Любовь

Люба скинула с себя чёрное вечернее платье. Никакого траура! Она снова залезла в шкаф и стала рыться среди нарядов, которые ей дарил, задабривая после очередного скандала, Миша. Воспоминания были не из лучших, поэтому она остановилась на брючном костюме, который сама покупала на какой-то из его бенефисов. Тогда она еще блистала рядом с успешным талантливым исполнителем в роли музы. Тогда у неё ещё были планы и амбиции. Макияж за день немного стерся, но женщина в отражении выглядела превосходно, хотя и немного устало. Статная зрелая женщина, с необычной красотой и уверенностью в осанке, которой она не ощущала уже очень давно. Она не знала, что чувствует. Точнее, чувствовала сразу много всего. Тоску, горечь, обиду. И ещё что-то новое — словно долгое оцепенение начинало отступать, и она впервые за годы не знала, что делать со своей энергией. Только один человек на свете мог заставить её чувствовать всё это сразу. И вот его не стало. Их отношения, что называется, дышали на ладан последние несколько лет. Миша был неисправим. Концерты, гулянки, сауна и проститутки. Для него это была жизнь, которой у него до этого не было, к которой он стремился. А для Любы это была могила для всех её планов и мечтаний. Они познакомились около двадцати лет назад, на студенческой вечеринке на чьей-то квартире. Люба была тогда звездой курса — отличница, староста, та самая девочка, которой прочили большое будущее. У неё уже была стипендия на магистратуру в Москве, предложения от серьёзных компаний. На той вечеринке он утомилась от шумной тусовки и прошла на кухню, где сидел он, тихо, в углу, и что-то наигрывал на гитаре. Он сразу ей понравился — застенчивый, умный, талантливый. Совсем не похожий на её сокурсников, которые видели в ней только красивое лицо и длинные ноги. Тощий, нескладный. Это последние годы он располнел, обрюзг. А тогда был тонкий звонкий юноша, с простыми, но пронзительными текстами о сиротской доле. Миша тогда не мог поверить своему счастью, что Люба — эта недоступная отличница, которая держалась особняком от всех — обратила на него внимание. А сердце Любы сжималось от жалости, когда он рассказывал ей о своей сиротской судьбе. Как плохо было в детдоме. Как он вырвался оттуда во взрослую жизнь, совершенно не подготовленный. Про первые стихи, за которые его прозвали Лермонтовым и постоянно высмеивали. Любе казалось, что она может его спасти. Что её любовь, её сила, её ум — всё это поможет ему встать на ноги. Она привыкла всё контролировать, решать все проблемы. И вот появился человек, который в ней нуждался. Они провстречались год. Это был период, когда Люба впервые в жизни позволила эмоциям взять верх над разумом. Ночные прогулки по раздолбанной набережной и злачным местам, которые Миша с удовольствием показывал своей блестящей девочке. Люба была зачарована — этот мир был так далёк от её упорядоченной жизни отличницы. Она чувствовала себя живой, настоящей. Расписались они без помпы. Родители Любы были в ужасе — их дочь, гордость семьи, выходила замуж за никому не известного музыканта. Отказывалась от стипендии в Москве, от карьерных перспектив. «Он тебя погубит», — твердила мать. Но Люба была уверена — она сильнее, она всё изменит. Поначалу так и было — Миша выступал в местных ДК и ресторанах, постепенно приобретал популярность. Люба взяла его творчество в свои руки — договаривалась о концертах, вела всю его бухгалтерию. Она была его продюсером, менеджером, вдохновительницей. Гонорары росли, и Люба чувствовала — вот оно, они на правильном пути. А потом начались первые звоночки. Распался Советский Союз, в городе начался криминальный передел собственности. Миша познакомился с местными авторитетами и лирика его песен сразу свернула в тюремную сторону. Начались бесконечные выступления на криминальных сходках и юбилеях авторитетов. Сауны, девочки, первые наркотики. Люба подошла к стенке в гостиной. Там стояла фотография с юбилея тогдашнего местного авторитета Гоши Кубинца. Юбиляр, в алом костюме, с повязкой на глазу, которой был обязан прозвищем, стоял в центре снимка, положив руку на плечо нелепо улыбающемуся Мише. Люба же стояла чуть в стороне, явно не в своей тарелке. Она вспомнила, как металась тогда. То пыталась вернуть контроль — устраивала скандалы, требовала, убеждала. То меняла тактику — подстраивалась и искала в этом блатном мире своё место. Но с каждым днём понимала — она здесь чужая. Миша всё больше отдалялся, а она всё больше теряла себя. Миша никогда не поднимал на неё руку. Даже вусмерть пьяный с ней он оставался тихим и застенчивым Мишей, который молча терпел её истерики, а потом заваливал подарками. Истерик сначала хватало на месяцы, потом на недели. Миша прекращал тусоваться, писал новые песни и всячески обхаживал Любу. Он первый завёл разговор о детях, и Люба ухватилась за эту соломинку — может быть, ребёнок вернёт им обоим смысл, заставит Мишу остепениться, а ей даст новую цель. Однако месяц проходил за месяцем — ничего не получалось. Пока после очередного визита к врачу не выяснилось, что Миша бесплоден. Он тогда напился до полного невменоза, рыдал у неё на груди как маленький ребёнок. А Люба впервые за долгие годы почувствовала не жалость, а злость. Чистую, обжигающую злость на то, как сложилась её жизнь. Вернувшись в гостиную, она открыла нижний ящик комода — тот самый, который не открывала годами. Там лежали её дипломы, грамоты, письма о приеме в магистратуру, визитки работодателей. Вся её бывшая жизнь, полная возможностей. Люба взяла диплом с красной корочкой — «с отличием». Ей захотелось разорвать, сжечь, уничтожить все эти свидетельства её падения, но она глубоко вздохнула и остановила себя. Мало ли, ещё пригодятся. Любе было стыдно это осознавать, но узнав о смерти Миши она испытала не только горе, но и странное облегчение. Словно склеп, в котором она себя похоронила вдруг открылся, впустив опьяняющий свежий воздух. А когда она узнала про обстоятельства смерти — пьяная авария с полной машиной полуголых проституток — горечь сменилась жгучей обидой. Двадцать лет она отдала этому человеку. Двадцать лет своей молодости, красоты, амбиций. И что взамен? Позор на весь город. Повинуясь внезапному порыву Люба подошла к музыкальному центру и включила радио. Не его диски с блатной романтикой, которые годами крутились в квартире, а обычное FM. Заиграла какая-то старая попсовая песня — та самая, под которую она танцевала в студенческом общежитии, когда была молодой и полной планов. Люба вдруг почувствовала, как её тело само начинает двигаться в такт. Сначала робко, потом всё смелее. Она закружилась посреди гостиной, раскинув руки, и впервые за годы засмеялась — громко, искренне, от души. Когда песня закончилась, она стояла, тяжело дыша, и не узнавала себя. В зеркале на неё смотрела не забитая жена алкоголика, а та самая Люба — живая, дерзкая, готовая свернуть горы. Люба ушла на кухню и налила себе вина. Она в сотый раз проматывала в голове воображаемый диалог с Мишей. Представляла, как она выскажет ему всё, что накопилось за эти годы. Она и подумать не могла, что ей представится возможность сделать это наяву. Потому что в разгар этих раздумий в дверь раздался звонок. Люба сначала проигнорировала его. Мало ли кто это был. Она никого не ждала и никого не хотела видеть. А если это пришли знакомые с соболезнованиями, то могут катиться к чёрту. Их фальшивое сострадание было последним, что ей сейчас было нужно. Однако неведомый визитёр не успокаивался. Звонок разрывался и Люба глубоко вздохнув пошла к двери. — Кого там черти принесли? Иду! На пороге стоял Миша. В банном халате, босиком. Люба, опешив, захлопнула дверь и облокотилась на неё спиной. Это ещё что за наваждение? Она ведь даже не пила почти, пригубила пол-бокала. И никаких успокоительных не принимала. Она сошла с ума? — Люба, — послышался из-за двери до боли знакомый голос. — Люба, открой. Люба сползла по двери и схватилась за голову. Нет, так не бывает. Она посидела некоторое время, прислушиваясь. Миша за дверью дышал, покашливал, переминался с ноги на ногу. Люба встала и посмотрела в глазок, не веря глазам. Миша. Её Миша, в нелепом наряде стоял на лестничной клетке, тревожно озираясь по сторонам. Щёлкнул замок и дверь открылась. — Люба, — нежно глядя на неё произнес Миша. — А я к тебе. — Ты умер, — Любовь практически выплюнула эти слова. — Я знаю, — растерянно произнёс Миша и развёл руками, неловко улыбаясь. — Пустишь? Люба посторонилась, пропуская Михаила. Тот прошёл в прихожую и снова улыбнулся. — Раздеваться не буду, у меня под этим халатом нет ничего. — Опять в сауне был? — Заскочил по пути, да. Люба закрыла дверь и вдруг изо всей силы обняла Мишу и разрыдалась, сама не понимая от чего — то ли от радости, то ли от досады. — Ну ты чего, Любк, — бормотал Миша, нежно гладя её по спине. — Тут я, ты чего? — Ты… ты холодный, — сквозь рыдания проговорила Люба. Потом отпустила Мишу и шмыгнув носом сказала: — Иди в кухню. Чай сделаю.