас по-братски поцеловать? Шевченко улыбнулся, махнув рукой: — Да Бог с вами, целуйте! Толпа кинулась к нему, обнимая, хлопая по плечу. Шум поднялся такой, что слова тонули в гуле. — Тихо, браття, тихо! — засмеялся Тарас. — Я ж так оглохну!.. Толпа загоготала. В этот момент на передний план вышел Павел Шпрингфельд в образе Пантелеймона Кулиша. — Многоуважаемый Тарас Григорьевич, киевская молодёжь вдохновлённая вашими стихами... — Простите, — перебил его Шевченко, прищурившись, — вы не из духовной семинарии? — Нет! — резко, почти возмущённо ответил Кулиш. — А что!? — Нет-нет, ничего, продолжайте... — Когда мы услышали ваши стихи, мы восприняли их как голос, воскрешающий трубы Архангела. — Ну, спасибо, — снова перебил Тарас, — спасибо вам, друзі мої, даже за Архангела спасибо. Хотя крепостной Архангел — странное явление... — Знаем, знаем о ваших страданиях, Тарас Григорьевич, — продолжал Кулиш. — Знаем пана немца Ингельгарда, что держит в крепостной зависимости ваших братьев и сестёр. Но мы говорим о людях нашей веры — это совсем другие люди. Наш народ — это единый могучий дуб, верхушка его питается теми же соками, что и ствол и корни. — СТОП! Снято! — громко скомандовал Савченко. Камеры замолкли. Помощники тут же подбежали с пиджаком для Бондарчука, кто-то протянул Павлу стакан воды. Савченко поочерёдно подошёл к каждому. — Сергей, — обратился он к Бондарчуку, — отлично, но в момент «Тихо, браття» добавь чуть больше усталости в голос. Он должен прозвучать так, будто ты весь день стоял в этой толпе. — Понял, Игорь Андреевич, — кивнул Бондарчук. — Павел, — режиссёр повернулся к Шпрингфельду, — ты был хорош, но смотри... на словах «голос Архангела» сделай маленькую паузу, чтобы публика успела осознать образ. И чуть мягче интонация — Кулиш уважает Шевченко, но не льстит. — Принял, — ответил Павел, слегка поправляя съехавший манжет. — Миша Кондратьев! — окликнул он одного из актёров массовки. — Ты стоял за вторым рядом, а руки всё время в карманах. Так не бывает — ты же студент, горячий, эмоциональный! Руки должны жить, поддерживать реплику. — Сделаем, — отозвался Миша. — Маруся Литвиненко, — повернулся Савченко к девушке из массовки, — ты смотришь на Тараса так, как будто он твой жених. Здесь другое чувство — это уважение и восхищение, а не влюблённость. — Хорошо, Игорь Андреевич, — смущённо улыбнулась она. После коротких наставлений режиссёр снова собрал всех в круг: — Ладно, перерыв пять минут, и снимаем дубль номер два. Помните: эта сцена — сердце эпизода, в ней должно чувствоваться, что народ нашёл в Шевченко своего вождя. Актёры разошлись, обсуждая между собой советы, попра вляя костюмы и мысленно возвращаясь в атмосферу XIX века.