Глава 4

      Анжелика была готова поклясться, что с этим парнем не так все просто. Нет, в нем на первый взгляд не было ничего настораживающего, он был одет и вел себя, наверное, так, как от него и ожидалось… Хотя его дядя тоже выглядел совершенно обычно, а ведь готовился провернуть аферу со страховкой. Но Салливан, по крайней мере, явно смотрел на нее, как на женщину, восхищался ее красотой, а на Мориса она будто и не произвела впечатления. Причины, конечно, могли быть разные, и глупо было бы опасаться его только потому, что он неуловимо напоминал Галлоуэя. Да, наверное, тот в свои двадцать с небольшим, наверное, тоже был таким же: обманчиво-скромным, с дешевым обаянием, нахальным породистым щенком. И его голубые глаза сверкали таким же дерзким огнем, как черные глаза Мориса, и быстрая, поджарая фигура тоже рвалась будто вперед.       Мистер Салливан натужно улыбался племяннику. Встрече, конечно, он вовсе не был рад, но и удивление, похоже, только изображал.       — O, мальчик мой! Не ожидал тебя здесь увидеть.       — Я и сам не ожидал, дядюшка, что здесь окажусь, — беззаботно ответил Морис. — И уж тем более, что вас здесь увижу. Но Пит Джейкобс меня пригласил, а прочее — дело случая. Но может, — его очень подвижное лицо приобрело наигранно-загадочное выражение, — я здесь как раз вовремя дядюшка. Вдруг миссис Бернс захочет умыкнуть вас, как Уикхем — Лидию!       Салливан расхохотался, и Анжелика тоже позволила себе улыбку. Нельзя было выдать, что шутку она не поняла. Наверное, та была связана с каким-нибудь английским романом. Книг Анжелика за свои тридцать лет прочла очень мало: ее собственная жизнь была куда интереснее. Хотя наверняка и всякие там леди если и читают что-нибудь, половины не понимают или не помнят.       Она постаралась вслушаться в болтовню Салливана и Мориса: нужно было постараться запомнить их родственников, чтобы при возможном знакомстве было потом легче делать вид, будто уже о них слышала. Наконец Морис откланялся. Можно было вздохнуть свободно.       — Милый мальчик, правда? — саркастически ухмыльнулся Салливан вслед племяннику. — Его родители рано умерли: где-то заразились тифом, представляете? Ужасно! Говорят, дело было в канализации. Так вот, ему было тогда шесть, и я, разумеется, принял его, воспитывал, как сына… И никакой благодарности!       «Если вы ее требовали и попрекали каждым куском, как это делал мой папаша — немудрено. Хотя вы не похожи, но кто знает…»       — Думаю, он бы с радостью забыл о моем существовании, но он все еще считает меня состоятельным человеком. Явно опасается, что, женившись, я уже не смогу так часто одалживать ему деньги.       «Значит, насчет готовящейся аферы он вряд ли в курсе», — решила Анжелика, но на всякий случай спросила:       — Итак, он не знает, что вы задумали?       — Конечно, нет! Я же не дурак. Морис, может, и предложил бы свою помощь, да ведь он присосется, как пиявка…       — Он игрок? — Анжелика сама не знала, почему это пришло ей в голову.       — Возможно. Я и сам не знаю, чем он занимается сейчас. То он клерк в какой-то компании, то секретарь у какого-нибудь шишки… Нигде не задерживается подолгу.       Почему-то стало любопытно, не случалось ли у тех, кто нанимал Мориса, недостач, или не грабили ли их после. Анжелика слыхала, что так иногда работают наводчики. Их дело, но ей самой не хотелось бы сталкиваться с себе подобным, если у него другие интересы. Хотя, может, этот Морис Крейслер действительно всего лишь шалопай, только чересчур самоуверенный.       — А много еще у вас родни?       — Тетя Уинифрид, сестра отца, вдова. Она одной ногой в могиле, и боюсь, новость о моей смерти ее доконает. Она обожает и меня, и Мориса, ведь он так похож на свою мать. Тетя — милейшее существо. Ради меня, прошу, постарайтесь ей понравиться.

* * *

      После появления племянника Салливан как будто стал более сосредоточенным и нервным. День спустя он заявил Анжелике, что должен уехать на неделю, а после состоится их свадьба.       — Потом мы недели две поездим по Озерному краю, это будет наше свадебное путешествие. Понимаю, может быть, вам не по вкусу такая жизнь. Но вы же понимаете: нужно, чтобы наш брак выглядел… таким, как у всех.       Анжелика кивнула и решила на всякий случай уточнить:       — То есть нам придется и спать вместе. Так? Чтобы прислуга ничего не заподозрила?       Салливан покраснел, кашлянул, засопел и замялся.       — Я надеюсь… Это вам… Не будет слишком неприятно?       Она пожала плечами:       — Дело есть дело.       Его лицо разочарованно вытянулось, и Анжелике сделалась смешно от осознания: он надеялся ей понравиться. «Что ж, пусть не теряет надежды. Авось размякнет, и я выужу из него хоть какие-то денежки».       …Свадьбу сыграли более чем скромно. Свидетелями стали два случайных прохожих, а больше ровно никого не было. Анжелика даже не успела заказать платье и отправилась под венец в лиловом костюме, сшитом перед отъездом в Бат. Глупо, конечно, ведь и и вправду она не по-настоящему выходила замуж — но стало досадно. Вспомнилась свадьба с Рене, когда, кажется, она на день стала центром мира: толпа, цветы, пение в храме — все было для нее. Солнце светило лишь для того, чтобы ее волосы ярче горели даже сквозь фату, гости и зеваки любовались ее красотой, маленькие кузины смотрели с таким восторгом, будто перед ними была фея или ангел, и даже старшие родственники, кроме отца, не ругали ее, как обычно, а радовались. И свадебное платье, сшитое бабушкой и тетками, было именно таким, какое Анжелика и хотела: все в кружевах, лентах и шелковых розах.       Ничего, когда-нибудь она будет торжествовать не меньше, чем в тот день.       Что касается поездки в Озерный край, Анжелика, как говорится, вооружилась терпением. Но все прошло легче, чем она ожидала. Может, потому что хваленый край не так уж разочаровал ее. Природу Англии она привыкла считать тусклой и безликой по сравнению с торжествующим великолепием Средиземноморья или завораживающе мрачностью болот Манчак. Но здесь, в этих горах и долинах, пусть они и не шли ни в какое сравнение с Альпами, да и голубые озера ей нравились меньше зеленых болот, была все же самобытность, свое лицо, даже своя прелесть.       А может, Анжелике просто удалось смириться с неизбежным. Какой смысл терзаться скукой, тосковать, если не можешь ничего изменить? И она постаралась отвлечься. Во время уединенных прогулок она с Гербертом — пришлось называть его по имени — обсуждали мельчайшие детали того, что им предстояло — как оба договорились, через месяц-полтора. Оставаясь одна, Анжелика понемногу раздумывала о будущем собственно деле. Галлоуэй, конечно, даст ей денег только с тем, чтобы она открыла заведение в Саутгемптоне. Что ж, это неплохо: много моряков, много тех, кто в городе на пару ночей — никто из них не откажется развлечься. Уровень нужен разный, правда: девочки для матросни — одно дело, для проезжих джентльменов нужны почище. Бывает еще народ с капризами и заскоками, это тоже придется как-то обеспечить. В конце концов, она пока в состоянии поработать и сама.       Это-то она подтверждала каждую ночь: хотя джентльмены вроде как не должны тревожить леди слишком уж часто, Герберт, видимо, помнил, что она на самом деле не леди. Он и вправду старался впечатлить ее в постели, но по сравнению с Саймоном, Рене и еще многими ее любовниками на одну ночь — от шулеров до лордов — его потуги были смешны. Анжелика, конечно, виду не подавала, демонстративно им восторгалась и от души веселилась, что он ей верил.       Наконец они покинули Озерный край и отправились в Лондон.       Анжелика и в нем бывала раньше, и конечно, за это время он не изменился. Один из самых отвратительных, грязных и опасных городов, где нечем дышать, а разная шушера, от карманников до сумасшедших, кишит, как опарыши в трупе. Но вместе с тем именно в Лондоне, как никогда, удавалось взбодриться, подобраться, настроиться на дело.       Дни до того, как можно будет начинать, шли. Она немного привыкла к жизни в пусть небольшом, но собственном, отельном доме. Такого с ней прежде не бывало: сразу несколько комнат, куда без ее разрешения не входил даже муж. Пусть в отелях, где случалось служить, а с Рене и останавливаться, обстановка была куда роскошнее, но все же там она всегда ютилась в номере, да и хозяйкой себя не чувствовала. Да и здесь не была, если вдуматься.       Но пока приходилось играть ее роль: следить за горничной и кухаркой — спасибо работе в отеле, Анжелика в этом кое-что понимала — делать вид, что пишешь письма, принимать гостей или наносить визиты вместе с мужем. И если от первого удалось быстренько отделаться, пожаловавшись пару раз заявившимся к ней курицам на слабое здоровье, то с тетушкой Уинифрид оказалось куда сложнее. Кажется, Герберт был к ней искренне привязан и, как ни странно, надеялся похвастаться молодой женой.

* * *

      Дом тети Уинифрид оказался еще меньше, чем двухэтажный особнячок ее племянника; по крайней мере, внутри было ощутимо тесно. А может, так только казалось, слишком уж он был забит мебелью, картинами, вазами и фарфоровыми статуэтками. Насколько могла судить Анжелика — она не то, чтобы слишком разбиралась в разном хламе, но все же ей нужно было понимать, что стоит украсть — буквально каждая вещь здесь была грошовой подделкой. А содрали со старушки наверняка втридорога.       Сама тетя Уинифрид тоже походила на какую-нибудь статуэтку: маленькая, сухонькая, в старомодном наряде с турнюром, с вычурной кружевной наколкой на седых буклях. В высоком кресле она выглядела, как будто в обитой бархатом коробочке, и честное слово, казалось, порыв ветра опрокинет ее и расколотит об пол. Но глаза у нее были веселые, а улыбка добрая и наивная. Так что Анжелика от души постаралась поздороваться с ней приветливо: старушка ведь ей не причинила вреда, и даже на минуту стало ее жаль. «Может, она вправду будет горевать по племяннику».       Герберт был с теткой любезен, даже, кажется, искренне заботлив. Расспросил про самочувствие, порекомендовал нового, по его словам, хорошего врача, побеспокоился, нет ли в комнатах сквозняков.       — Нет, милый, спасибо, — прошамкала старушка. — Даже если бы и были, нынче все говорят, свежий воздух полезен. Может, например, превратить меня в такую же молодую красавицу, как твоя жена!       Она от души рассмеялась — так заразительно, что Герберт и Анжелика тоже улыбнулись — и добавила:       — Я даже иногда сижу с открытым окном, но почему-то пока не помолодела ни на день.       — Думаю, те, кто вам это сказал, забыли уточнить: средство может помочь, если воздух действительно свежий, — подхватил Герберт. — А наш, лондонский, способен скорее убить.       — Ах, милый, — отмахнулась тетя Уинифрд, — что наше время убить не способно? Если не прятать голову в песок, о чем только не услышишь! Опасность приходит, откуда не ждешь. Или перестаешь ждать. Например, тот же «Титаник»: все это случилось, потому что люди перестали верить, будто море способно убить.       Гербер нахмурился: должно быть, упоминание о катастрофе, из-за которой он разорился, было ему не слишком-то приятно. Анжелике показалось, что вытертая плюшевая портьера, отделявшая гостиную от залы, слегка шевельнулась.       — Да, это ужасная трагедия, — добавила она, чтобы не молчать. Тет Уинифрид тут же подхватила:       — Ужасная, вы правы! И мне кажется, на Британских островах не осталось человека, которого бы она не затронула. Представляете, даже меня!       Лицо Герберта вытянулось, но старушка как будто ничего не замечала:       — Моя приятельница как раз недавно умерла. Ее племянница, Изабелла, приехала к ней из Америки, где живет с семьей, провела с ней последний месяц и похоронила. Она и меня не забывала, замечательная девочка, с таким добрым сердцем! И что же? Зайдя ко мне попрощться, она сказала, что берет билет на «Титаник»! И я еще за нее порадовалась, ведь все вокруг твердили, какой это замечательный корабль, совершенно непотопляемый…       Она остановилась перевести дух, и Герберт закончил за нее: — По счастью, с Изабеллой все обошлось. Я лично посылал телеграмму ее мужу. Настоящая леди. Я очень рад, что она спаслась.       «Как будто радоваться можно только за леди. Или только леди имеют право на спасение».       Портьера снова шевельнулась, будто кто-то резко отошел. «Надо будет сказать Герберту, что нас подслушивали». И тут же ей стало понятно, кто: в коридоре послышались шаги, и старенький не то дворецкий, не то лакей, распахнув дверь, с нелепой торжественностью доложил о приходе мистера Мориса Крейслера.       С развязностью, которую, наверное, многие посчитали бы очаровательной, племянник Герберта вошел, небрежно поздоровался, поцеловал ручки тете Уинифрид и Анжелике и уселся на диван.       — Избалованный невежа, — проворчала тетя Уинифрид, но глаза ее лучились нежностью, когда она за ним наблюдала. Анжелике невольно вспомнилась ее собственная бабка, так же глядевшая на Жозефа и Эктора.       — О чем вы болтали до моего прихода? — тем временем весело спросил Морис. — Дайте угадаю: о «Титанике»! Я прав?       — Подслушивал, небось, — с упреком покачала головой тетка. Герберт настороженно наблюдал за племянником, будто бы боялся, что тот спросит лишнее. А Морис как знал:       — Я слышал, из-за него много кто прогорел? Что болтали на бирже, дядюшка?       Герберт смог взять себя в руки:       — Я уже не помню. Мне было не до того.       И он выразительно посмотрел на Анжелику. Она потупилась.       — Понимаю, — протянул Морис и сменил тему. Однако разговор не клеился, и скоро Герберт с Анжеликой, к явному огорчению тети Уинифрид, скоро откланялись.