Глава 5

      Со стороны Анжелики, конечно, интересоваться было глупо: ей же самой невыгодно указывать мужу на другие способы получить деньги. Но все же разбирало любопытство: оно было свойственно всем ее родственникам, кроме разве папаши. И вот вечером, когда они вернулись от тети Уинифрид и ожидали обед, она не удержалась и спросила Герберта:       — А почему ты не хочешь дождаться наследства от тетушки? Сам говоришь, она одной ногой в могиле. Зачем всякие сложности?       Салливан вздохнул:       — Поверишь ли, я сентиментален и немного суеверен. Я люблю тетушку, и мне совсем не хочется торопить ее смерть. Кроме того… — он кашлянул. — Я видел завещание. Наследство у нее и без того невелико, оно не покрыло бы половину моих долгов, а она еще и разделила его пополам — между мной и Морисом. Мальчишка с детства умел вить из нее веревки.       Замечание показалось Анжелике интересным. Насколько далеко могла зайти тетя Уинифрид, потакая внучатому племяннику? При том, что любит и Герберта? «Могла ли старушка знать, что Морис, например, подслушивает? Она первая завела разговор про «Титаник» — было ли это случайностью?» Герберт был подельником Анжелики, скрывать от него то, что может повредить им обоим, не следовало. Так что сейчас она прямо поделилась с ним подозрениями.       — Тетя не стала бы мне мешать или вредить, — ответил ей Герберт, хорошенько подумав. — Но Морис наверняка наплел ей что-нибудь про то, что поступает так ради моего же блага, например, что ты, — тут он рассмеялся, — вскружила мне голову и выманиваешь у меня деньги. Да, подозреваю, он настороже. Но мы с вами ведем себя осторожно, так что, думаю, если он и догадается о чем-нибудь, у него не будет никаких доказательств.       Таким ответом и пришлось довольствоваться, все равно ничего больше предпринять Анжелика не могла. Начать сейчас действовать значило выдать себя. Хотя бездействие уже злило.       Они думали, что умение ждать приведет к победе. Но так уж случается: обстоятельства заставляют играть на опережение или вовсе менять планы.

* * *

      Спустя два дня после того, как Герберт и Анжелика навестили тетю Уинифрид, вечером, когда оба уже ложились спать, горничная принесла им записку. Вручила она ее Герберту, Анжелика только и успела увидеть быстрый, мелкий почерк. Салливан стал читать вслух, вид у него при этом становился все более пораженный, обескураженный.       «Час назад я нашел тетю Уинифрид мертвой. Врач уже был, сказал, что это сердечный приступ, и в самом деле выглядит похоже. Погребальная контора заберет ее завтра к полудню, если хотите повидать ее до похорон — приезжайте. Морис Крейслер».       Герберт всплеснул руками, записка вылетела из его разжавшихся пальцев и мягко спланировала на ковер. Анжелика наклонилась ее поднять.       — Как… тетя… Ну что же это!       Быстро загородив глаза ладонью, сгорбившись, Герберт вышел из спальни. Тем лучше: Анжелике нужно было подумать, а он своими всхлипами только сбивал бы с толку. Интересно, расстроился ли Морис так же, когда обнаружил, что его тетка мертва?       Старуха Уинифрид, несомненно, любила его, а он еще совсем молод, не должен бы успеть очерстветь… Но о ее смерти он написал им совершенно спокойно. Почерк ровный, аккуратный, ни единой помарки, тем более нигде чернила не расплылись от упавших слез. Не забыл уточнить время, удосужился вызвать врача… «Но зачем ему понадобился врач? Что удивительного, когда человек умирает в таком возрасте? И тем более, что за фраза: «В самом деле выглядит похоже» — не намек ли? Но на что?» Смутная, пугающая догадка пришла ей в голову. «Скорее бы уж Салливан возвращался, тоже мне, распустил нюни…» И это внезапно тоже показалось странным: Анжелика давно знала повадки англичан, тем более джентльменов. Они с детства привыкают подавлять чувства, а к возрасту Салливана, кажется, и вправду ничего не чувствуют и никого не любят. Она знала, как это работает, у самой было так же с мужчинами. И вдруг джентльмен в годах плачет по старой тетке?       Герберт вернулся минут через пять; лицо было красное, глаза припухли, но он вроде бы успокоился. Какое-то необъяснимое чутье заставило Анжелику начать издалека, и она самым невинным, даже сочувствующим тоном спросила:       — Получается, тогда, во время нашего визита к твоей тете, ты видел ее живой в последний раз?       — Нет, — ответил он, будто не понимая смысл ее вопроса. — Я сегодня заходил к ней ненадолго.       — Морис там уже был?       — Нет. Должно быть, он приехал позже. Он часто обедал у тети Уинифрид.       К счастью, он не стал уточнять, почему она спрашивает. Не хотелось на сей раз слишком поспешно делиться с ним выводами. «Алиби у него нет…» — отметила Анжелика мысленно и задумалась.       Она знала, зачем понадобилась Салливану, только с его слов. Про завещание, в общем, тоже, но тут-то сомнения разрешаться, когда его огласят. Но в сущности, она пока не могла быть уверена, что он не собирается свалить на нее смерть тетки и подвести ее под петлю. От этой мысли натурально, волосы зашевелились на голове, захотелось немедленно убежать куда глаза глядят. «Нет. Если сбежишь сейчас, тебя точно заподозрят, даже если не в чем. Пока считается, что у тетки Салливана случился сердечный приступ. Может быть, все и обойдется». Но все же Анжелика решила, что будет теперь настороже.

* * *

      На следующий день они с Гербертом, наспех позавтракав, отправились в дом к тете Уинифрид. Морис, успевший повязать на рукав черную ленту, уже поджидал их. Анжелика отметила про себя, что он, конечно, принял опечаленный вид, но вряд ли сильно расстроился. Зато неотрывно наблюдал за ними, как кот за голубями. Ловил каждое движение, слово, жест, взгляд.       — Тетя в спальне. Горничная тут толковая, все сделала, как нужно.       — Когда вчера ты приехал, она еще была жива? — спросил Герберт дрожащим голосом.       — Думаю, нет, — ответил Морис сухо. — Когда горничная открыла мне, то сообщила, что тетя уже пару часов не выходила из комнаты. Мы нашли ее вместе, она уже стала остывать.       «Нашли вместе? Интересно, вроде бы горничная должна была пойти и доложить хозяйке, что приехал гость. Если Морис поднялся вместе с ней, то почему? и если старушка к этому времени была мертва, то… Это указывает, что ее мог отравить Герберт, а не Морис».       В комнату покойницы Анжелика, как тень, проскользнула вслед за мужем. Ему, кажется, снова пришлось бороться со слезами, он совершенно ничего не замечал. Анжелика встала рядом, досадуя, что нельзя под каким-нибудь благовидным предлогом наклониться и понюхать губы покойницы. Вдруг пахнет, к примеру, рвотой. Хотя при сердечном приступе иногда тоже тошнит. Пока оставалось вглядеться в лицо старушки повнимательнее.       Тетя Уинифрид, как и все покойники, успела пожелтеть и осунуться, но лицо у нее было такое же, какое обычно и бывает у мертвецов у тех, кто умер своей смертью Никакого ужаса, боли, даже изумления. Анжелика посмотрела на руки покойницы: нет, пальцы не скрючены, кулаки не сжаты. «Может, их смогли выпрямить?» Герберт наконец отошел, и Анжелика на секунду смогла склониться над трупом. Нет, не ощущалось ничего, кроме слабого запаха разложения. Пришлось вслед за мужем вернуться в гостиную.       …Когда тетю Уинифрид забрали, делать в ее доме Анжелике и Герберту пока было больше нечего. Муж только договорился с племянником, что заберет некоторые ценные или просто нравящиеся вещи, прежде чем остальное продадут с аукциона.       — Может быть, ты тоже выберешь себе что-нибудь, дорогая? — Герберт иногда называл ее так, как будто ему нравилось играть с ней в настоящую семью. — Думаю, тетя хотела бы оставить тебе подарок, только не успела этого сделать.       Даже если это было и не так, Анжелика не отказалась бы от утешительного приза, раз уж еще неизвестно, как собираются поступить с ней самой — не говоря уже о том, заплатят ли. Да и вообще, учитывая ее подозрения, в вещах покойницы стоило порыться.       Итак, они вернулись домой. Еще в экипаже Анжелика заметила кое-что странное: как будто карман ее летнего пальто — день был пасмурный и прохладны — что-то оттягивало. Сердце невольно пропустило удар: она сразу заподозрила, чем дело пахнет. Самое паршивое, что при муже она не рискнула бы посмотреть, что там такое, а когда отдала бы пальто горничной, оно могло выпасть из кармана… Ничего хорошего ей это не сулило.       Она попробовала бы незаметно переложить этот предмет в ридикюль, но муж мог заметить. Он и так уже, почувствовав, что она вертится, обернулся к ней:       — Все в порядке?       Пришлось дождаться, когда экипаж остановился, и Герберт, собираясь выйти первым, повернулся к ней спиной. Аежелика молниеносно закинула содержимое кармана в ридикюль — успев, однако, разглядеть, что это была большая пудреница, розовая, с эмалью.       Лишь отпустив горничную, оставшись одна, Анжелика решила достать пудреницу из ридикюля. Брала через платок, открывала осторожно, чтобы в случае чего не запачкаться. Минуту спуст она поняла, насколько была права: пудреницу до краев наполнял порошок, сильно пахнувший чесноком… Анжелика похолодела. Ей случалось слышать, как выглядит — и главное, пахнет — мышьяк.       Подозрения, еще вчера слабые, стали крепче — и с ними страх. Подбросить пудреницу ей мог как Герберт, так и Морис; обоих не стоило сбрасывать со счетов. Правда, говорят, от мышьяка сильно мучаются: дело начинается ужасным привкусом во рту, после сильно болит живот, а потом отравленного изматывают рвота и кровавый понос. Кузина Полин когда-то давно зачитывала ей отрывок из романа, где героиня травится мышьяком; читала она очень выразительно, и Анжелика запомнила описание симптомов накрепко. С сердечным приступом это спутаешь едва ли, скорее уж с дизентерией. Да и обнаруживать мышьяк при вскрытии давно научились, это она от Саймона знала; надо быть совсем идиотом, чтобы им воспользоваться для убийства, а Герберт и Морис оба на идиотов не походили. Но кто знает… В любом случае, что теперь делать ей, если пудреница с ядом у нее в руках, и вполне может нагрянуть полиция?       Руки у Анжелики мелко дрожали, однако, пару раз вдохнув и выдохнув — всегда помогало, подействовало и теперь — она аккуратно закрыла пудреницу и снова спрятала ее в ридикюль, а платок — в карман. Оставлять ридикюль без присмотра не хотелось: в бытность горничной ей самой случалось обшаривать чужие сумки. Значит, нужно изобрести какой-нибудь благовидный предлог и улизнуть прямо сейчас из дома, а уж там… «Темза к моим услугам. Или хоть какая сточная канава подальше от дома. А после дождусь оглашения завещания. Может, станет яснее, чего добиваются Герберт или его племянничек». Снова ждать… Кажется, это было самое мучительное дело, в которое она когда-либо впутывалась.