III.

      — Аккуратнее, снежинка, — хмыкнул Александр. — Смывай краску тщательно, но предельно осторожно. Если останутся царапины, то, боюсь, мы с тобой общий язык не сможем найти.       Я сильно сжала огромную желтую губку, поджав губы. Хотелось швырнуть ее в довольную физиономию соседа, но я сдерживала себя, потому что и так накосячила. Тетушка оказалась не на моей стороне, приказав исправить эту ситуацию, чтобы не доводить до абсурда и путешествия в полицейский участок. Так что мне приходилось отмывать Ауди и проклинать Алекса.       — Не хочешь поработать уборщицей в моей квартире? Обещаю, зарплатой не обижу, — продолжил ехидничать Александр, стоя над душой. — У тебя так отлично получается мыть машину… Мне как раз нужен клининг, я до сих пор не обзавелся им. А тут такой вариант…       — Катись к черту, Нильсен, — ответила я, закатив глаза. — Лучше бы я отправилась в полицию, чем вот так унижаться перед тобой.       — Снежинка, кто сказал, что ты унижаешься? Ты отрабатываешь. Правда… — он вздохнул, — обычно девчонки отрабатывают другим способом, но и этот неплох.       Я швырнула в Александра губку. Тот не ожидал этого, поэтому на его футболке отобразилось мокрое пятно. Он посмотрел на него, затем медленно поднял на меня взгляд. В его глазах вспыхнул опасный огонек, но губы дрогнули в улыбке.       — Ох, снежинка… — Алекс покачал головой, наступая на меня. — Зря ты это сделала.       Я отступила назад, натыкаясь задницей на мокрый капот Ауди. Мне даже нечем было обороняться — губка валялась на асфальте после столкновения с крепкой грудью соседа. Поэтому я не придумала ничего лучше, чем выставить перед собой руки и сжать их в кулаки.       — Что ты сделаешь? Позвонишь мамочке? — мои губы вытянулись в язвительной улыбке. — Или моей тетушке? А может, сразу президенту? Чтоб наверняка.       Александр резко наклонился, схватил шланг для мытья машин и навел на меня. Холодный поток воды ударил в лицо.       — Вот так, — он ухмыльнулся, продолжая поливать меня. — Думаешь, только ты можешь устраивать водные процедуры?       Я вскрикнула от неожиданности, попытавшись уклониться, но вода настигала меня, не собираясь останавливаться. Попыталась отобрать этот проклятый шланг, но Алекс, ехидно хихикая, продолжал обливать меня ледяной водой.       — Прекрати! Придурок! — закричала я. — Хватит!       Пнув наугад, я выбила шланг из его рук. Он затрепетал, как змея, обливая теперь уже самого Александра. Сосед отскочил, смех резко приглушился.       — Так тебе и надо, идиот, — бросив, я съежилась от порыва ветра. — Если я заболею, Нильсен, клянусь, я прибью тебя собственными руками!       — Я так боюсь тебя, снежинка, что аж сердце защемило, — ответил он, притворно схватившись за сердце.       Ветер снова резко рванул, и я почувствовала, как одежда леденила кожу. Зубы сами с собой начали выбивать дробь. Александр, тоже мокрый до нитки, внезапно перестал ухмыляться.       — Эй, — заговорил Алекс серьезно, — ты и вправду дрожишь.       — П-поздравляю, Шерлок, — я попыталась парировать, но голос предательски задрожал. — Х-холодная вода имеет т-такое свойство!       Александр неожиданно быстро снял с себя футболку. Я замерла, глядя на подкаченное тело, на выпирающие кубики, перекатывающиеся мышцы от каждого движения, от торчащих вен, что уходили ниже, в зону паха…       — Что ж ты так смотришь, как будто впервые мужское тело видишь? — хмыкнул он, накинув на меня свою футболку. Она тоже была холодной и мокрой, но странным образом начала согревать. От нее пахло потрясающим парфюмом, который тут же въелся в нос.       — Даже если и т-так, то т-тебе не стоит раздеваться п-передо мной, — съязвила я, кутаясь сильнее в ткань. — Потому что я, испугавшись, м-могу на т-тебя пожаловаться и обвинить т-тебя в разврате с-средь бела дня.       Александр рассмеялся.       — Снежинка, я же знаю, что ты этого не сделаешь, — он подмигнул мне, снова схватив шланг. — Ладно, балбесина, я домою машину за тебя. А ты иди домой. Не хочу потом быть виноватым перед тобой, если заболеешь.       — Как т-ты меня назвал? Балбесина? — нахмурившись, прошипела я.       — Именно так я тебя и назвал. Не подходи, иначе снова запущу в тебя поток воды. — Александр угрожающе посмотрел на меня, держа шланг наготове.       — Зачем ты это сделал? — Я указала на его футболку на моих плечах.       — Не хочу, чтобы ты умерла от гипотермии, — он пожал плечами, отвернувшись от меня. Я снова начала пялиться на его крепкую спину и широкие плечи. Этот паразит имел потрясающее тело и симпатичную мордашку, с этим мне нельзя было поспорить. Но характер… он был отвратительным. — Мама сказала бы, что я не джентельмен. А я еще какой джентельмен.       — А т-ты, я смотрю, маменькин сыночек? — улыбнулась я. — Т-теперь все ясно. Да и про джентельмена ты загнул, конечно. Они не п-поступают как последние скотины с девушками.       Александр развернулся и удостоил меня недовольным взглядом.       — Я поступаю с девушками как скотина? С чего такие выводы?       — О, спешу т-тебе напомнить, что в п-первый мой заезд от тебя убежала девчонка, которой т-ты дал слепые надежды на что-то большее! А на с-самом деле ты п-просто воспользовался ее телом!       — Во-первых, дорогая снежинка, я не давал ей никаких надежд, — буркнул Александр. — Во-вторых, девчонки любят додумывать лишнего. Я ей изначально говорил, что не ищу длительных отношений.       Я вновь замерла, ощущая капли воды, стекающие по моей шее под его футболкой. Слова соседа висели в воздухе между нами, тяжелые и неожиданные.       — Так ты… — я запнулась, подбирая слова, — п-просто честный подлец?       Теперь же в его взгляде читалась странная смесь раздражения и усталости.       — Снежинка, в моем мире все просто. Я не обещаю того, чего не хочу давать. Для меня еще время не пришло. Если девушки решили, что смогли бы меня изменить — это их проблемы, а не мои.       Я хмыкнула, покачав головой. Он звучал как типичный парень с разбитым сердцем, который не доверял женскому полу, потому что самая первая любовь смешала его с отборным дерьмом, после чего тот решил отыгрываться на всех остальных. Возможно, так и было, просто этот засранец пытался скрыть свои истинные чувства и эмоции. Но, быть может, я ошибалась, и Алекс просто из той касты людей, которые не хотят влюбляться и любить, потому что им комфортно в одиночестве.       — Знаешь, что самое забавное? — Его голос стал тише, почти интимным. — Ты первая, кто сразу начал войну, оставив попытки «исправить» меня.       В его тоне было что-то, благодаря чему по спине побежали мурашки — не от страха или холода, а от чего-то другого.       — Все очень п-просто, Нильсен, — вздохнула я. — Я не заинтересована в тебе.       Кому я врала? Если бы действительно была незаинтересованной в нем, то мытье машины и этого разговора попросту не было. Я не стала бы так заморачиваться…       Он ухмыльнулся, став тем самым наглым соседом, квартиру которого я мечтала спалить.       — О нет, снежинка. Ты очень заинтересована. Просто не в том смысле, как другие.       Я фыркнула, закатив глаза.       — Иди домой. Согрейся. Я не хочу тебя лечить, — продолжил Алекс, снова отвернувшись от меня.       — Но учти, Нильсен… Если я заболею, т-ты все равно будешь м-меня лечить. Понял?       — Ты такая мечтательная, снежинка. Закатай губу.       Я стояла, мокрая и дрожащая, в его футболке, запах которой сводил с ума сильнее, чем та война, которую мы вели.       — Я не мечтательная, — ответила я, — а п-практичная. Если я действительно з-заболею, ты будешь виноват. С-следовательно, ты и станешь меня лечить.       Он повернулся, и в его глазах мелькнуло искорка чего-то… нового.       — Ты действительно невыносима, Агата Харрис, — произнес Александр, но в его голосе не было прежнего ехидства. Скорее… уважение? — Ладно. Беги домой, пока не превратилась в сосульку. Если завтра будешь чихать — куплю тебе суп, так уж и быть.       Он сказал это так неожиданно, что я на секунду потеряла дар речи.       — Ты… купишь мне суп? — Я уставилась на него, как будто он только что предложил полететь на Марс.       Алекс пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным:       — Ну… знаешь… Я делаю это только лишь для того, чтобы не слышать твое нытье. Мои уши и так уже достаточно пострадали.       Я не смогла сдержать улыбку. Черт возьми, этот человек был невозможен. Самовлюбленный засранец.       — Только если это будет том-ям, — бросила я через плечо, направляясь к подъезду. — И с креветками. Б-большими. И… п-покупной я не хочу. П-приготовишь сам, если потребуется.       За спиной я услышала его смех — настоящий, без намека на сарказм. От него по телу побежала новая порция мурашек.       — Какая требовательная снежинка! — крикнул Александр вслед. — Ладно. Хочешь домашний том-ям — будет тебе домашний том-ям.

***

      Я судорожно озиралась по сторонам, хватая ртом воздух. Пахло жженной травой, сеном и удаленно бензином. Передо мной оказался мой родной дом, а возле ворот стояла мать, глядя на меня озлобленно, будто я совершила самое большое преступление.       — Ну что, вернулась, неудачница?       Ее голос прозвучал как скрежет железа. Я попыталась сделать шаг назад, но ноги приросли к земле, став тяжелыми, как из бетона.       Мать выглядела озабоченной моим появлением. Она медленно подступала ко мне, как ядовитая змея — с хищным прищуром и с оскалом. С каждым ее шагом дом за спиной становился все больше, превращаясь в огромную тюремную башню, от которой хотелось кричать и рваться наружу, но вместо этого я продолжала стоять и молча за всем наблюдать.       — Ты думала, что сможешь убежать? От себя не убежишь, Агата. Ты — это грязь под ногтями, запах навоза и крики петухов ранним утром. Это твоя сущность. Истинная.       Я попыталась крикнуть, что я — это краска на холсте, шум города и свобода, но язык не слушался меня. Вместо слов вырывались немые крики.       Внезапно из-за спины матери вышел отец с моими конкурсными рисунками, которые я прикрепляла к своему портфолио, когда поступала в университет. Он, ухмыляясь, поднес зажигалку к ним. Мои работы тотчас вспыхнули.       — Видишь, как красиво горит, Агата? Горит, как мусор. Как твои глупые детские мечты, — поговорил отец, швырнув догоревшие рисунки — точнее то, что от них осталось, — в меня. Пламя перебралось на мои руки, но не обжигало — вместо этого кожа начала покрываться липкой, черной субстанцией.       Я чувствовала, как бежали горячие слезы по щекам. Чувствовала глубокую обиду, которая распирала меня изнутри. Смотрела на родителей и не понимала, почему меня воспитывали такие монстры. Почему из всех родственников самой нормальной оказалась моя тетушка?       Мать с отцом зловеще улыбались и тянули руки ко мне, пока я отчаянно пыталась сопротивляться.       — Ты всегда будешь нашей маленькой девочкой, Агата. Той, кто однажды повзрослеет и продолжит семейный фермерский бизнес. Той, кто подарит нам внуков. Той, кто не будет заниматься этой художественной ерундой, — сказала мама, вцепившись в мои плечи. — Тебе нужна ферма, Агата. Тебе не нужен шумный город, не нужна эта учеба. Скот — вот твоя стихия. А не это баловство.       Она демонстративно пнула остатки сгоревших рисунков. Я же смотрела на все это и мечтала исчезнуть. Просто провалиться сквозь землю, чтобы про мое существование все забыли. Все человечество.       — Ты навсегда будешь нашей. Та, кто продолжит наш род. Та, кто продолжит нашу бизнес-империю, — прошипел отец, резко подойдя ко мне сзади.       И тогда я смогла закричать. Но крик вырвался слишком слабым, хриплым. Благодаря нему треснуло небо, как зеркало, и из трещин хлынула ядовито-зеленого цвета краска, заливая все вокруг — и дом, и родителей, и скот, и меня.

***

      Я проснулась с тем же слабым криком. Голова была тяжелой, тело ломило и горело так, будто в моем кошмаре отец поджег не рисунки, а меня. Глаза было трудно открыть, они словно налились свинцом.       Как только я начала судорожно кашлять, до меня дошло, что я все-таки умудрилась заболеть после вечернего мытья машины соседа. Грудь болела так сильно, словно мне ее чем-то пробили.       — Это все из-за тебя! — прошипела я, глядя в стену.       Голос был хриплым. Даже стена, казалось, не услышала мою жалобу. Я с трудом поднялась на локти, и комната тут же поплыла перед глазами. Горло саднило, каждое глотание отдавалось ужасной болью.       «Черт, черт, черт. Только этого не хватало!» — мысленно негодовала я, все же еле встав с кровати.       Пошаркав, я доползла до кухни в надежде, что в этом доме есть базовая аптечка. Но мои попытки что-нибудь отыскать не увенчались успехом. Я раздосадованно застонала, уперевшись лбом об холодильник. Он приятно остужал горячую кожу.       — Написать тетушке я не могу, она начнет беспокоиться… — почти шепотом начала рассуждать я. — Звать Аллин ночью, чтобы она спасла меня, тоже не вариант… Единственный, кто действительно может мне помочь, это чертов сосед за стенкой. Тем более… — я закашляла, — он обязан это сделать, потому что я заболела из-за него.       Снова вернувшись в комнату, я достала первую попавшуюся одежду из гардероба, наспех надела ее и побрела к выходу из дома. Меня не волновало, спал он или бодрствовал, так что я стала стучать по его двери и, не удержавшись от ломоты в теле, снова уткнулась лбом в стену. В ушах стоял неприятный звон, а мое состояние можно описать как предобморочное.       — Какого черта… — зашипел Александр, распахнув дверь, но тут же замолчал, когда увидел меня. — Балбесина, ты что, всерьез заболела?       — Из-за тебя… — тихо сказала я, откашлявшись.       Он тут же подхватил меня, приложив прохладную руку ко лбу. Его прикосновение было неожиданно бережным.       — У тебя адская температура, снежинка. Хотя нет, теперь ты не снежинка, а ходячий огонечек, — хмыкнул Алекс, с легкостью подняв меня на руки. — Что ж, я тебе задолжал домашний том-ям.       — Я боюсь отравиться… — ответила я, прижавшись к его плечу.       — Ну спасибо, снежинка. От моей стряпни еще никто не умирал.       Как только мы оказались в гостиной, я заметила, что здесь было на удивление чисто и… пусто. Ни намека на ту злосчастную вечеринку, что бушевала здесь сутки назад. Только минималистичная мебель, стопки книг, гитара возле плазменного телевизора и одинокий мольберт в углу с незаконченным абстрактным полотном.       — Ты рисуешь?.. — прохрипела я, когда он аккуратно укладывал меня на мягкий диван, застеленный нежным пледом.       — Иногда, — ответил Александр, подставляя под мою голову подушку. — Итак, снежинка. Проясню пару моментов. Я не смогу приготовить тебе том-ям прямо сейчас, потому что у меня нет нужных продуктов. Зато смогу сбить температуру и напоить горячим шоколадом. И предлагаю зарыть этот несчастный топор войны, пока ты не выздоровеешь. Договорились?       — Радуйся, что я люблю горячий шоколад, — хмыкнула я, глядя на него. — Договорились, Нильсен.       — Вот и славно, — Алекс кивнул, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он накрыл меня пледом до подбородка с такой осторожностью, будто я была фарфоровой куклой.       Нильсен оставил меня одну, уйдя на кухню. Сквозь приоткрытую дверь доносился стук кружек, шипение кипящего молока. Я лежала и смотрела в потолок, впитывая в себя запах Александра, что витал по всей квартире. Плед, что был у самого носа, пах им, и мне это… нравилось. Помимо этого я еще думала про всю абсурдность ситуации. Мы — враги, объявившие временное перемирие из-за банальной простуды. Звучало как сюжет плохой романтической комедии.       Я приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на мольберт. Алекс увлекался рисованием, хотя по нему и не скажешь, что он когда-либо держал кисти в руках. Но его недописанная картина была интересной.       Глаза быстро скользнули к гитаре. Я прикусила губу, мечтая прикоснуться к ней, но единственное, что я могла сейчас делать, это без каких-либо сил осматривать гостиную.       «Интересно, насколько хорошо ты играешь на гитаре, соседушка?» — подумала про себя, хмыкнув.       Через несколько минут Александр вернулся с двумя кружками. В одной дымился насыщенный горячий шоколад, в другой — обычная вода. Положив их на кофейный столик, он достал из кармана электронный градусник.       — Тридцать девять и два, — вздохнул Алекс, как только градусник показал результат. — Выпей таблетку, а после отведай горячий шоколад. Должно полегчать.       — Не зря ты учишься на биомедицинском факультете, — усмехнулась я, потянувшись к воде. — Знаешь, как можно вылечить человека.       — Пользуйся моей добротой, пока можешь, снежинка, — улыбнулся Александр, сев рядом со мной.       — Почему ты называешь меня снежинкой?       Он несколько секунд смотрел на меня, а после заговорил:       — Потому что у тебя волосы почти белоснежные. Красивые.       Я замерла от его слов. Алекс, поняв, что сказал, стушевался и отвел взгляд.       Тишина в воздухе стала такой густой, что ее можно было разрезать ножом. Александр смотрел куда-то в сторону гитары, а я же чувствовала, как жар начал разливаться по щекам — на этот раз не от температуры.       — Я… — он прокашлялся, все еще избегая моего взгляда. — Просто констатация факта. Не заводись. Я вообще привык говорить правду. Так проще живется.       Я усмехнулась. Комплимент — пусть и замаскированный под безразличие — засел глубоко во мне. И от этого по спине пробежала легкая дрожь.       — Правду? Ну… спасибо, — тихо проговорила я. — Ты тоже… не такой уж страшный. Особенно когда не поливаешь людей из шланга.       Его губы изогнулись в полуулыбке.       — О, это еще цветочки, снежинка. Как только ты поправишься, я покажу тебе настоящие ягодки.       Мы снова замолчали, но на этот раз тишина была не неловкой, а… задумчивой. Я рассматривала профиль Александра и отмечала про себя, что он не такой уж и бесячий. Возможно, из-за болезни у меня совсем не работала голова, поэтому в нее лезли подобные странные мысли, но мне было все равно.       — Ты можешь… сыграть что-нибудь нежное на гитаре? — Я потянулась за горячим шоколадом.       — Ночь на дворе, а ты хочешь, чтобы я сыграл? — он перевел на меня взгляд.       — Чья бы корова мычала, — я закатила глаза. — Напомнить тебе, что ты сутки назад закатил оглушительную вечеринку, после которой мы с тобой начали враждовать?       — Ладно-ладно, — вздохнул Нильсен, поднявшись к дивана. — Сделаю это только из-за того, что ты заболела по моей вине. Обычно я не даю концерты.       — Может, тебе чаевые оставить, чтобы ты раскрепостился?       Александр ухмыльнулся:       — Оставь свои центы себе. Хочешь моего выступления — получай.       Он начал перебирать струны, и по комнате раздались тихие, переливчатые аккорды. Это была какая-то незнакомая мелодия — грустная и красивая одновременно. Я наблюдала за тем, как его пальцы искусно двигались по струнам, как Алекс сосредоточенно смотрел на гитару и дарил мне приятное звучание, что заставляло мои глаза слипаться от дикой усталости и накатившей болезни.       Гитара звучала так же противоречиво, как и он сам — резкие аккорды сменялись нежными переливами.       Я слишком быстро проиграла в борьбе со сном, поэтому уже через несколько минут утонула в ненавязчивой мелодии, свернувшись под пледом.       И впервые за долгое время мне ничего не приснилось. Никаких кошмаров, никаких триггеров. Абсолютно ничего.