Глава 4

      В этом году Матвею стукнуло двадцать один. Много лет минуло с той весны, когда мама увезла его в город, а март по-прежнему смердел сладковатым душком прозекторской. Самый бесстыжий месяц в году, чертов эксгибиционист — вся грязь, скопившаяся в городе за зиму, в марте выходила наружу. Первыми сдавались сугробы: корчились, тлели, обнажали мусор, растекались мутными лужами. Днем лужи тускло блестели, вечером застывали серой коркой.       Небо упорно присыпало грязь снегом. Он валил мокрыми тяжелыми хлопьями, ложился покрывалом на город. Мир на день-другой становился обманчиво чистым, почти невинным, но жадное солнце прожигало в тучах дыру, и снег снова таял, оставляя после себя чавкающее под ногами месиво.       Матвею чудился в этом некий тайный божественный замысел, где каждый, в соответствии со своим внутренним содержанием, видел либо мимолетную чистоту, либо бесконечную грязь. Матвею же и то, и другое казалось омерзительным…       Ранней весной город напоминал ему облезлую больную дворнягу. Тот словно заглядывал в глаза мутными окнами, тыкался в руки липкими дверными ручками. Дворники в ярких оранжевых жилетках поверх замурзанных спецовок как блохи копошились в пыльной шкуре едва оттаявших газонов, выбирая из прошлогодней травы окурки, пивные банки и засохшее дерьмо.       Март тревожил Матвея, лишал сна. Бессонница отпечатывалась на сетчатке глаз почти позабытыми зелеными сполохами, золотистыми искорками и нескончаемым чувством вины. Тревога будто зудела под кожей.       Ветер, таившийся в вышине бледного неба, где пустельга зависала, высматривая добычу, приносил странные запахи. Под его порывами Матвей замирал как зверь, услышавший шорох.       «Кто ты? — спрашивал ветер. — Ты преследуешь добычу по сладкому кровяному следу или убегаешь?»       Матвей убегал. Голодное солнце слизывало его следы. Он так долго бежал от себя, что почти уверовал в собственную ложь. Ведь правда — это всего лишь то, что рассказывают выжившие. И только мартовское солнце обнажало истинное лицо этой «правды», и Матвей захлебывался в ней, ощущая себя вечным должником, словно жил взаймы — ведь забрали Женю, не его…       Тревогами Матвей привычно ни с кем не делился, варился в котле мыслей и эмоций наедине сам с собой. Мама разговоры о прошлом безжалостно пресекала. Матвей понимал ее, или ему так казалось?..       Матери забот хватало и без него. Последние полгода Зоя Камышная моталась в поселок каждые выходные, а иногда и среди недели — бабушка болела. Возраст брал свое, и хотя Аглая Демьяновна сохранила и ясность ума, и гонор, присущий женщинам в семье Камышных, сердце ее подводило.       Матвей чуял ее слабость: мама возвращалась домой, пропахшая прогорклым зловонием старости. Матвей ждал ее возвращений, чтобы вдохнуть, почувствовать неизбежное. С тихим и стыдным ликованием, что проливалось на его давние детские обиды, он вслушивался в оттенки неприятного запаха. И снова чувствовал себя виноватым — на этот раз в том, что исподволь радовался бабушкиной болезни, словно это не просто дряхлость, а наказание ей за то, что не любила Матвея и позволила Зое забрать его в город.       Раз за разом вонь становилась все хуже — бабушка умирала. Ее приближающаяся смерть сулила огромные перемены в семье Камышных. Мама получит в наследство бабушкин дом в поселке, дарующий хозяйке большую магическую силу.       Матвей не знал, как это повлияет на его жизнь, и грядущие изменения усиливали тревожность. Он привык, что ни мама, ни бабушка не берут его в расчет — это подстегивало ощущение собственной никчемности, и Матвей все больше накручивал сам себя. Не находил места: хотел быть нужным, или хотя бы полезным, но снова и снова оказывался лишь виновным — во всем и ни в чем одновременно.       Мама как всегда справлялась сама, а Матвея, в лучшем случае, ставила в известность. Перед фактом мама в этот раз поставила и бабушку. Аглая Демьяновна предпочла бы умереть дома, но мама привезла ее в город, в больницу. С болезнью бабушка утратила волю к сопротивлению, совсем ослабла и сдалась выбору дочери. Вот здесь-то Матвей и увидел бабушку — впервые за девять лет разлуки.       Он сам не знал, чего ждать от этой встречи и увидел изможденную желчную старуху, в которой непостижимым образом еще теплилась магическая сила. Увы, чары не могли излечить ее больное сердце. Перед старостью пасовала не только медицина, но и магия… Аглая Камышная, безусловно, зажилась на этом свете: без малого сотню лет разменяла.       Матвей смотрел на бабушку, спящую в больничной койке, он приехал в больницу с матерью и, пока она говорила с врачами, он отправился в палату. Вошел, взглянул на бабушку и с отчаянием понял, что все еще надеется… Нет, не на ответы, а на проявление чувств, на улыбку, и хоть какое-то тепло…       Ох, каким же унизительным оказалось это чувство... Матвей словно вернулся назад во времени, сделался маленьким и слабым и отчаянно возжелал, чтобы его хоть немного любили… Оглушенный нахлынувшими эмоциями, он не заметил, как бабушка проснулась.       — Пришел? — она едва приоткрыла глаза. — А я тебя не звала. Ну смотри, раз явился…       В голосе бабушки прорезалась необъяснимая злость, и Матвей замер. Дрогнули ее худые пальцы: бабушка сжала, собрала в горсть больничное одеяло, словно внезапная боль прошила ее насквозь. Матвей уставился на нее.       — Говори, что хотел.       Матвей покачал головой, растерялся перед неожиданным напором бабушки.       — Раз так — уходи, — бабушка раздраженно качнула головой, слова осыпа́лись как сухой песок с обрыва.       — Я сам решу, когда мне уходить, — произнес он, не веря тому, что бабушка гонит его вот так... Гонит как раньше, чтобы не мешался, не маячил на глазах.       — Ну-ну… — бабушка тяжело сглотнула, губы растянулись в холодной улыбке. — Сам он решит… Кто же тебе позволит-то? Не для того Зойка тебя при себе держит…       Матвей помрачнел, бабушка ему не обрадовалась и отчего-то била по больному, зная, что Зоя командует: как сыну жить, чем дышать, где учиться, с кем общаться, а от Матвея требуется лишь подчинение.       — Так уж и быть, иди ближе, — вдруг с обманчивой ласковостью поманила бабушка. — Холеный какой вымахал, одежка справная. Балует тебя Зойка? А ты не ценишь… По глазам вижу. Зря… Ох, зря она тебя забрала. Не твоя это доля…       — А какая моя? — с вызовом спросил Матвей, но с места не двинулся.       Он ценил, очень ценил! Неужели она не понимает? Матвей спохватился, что ему давно не двенадцать, а иначе бы, наверное, разревелся от несправедливых обвинений. Сжал губы, смотрел и видел ненависть во взгляде бабушки, если прежде она воспринимала его как обузу, то теперь словно обнаружила в нем неведомую угрозу. Уж не ополоумела ли она пред смертью?       — Никакая! — отрезала бабушка. — Нет у тебя судьбы. И вообще быть тебя не должно.       Матвей совсем растерялся, отступил к двери, сжал кулаки.       — Старая сука…       Едва пробормотал себе под нос, но бабушка услыхала и хрипло рассмеялась. Закашлялась. Затряслась. Матвей решил, что вот сейчас она и помрет… В палату вошла мама, увидела. Торопливо схватила с тумбочки стакан с водой, помогла бабушке сделать пару глотков.       — Что стоишь? — зыркнула на Матвея. — Воды подать не мог?       Матвей промолчал. Бабушка, вопреки его прогнозам, отдышалась.       — Зачем ты, Зойка, его привела?       — Матвей, выйди. Подожди в коридоре, — приказала мама.       — Дай ключи, я в машине посижу, — сказал он.       — В сумке, — отмахнулась она.       Бабушка проводила его внимательным взглядом из-под воспаленных век. Матвей нашел в маминой сумке ключи, вышел из палаты. Внутри плескалась очередная обида, пеной под самый поясок. Внешне Матвей оставался спокойным, быстро взял себя в руки: изображать спокойствие и безразличие жизнь его хорошо научила.       Матвей спустился по лестнице — больничные запахи будоражили — и он решил, что придет к бабушке завтра. И послезавтра. Мстительно захотелось вдохнуть ее смерть по-настоящему. Он не понимал истоков бабушкиной ненависти, и если ему не суждено понять, безумие это или есть какие-то иные причины для злобы, то он посмотрит, как она уйдет, чтобы ощутить хотя бы смутное, но удовлетворение за свежую обиду. Пусть в свои последние дни бабушка поглядит на него: молодого, здорового. И даже если он ничего не решает, и места ему нет нигде, то у него в достатке времени чтобы все изменить, а ее время вышло. Может, она оттого и бесится, что понимает это? А Матвей просто под руку подвернулся?       С такими мыслями он забрал из раздевалки пальто и вышел на улицу. День, с утра пасмурный, к полудню разошелся, просветлел. Ветер разметал тучи, и обещанный по прогнозу снегопад отступил. Матвей сел в машину, завел, достал из кармана телефон, полез в соцсети. Может, Ташка ответила на сообщение? Хотелось бы отвлечься разговором, но входящих не было.       С Ташкой Матвей общался около года. Зацепились в комментах под отзывом о книге. Матвею книга понравилась, а Ташке — категорически нет. Переругались вдрызг, но красиво. Из-за их перепалки пост набрал, кажется, рекордное количество просмотров со дня основания литературного паблика. Матвей потом остыл и написал ей в личку, извинился. Так и познакомились.       Ташку Матвей не видел даже на фото, не знал, кто она, откуда. Ташка сразу же пресекла любые поползновения на тайну ее личности, но так вышло, что Матвей очень быстро стал доверять ей свои мысли, переживания. Ташка подшучивала над ним, называла это синдромом попутчика. Сама она мало что рассказывала, чаще скидывала ссылки на интересные книги или фильмы. Делилась забавными мемами.       В их общении Матвей явно нуждался больше, чем она, он понимал это и старался не слишком грузить своими проблемами. Но иногда не оставалось никого, кроме Ташки, и плевать, кто там на самом деле скрывается за аватаркой с надписью «Ой, все!».       Матвей считал, что Ташка намного старше него: писала она грамотно и, вопреки негласным правилам сетевой переписки, слова не сокращала, не коверкала, и крайне редко использовала смайлы и слэнг. Матвею нравился ее стиль, и он, не задумываясь, перенимал его, общаясь с ней. И сразу чувствовал себя тоже старше, мудрее, опытнее…       «Я был у бабушки. В больнице», — написал Матвей, передумал, вздохнул и стер, не стал ничего отправлять.       Отложил телефон и увидел, как белая спортивная машина с двумя широкими черными параллельными линиями через капот, крышу и багажник паркуется прямо перед ним, неторопливо сдает назад и замирает в паре сантиметров от бампера.       Матвей глянул в зеркало заднего вида — сзади их тоже подперли. Тот, что позади, вероятно, по дурости: там оставалось едва ли полметра свободного пространства, но белый «Форд» нарочно — воспользовался ситуацией.       Владельца белого «Форда» с двумя черными полосами знали все: машина приметная и одна такая на весь город. Глеб Метельский. Сказочник. О нем слышали даже те, кто никогда с ним не пересекался лично, вот как Матвей.       Деловой партнер, друг, любовник — кем он там приходится Инге Савельевой? Неважно. Сейчас спустится мама, и сложно представить, что произойдет… Но уж точно ничего хорошего. И дело даже не в том, что выехать из этого «кармана» возможно только изрядно запарившись, а в том, что это из-за Инги.       Матвей на секунду прикрыл глаза. Если небо над городом просветлело, то настроение Матвея с каждой секундой становилось все мрачнее. Мало ему бабушкиной ненависти, теперь еще Савельева со Сказочником… И зачем мама устроила бабушку именно в городскую больницу, а не в областную? Уж точно не ради того, чтобы вот так столкнуться здесь с Ингой и ее бойфрендом…       Матвей снова вздохнул. Всякий раз, как интересы Савельевой и Камышных так или иначе пересекались, Матвей чувствовал себя виноватым. Хотя с чего бы? Мог ли он что-то изменить? Нет. Абсурдное чувство. В тот год, когда все случилось, когда пьяный Андрей врезался в машину Инги, Матвею исполнилось тринадцать, прошел всего год, как мать забрала его в город. И ничего от него не зависело. От него и сейчас ничего не зависит. Бабушка безусловно права — он ничего не решает. И все равно Матвей бесконечно чувствовал себя виноватым… во всем…       В белом «Форде» одновременно распахнулись обе дверцы. Инга Савельева, мрачная женщина в черном, на губах алая помада — выбралась из машины, опираясь на изящную трость. Скупые движения человека, привыкшего двигаться в унисон с застарелыми травмами.       Матвей никогда не видел Ингу так близко, да и вообще видел лишь на фото в сети. Старые фото — еще до аварии, и после, в инвалидном кресле. Теперь она ходила сама. Инга и пугала, и завораживала: если смотреть справа — она красавица. А слева… Матвей смутился, опустил глаза. Слева лучше не смотреть.       Инга даже не взглянула в его сторону: заметно хромая, поднялась на крыльцо больницы. Метельский не пытался ей помочь, не спешил следом — стоял у «Форда», спиной к Матвею. Ветер трепал его длинные рыжие волосы, Сказочник собрал их в хвост. Обнажил ненадолго татуировку сзади на шее: стилизованная буква «S», объятая языками пламени. Рыжие волосы на мгновение напомнили Матвею Пашку-Хлыста, но этом сходство Сказочника с ним заканчивалось, даже оттенок волос Метельского казался темнее.       Матвей, особо ни на что не рассчитывая, опустил стекло:       — Отгоните машину.       Сказочник обернулся, подошел. Казалось, глаза у него такого же цвета, как волосы — цвета запекшейся крови. Матвею не понравилось, как Метельский пахнет. Запах никак его не характеризовал — рассыпался на фрагменты, которые Матвею не удавалось собрать в цельный образ. Он прежде не видел Сказочника даже на фото, никто не писал про него заметок в сети. Сказочник появился спустя год после злополучной аварии, что намертво связала Камышных и Савельеву. Человек из ниоткуда. А еще через год только младенцы не знали, кто он.       — Привет, — Сказочник улыбнулся. — Ты же Матвей? Я — Метельский…       — Я знаю, кто вы. Машину отгоните. Пожалуйста.       — Слышал про твою бабушку.       — Что вам нужно?       — Ничего.       — Так вы отгоните машину?       — Как только, так сразу, — усмехнулся Сказочник и ушел вслед за Ингой.       — Мудила, — выдохнул Матвей ему вслед.       Вышел из машины, посмотрел номера той, что стояла позади. Можно было бы переставить машину, пока мама не спустилась, но Матвей здраво оценивал свои способности — навряд ли он сумеет выехать, не зацепив соседей. Пришлось вернуться в больницу.       — Откуда ж мне знать, чья это машина? — усатый охранник на входе пожал плечами.       — По камерам посмотрите, у вас же пишет. Давно ли стоит, куда водитель пошел?       — Вот мне больше заняться нечем!       Матвея никто и никогда не воспринимал всерьез сразу. Очень уж неубедительно он выглядел. Будь на его месте мама, охранник посмотрел бы по камерам без лишних вопросов.       — Я заплачу, — Матвей достал из кармана бумажник. Произносить волшебное: «Я Матвей Камышный» не хотелось до оскомины.       — Убери, — охранник с раздражением отмахнулся от денег, понял, что просто так от Матвея не отделаться. — Сейчас глянем.       Просмотр камер не помог: ну приехал какой-то мужичок, куртку и ботинки в гардероб сдал, халат и тапки из пакета вынул, нацепил и бодро потопал по лестнице. Если бы на лифте поехал — так хоть этаж можно посмотреть, а так — где его искать? Здание в шесть этажей, три корпуса с переходами между собой.       — А на этажах нет камер?       — Нет.       Другого ответа Матвей и не ожидал.       — А Глеб Сергеевич? Ты же с ним говорил, — уточнил охранник.       Ну, надо же! Глеба Сергеевича он знает не то что в лицо, а по имени-отчеству.       — Метельский специально подпер.       Охранник посмотрел на Матвея с сомнением.       — И зачем ему тебя подпирать специально?       — Потому что я Матвей Камышный, — все же пришлось сказать чертову фразу.       — Ага, — охранник озадаченно поскреб пятерней подбородок. — Понял. Ты младший, что ли?       — Младший.       — Ты же сказал, будешь в машине, — мама подошла, Матвей и не заметил. Зато заметил охранник. Подобрался, живот втянул.       — Тут вашу машину чуток подперли, — охранник смотрел на маму с любопытством. — Мы вот с Матвеем по камерам смотрим. Я-то не понял сразу, что это ваша машина, но мы сейчас разберемся.       — Кто подпер? — Мама выглянула в окно и окаменела лицом. — И что вы там высматриваете по вашим камерам?!       — Того, кто сзади, — бодро отрапортовал охранник, и Матвею захотелось испариться.       Мама смерила охранника неприязненным взглядом.       — Вот это у вас на столе внутренний телефон? — уточнила для проформы. — На пятый позвоните, в отделение платной реанимации. Пусть Сказочнику передадут: если он сейчас же не спустится, я ему все стекла в машине перебью.       — Так и передать? — усомнился охранник, снимая трубку стационарного телефона.       — Пять минут у него, — сказала мама и вышла на улицу.       — Понял, — охранник кивнул, набрал короткий номер.       Матвей поплелся следом за матерью — она уже курила у машины. Матвей протянул ей ключи.       — Мам, я просил его отъехать, — повинился он.       Она молча кивнула, завела машину, затянулась еще раз и бросила окурок под ноги.       — Не ругайся с ним, — попросил Матвей.       — Сядь в машину.       Матвей проигнорировал ее приказ. Вскоре вышел Сказочник, улыбаясь, словно встретил лучших друзей. Открыл «Форд», но не сел, достал из-под сиденья обрезок металлической трубы длиной с полметра, на один край натянут кусок резинового шланга, чтоб держать удобней. Вот этим краем Сказочник и протянул кусок трубы маме, молча и уже без улыбки.       — Что это?       — Вы, Зоя Петровна, хотели стекла разбить? Не голыми же руками.       Мама взяла трубу, взвесила в руке.       — Этим я бы лучше голову тебе раскроила, — с деланным спокойствием произнесла она.       Сказочник слегка качнулся вперед, подставляя рыжую макушку. На крыльце топтался тот самый усатый охранник, курил и делал вид, что не смотрит. Матвей не знал, что делать: с мамы станется садануть трубой Сказочника и по голове.       — Чего ты хочешь? — мама все же сдержалась, вернула Сказочнику трубу, и Матвей с облегчением выдохнул.       — Поговорить. Садитесь ко мне.       — Говори здесь.       — Холодно, и уши лишние, — Сказочник кивнул на Матвея.       Одет Сказочник в самом деле был слишком легко для начала марта: черная кожанка нараспашку, футболка, черные джинсы. Привык, видно, в машине кататься от двери до двери.       Мама кивнула. Сказочник открыл и придержал перед ней дверь «Форда».       — Мам!.. — окликнул Матвей.       — Я сказала тебе сесть в машину! — она глянула недовольно.       — Слушайся маму, котенок, — Сказочник мягко закрыл за Зоей дверь, игриво подмигнул Матвею.       — Урод, — прошипел Матвей и сделал, как велела мама: сел в машину.       Внутри кипело. Накрыло бессилие, и Матвей полез в карман за ингалятором — дыхание перехватывало. Он опять что-то делал не так. Всегда не так. Всегда не вовремя, не к месту. Да и что он вообще мог? Всем стало бы лучше, если бы его и вправду не существовало…       Матвей достал телефон — Ташка в сети не появлялась. Она вообще иногда пропадала на несколько дней, а потом снова раз — и онлайн, как ни в чем не бывало. Матвей не мог понять даже, в каком часовом поясе она живет: та могла написать как в разгар дня, так и среди ночи.       Он начал набирать сообщение и опять все стер. Матвей не рассказывал Ташке особых подробностей о семье — так, по мелочи, в основном про маму. Но иногда до слез хотелось, чтобы кто-то выслушал. В последнее время — все чаще. И все же вываливать на подругу свои бурлящие эмоции — перебор. Ни к чему ей это дерьмо. И Матвей сосредоточился, привычно задавил их в себе, стиснул, запихал поглубже. Стянул с головы вязаную шапку, прижался виском к холодному стеклу, закрыл глаза. Бессилие сменило привычное чувство вины. Ненужный человек, в ненужное время, в ненужном месте.       Мама вскоре вернулась в бешенстве: губы плотно сжаты. Села за руль, порывисто хлопнула дверью. Матвей встрепенулся — проезд свободен. Сказочник уже отогнал свой «Форд», стрельнул у охранника сигарету. Теперь они курили вдвоем и смотрели — ждали пока мама уедет.       Мама вырулила со стоянки, сунулась тоже закурить — пачка пустая. Скомкала, вышвырнула ее в окно. Проехала пару кварталов, припарковалась у первого попавшегося магазина. Матвей молчал, ничего не спрашивал — только сунься, рад не будешь. Ему показалось, мама сейчас заплачет, но нет.       — Сходи, купи сигарет, — не попросила — приказала, в обычной своей манере.       Матвей не спорил. Сходил, купил, вернулся. Мама с кем-то разговаривала по телефону. Он сел в машину, мама тут же распрощалась с собеседником, закурила. Прежде чем погас экран ее телефона, брошенного на консоль между сидений, Матвей успел прочитать, как подписан контакт — Шелехов. И ощутил укол ревности — Константину Геннадьевичу мама доверяла гораздо больше, чем родному сыну.       Ташка вышла на связь поздно вечером, когда Матвей уже давно сидел дома, прислала ссылку на какой-то новый фильм. Ей нравилось что-нибудь посмотреть или прочитать вместе, а после обсуждать, спорить. Матвей включил было фильм, но мысли скакали с одного на другое, и он не понимал, что происходит на экране.       Отвлечься не получилось. Мама так и не сказала ему, о чем говорила со Сказочником и с Шелеховым. Она вообще редко делилась с Матвеем чем-либо, не считала нужным. От Андрея она требовала поддержки, а с Матвеем ей хватало простого подчинения, и чем меньше вопросов, тем лучше.       Матвей подумал и все же написал Ташке:       «Таш, у тебя время есть? Поговорить».       Ташка прочитала и некоторое время не отвечала.       «Ты мне снился сегодня. Мы с тобой гуляли в парке. К тебе, прям под ноги, прилетел ворон. Большой, черный. Размером с курицу. Ты стал его гладить, в руки взял. А я стою и думаю, что у него может быть орнитоз, и зря ты его трогаешь. Я посмотрела: ворон во сне — к болезни, несчастью или даже смерти».       «Ты же в это на самом деле не веришь?»       «Не верю, но как-то тревожно. О чем ты хотел поговорить?»       «О брате».       «У тебя есть брат? Ты не упоминал».       «Есть, Андрей. Он сильно старше, и он в тюрьме. Сегодня кое-что произошло, я думаю, это из-за него. Он скоро выходит. Мне просто не с кем поговорить. Мне кажется, все рушится. Бабушка умирает. Мать ничего мне не рассказывает».       «Про бабушку ты тоже не говорил. А мать твоя, ты уж извини, сука».       «Она не виновата в этом. Ей приходится быть такой».       «Да неужели? Защищаешь ее? Ты — просто подарок для психотерапевта. Давай уже, рассказывай, что там с твоим братом. Но учти, сеансы скоро станут платными».       Матвей грустно улыбнулся.       «Тогда надо с самого начала».       «Я вышлю тебе счет».       «Договорились».       Написал Матвей и решился:       «Из-за моего брата погибли люди».       Отослал и подумал:       «Из-за меня тоже погибла девочка…»       Но делиться этим с Ташкой не стал. Вместо этого набрал и отправил:       «Это случилось восемь лет назад. Андрей бухал, принимал всякое. Садился за руль вгашенный. Если попадал в передряги, мама его отмазывала, а потом он устроил на дороге такой замес, что отмазать уже не вышло. Прямо в центре города, днем. Люди на камеры снимали. Мать после заплатила, чтоб эти ролики в сети почистили. Брат на джипе собрал в кучу несколько машин. Трое людей погибло. Одна из машин загорелась — в ней женщина и две ее взрослые дочери. Женщина сразу умерла, еще от удара. Младшая из ее дочерей до сих пор лежит овощем в городской больнице. Старшая жива, но обгорела, лицо изуродовано. Переломы. Она долго в инвалидном кресле каталась, сейчас ходит с тростью. Брата скоро должны выпустить. А тут еще и бабушка заболела, я думаю, ей немного осталось. Ее привезли вчера в ту же больницу, где лежит та девушка в коме. Когда бабушка умрет, маме останется ее дом и… я не знаю, как она справится. Она одна».       Матвей выплеснул все сумбурно и торопливо, отправил, чтоб не передумать. Бросил телефон на кровать. Выключил свет. Посмотрел в окно. Внизу, в темноте, светился город. Над тепличным комплексом сияло бледно-зеленое зарево, казалось, там прячется солнце до утра. Телефон завибрировал — входящее сообщение.       «Мэтт? Ты здесь?»       Казалось, Ташка не понимает, как реагировать на слова Матвея. Он и сам не знал, что бы ответил на подобные откровения, но продолжил:       «Здесь, да. Я сегодня видел ее первый раз и так близко — Ингу Савельеву. Это та, которая выжила. Она судилась с братом, с мамой после аварии, ее не устроила компенсация по страховке. В итоге мама по суду выплатила ей несколько миллионов. Не знаю подробностей, я был ребенком, никто ничего мне не объяснял. Да и сейчас не особо. Можно, наверное, найти инфу в сети. Инга с этих денег открыла бизнес — ночной клуб, но это так... У нее там экстрактор, она торгует эфиром. Она теперь крутая, хорошо зарабатывает, у нее связи и партнер по бизнесу, которого она, болтают, из психушки выписала, и он реально с башкой не дружит. А еще говорят, что он прошлым летом завалил троих, и все сошло ему с рук, потому что они с Ингой работают на Конгломерат. У него погоняло — Сказочник. Не знаю, может это выдумки про него, а может и нет. Сегодня мы с мамой ездили в больницу к бабушке. Инга и он тоже там были, он подпер нашу машину, не выехать. И маме пришлось с ним говорить. Не знаю, о чем шла речь, но думаю, дело в Андрее».       «Ты боишься?»       Вопрос Ташки каким-то непостижимым образом попал в цель, Матвей помедлил и написал:       «Да».       «Если у этой Инги есть деньги и связи, она могла бы достать твоего брата и на зоне. Стоит ей захотеть».       «Возможно. Я просто не знаю, что происходит. Мне кажется, что убить Андрея — это как-то слишком просто для них».       «Смерть не самое страшное, что может произойти на зоне. Ты же не маленький, понимаешь».       «Мама платит, чтоб с Андреем там ничего не случилось», — написал он.       «Весело... А ты как с братом? Общаешься?»       «Нет. Только мама с ним созванивается. А мы с ним и не дружили вообще никогда».       «Почему?»       «Да ему всегда на меня было плевать, он меня не замечал даже. И номера у меня его нет, куда звонить-то? Да и зачем? Он же потом матери скажет. Лишние вопросы только провоцировать, она и без того нервная».       «Ну ты прямо за него решил, скажет он или нет! И вообще, я, конечно, понимаю, что все это неприятно. Но, по сути: не хочет твоя мать ничего тебе говорить — это ее проблемы. Я не понимаю, чего ты за нее переживаешь, за брата. Если им на тебя похеру? Ты мне душу изливаешь, потому что у тебя такая чудесная семья? Я бы на твоем месте больше о себе думала».       «У меня никого нет, кроме них».       «Можно подумать это их оправдывает. У тебя нет и их, если ты еще не понял. Не давлю на тебя, но начинаю чувствовать себя твоей мамочкой. Ты сам знаешь, что у тебя есть только ты. Начни уже ставить свои интересы выше интересов твоей семейки».       «Я живу за счет матери».       «О, я прямо слышу ее голос! Для начала — ты же не просил ее тебя рожать. А вообще — ищи варианты свалить. Найди подработку, узнай, может, у вас в универе можно место в общаге выбить. Тяжело, конечно, но если сидеть на жопе, то ничего не изменится. Ну, или сиди ровно, пока универ не закончишь, деньги в процессе копи и вали потом».       «Легко сказать».       «Ты не знаешь, что у меня легко, а что нет. Ты вообще ничего обо мне не знаешь».       Отрезала Ташка и вышла из сети.       Не такого разговора хотел Матвей. Хотел поплакаться и чтобы пожалели. Ташка же, как бабушка днем, ударила по живому, и от того, что она права, стало только хуже.       Матвей разозлился на себя — не стоило затевать этот разговор. Злился на Ташку — могла бы и не бить под дых. Злился на мать, потому что она отталкивала его, не доверяла. На бабушку злился, на брата, на Сказочника, на весь мир…       Злился так, что снова перехватило дыхание, пришлось воспользоваться ингалятором. Отдышался — злость никуда не ушла, и это вдруг оказалось хорошо, потому что пока Матвей злился, чувство вины сгорало в гневе без остатка.       Матвей лег, свернулся, подтянул колени к груди, сосредоточился на своей злости. Не глушил ее по привычке, а открылся навстречу. Злость наполнила его, очистила разум. Матвей пожалел, что не позволял себе отпустить ее раньше. Смотрел в темноту, но внутри стало светло и спокойно. С невероятной ясностью он понял, что, возможно, сможет получить все, что хочет — потому что никто в семье Камышных не берет его в расчет. Теперь у него есть и план, и полный карт-бланш на дальнейшие действия.       Он взял телефон и написал Ташке:       «Спасибо, что разозлила».       Ташка зашла, ненадолго загорелся значок «онлайн», прочитала и не ответила. Матвей отложил телефон. Лежал, смотрел в темноту и улыбался.