Глава 6

      Завещание огласили после похорон. До того приходилось терпеть скорбное лицо мужа — хотя Анжелике искренней быть не приходилось, его возможное возможное притворство почему-то раздражало. Может, потому что даже она не додумалась бы до такого лицемерия: он не просто ходил как в воду опущенный, но еще и хотел, видимо, чтобы она его утешала, постоянно ей рассказывал про то, как бедная тетушка была к нему добра и как ей не везло в жизни. Первый жених бросил ее, второй, за которого Уинифрид все же вышла замуж, пил, да к тому же единственный ее ребенок умер. Не говоря уже о том, что Анжелике не могло быть до этого дела, но надо додуматься: жаловаться женщине, которую, возможно, сам подводишь под петлю.       А он к тому же и в спальне ласкался так, будто добивался от нее утешения. Ей не впервой было изображать нежность, пусть даже к мужчине, от близости с которым мутило. Но еще никто из тех, с кем она спала, не пытался ее погубить.       Когда прошло первое недоумение, Анжелика почувствовала, что ненавидит мужа. Вообще-то она редко испытывала это чувство, как и любое другое. Когда все люди — лишь средства обогатиться или защитить себя, или же источники опасности, вроде аллигаторов в болоте, что можно испытывать к ним? Страх — да, но благодарность, например — уже вряд ли: тогда столяр должен быть благодарен своим инструментам, а фермер — коровам или овцам. Какая глупость. Но с таким лицемерием, как у Герберта, с такой подлостью она еще не сталкивалась. Может, если бы его подлость не грозила ей самой, Анжелика и восхитилась бы его ловкостью. Но она с детства усвоила одно: все качества, свои и чужие, хороши, когда они идут тебе во благо, и плохи, если тебе вредят.       Анжелика дорого бы дала, чтобы узнать, чем занят Морис Крейслер, но выбраться из дома у нее не было возможности. Пусть Герберт и отлучался каждый день, даже надолго, но горничная наверняка бы ему донесла, что хозяйка куда-то вышла. Кстати, про горничную… Молодую, кстати, и хорошенькую, годящуюся в любовницы что одному, что другому… Наверняка пудреницу Анжелике подкинула она. Кто бы ее ни подговорил, Герберт или Морис, они оба обеспечили тем самым себе алиби: оба были заняты разговором друг с другом. Да полно, действительно ли они соперничают, а не хотят провернуть какое-нибудь дельце сообща, за счет мелкой воровки и шлюхи, за которую все равно никто заступаться не станет?       И если бы Анжелика, например, вздумала пойти понаблюдать за домом тети Унифрид — у нее мелькала и такая мысль — тамошняя горничная, опять же, могла все рассказать своему сообщнику. Или сообщникам.       Хорошо еще, от пудреницы с мышьяком удалось избавиться. Анжелика с наслаждением улыбалась всякий раз, когда вспоминала, как на набережной Темзы улучила момент и выбросила злосчастную вещицу в воду. При падении пудреница перевернулась, раскрылась, и весь порошок высыпался. Что ж, тем лучше. Она слыхала, что за гадость течет в Темзе — смесь канализационных стоков, сбросов с фабрик и самого разного мусор. Говорят, когда затонул на ней один прогулочный пароход, то некоторые из выплывших пассажиров вскоре умерли, потому что нахлебались воды, а трупы погибших оказались покрыты таким слоем черной грязи, что их не могли потом опознать. От мышьяка это вода хуже уже не станет — некуда. А вот смыть следы яда с пудреницы она по-прежнему может, и это отнюдь не лишнее. Попробуй потом что докажи.       Но вот, наконец, настал день похорон и оглашения завещания. Нотариус, маленький кругленький старичок с румяными щечками и пышными седыми бакенбардами, явился в дом тетушки Уинифрид, куда после похорон приехали Герберт, Анжелика и Морис — больше в последний путь проводить старушку никто не удосужился. Герберт все еще считал нужным изображать грусть, и Анжелике также пришлось притворяться, что она опечалена. Что до Мориса, он выглядел на сей раз довольно мрачно, но волновался, как будто еще не потерял надежду, что тетка вдруг оставила все, что у нее было, именно ему.       Собственно, когда нотариус вскрыл конверт с завещанием, Анжелика тоже разволновалась, даже сердце забилось чуть быстрее обычного. Теперь, возможно, ей станет яснее, кто же собирался подставить ее: Герберт или все же Морис.       У нотариуса был дребезжащий тенорок, которому он тщетно пытался придать торжественное звучание:       — «Находясь в трезвом уме и твердой памяти, я прошу подтвердить мое добровольное волеизъявление относительно имущества, которым владею, а именно…»       Морис закусил губу, Герберт в знак внимания склонил голову. Анжелика затаила дыхание. Нотариус перечислял все, что осталось после покойницы — и правда, выходило не так-то много. Но ей ли не знать: убивали и за куда меньшие деньги, и на виселицу отправляли тоже.       — «Все вышеперечисленное следует разделить поровну между мистером Гербертом Салливаном, который приходится мне племянником, и моим внучатым племянником, мистером Морисом Крейслером».       Морис не удержался от гримасы разочарования. Герберт выслушал завещание с самым смиренным видом: да, именно этого он и ожидал. Анжелика решила, что для нее самым естественным будет сохранять равнодушное спокойствие. Нельзя ведь сказать, что ее муж оказался обделен. Значит, предполагается, что переживать ей не о чем.       В чем-то так и было. Ее положение не стало ни лучше, ни хуже. Герберт не соврал ей хотя бы насчет того, как тетка собиралась распорядиться состоянием. Правда, подозрений Анжелики это не уменьшило — ведь она не знала точную сумму его долгов. Порыться бы в его бумагах… Но он запирал кабинет на ключ, и бюро, где хранились бумаги — тоже; в этом она убедилась, проследив за ним однажды. Можно было, конечно, сделать слепки с ключей, заказать дубликаты, отослать куда-нибудь горничную… Или попытаться вскрыть оба замка шпилькой, но если хоть один из них сломается, Герберт может что-то заподозрить. «А может, и лучше, чтобы он понял: я его раскусила? Может, тогда он не решится пытаться подставить меня снова?»       Но почему бы ему не решиться на это? Из-за того, что она выдаст его планы надуть страховую компанию? А разве у нее есть доказательства? Не будет же она называть полиции имя Галлоуэя: не говоря о том, что он точно не пойдет в суд защищать ее, болтуны долго не живут. В женской тюрьме у Галлоуэя наверняка были свои люди, которые в случае чего прикончили бы Анжелику куда быстрее, чем любой палач.       Выход оставался один — если, конечно, не оставаться здесь и ждать, покорно и наивно, что все обойдется, верить, что пригласили именно за тем, о чем договаривались. Нет уж. Может, любая из кузин Анжелики так бы и поступила. Вот сестры — уже вряд ли, жизнь с таким папашей сама по себе способна многому научить. А сама Анжелика слишком давно в мире серьезных дел, чтобы позволить себе доверчивость.       Итак, побег Анжелики незаметно для нее самой стал делом решенным; оставалось только решить, куда бежать и на какие средства. Сбережений у Анжелики осталось в обрез, а путь предстоял неблизкий. В Австралию, правда, ей не хотелось, как и в Африку, в Европе она рисковала наткнуться на старых знакомых, с которыми рассталась… не по-доброму. Оставалось пока вернуться в Америку — вот уж, что называется, накликала себе! — а там как придется.       Положим, до Америки можно было бы добраться и бесплатно, если бы удалось устроиться на какой-нибудь пароход стюардессой. Документы Анжелика бережно хранила, послужной список у нее был небольшой, но чистый. К тому же после катастрофы «Титаника» и скандалами с новыми шлюпками «Олимпика» по крайней мере у одной судоходной компании наверняка будут сложности с тем, чтобы найти персонал, готовый рискнуть и отправиться в плаванье на не таких уж надежных кораблях. Анжелике это было на руку. Оставалось найти, на что первое время жить там.       Поначалу она надеялась чем-нибудь поживится, покуда будет разбирать вещи тети Уинифрид, но когда нашла в кармане пальто пудреницу с мышьяком, затею пришлось оставить. Не хватало еще, чтобы заметили какую-нибудь пропажу. Можно было, конечно, намекнуть Герберту, что неплохо бы ему сделать молодой жене подарок, какую-нибудь драгоценную безделушку. Но он мог притвориться, что не понял ее — или понять слишком многое.       Но другого выхода Анжелика так и не придумала, зато догадалась, кажется, как быть более убедительной. Однажды ночью, когда муж после обычной порции ласк еще не задремал, она склонилась к нему на грудь и прошептала:       — Знаешь, кое-что мы с тобой упускаем… Мы не слишком похожи на молодоженов.       — Почему? — Герберт перебирал ее волосы. — Мы не появляемся в людных местах, но это объяснимо. Мы ведь в трауре. Но в остальном наши отношения…       Анжелика нетерпеливо вздохнула:       — Как считаешь, настоящая молодая жена не закатила бы тебе скандал из-за того, что ты ничем ее не балуешь? Не сделал с самой свадьбы ни единого подарка?       Она, опершись на руку, приподнялась и заглянула ему в лицо. Провела тонким пальцем по губам, подбородку. Лунный свет пробивался сквозь задернутые розовые занавески, Анжелика знала, что ее волосы мертвенно золотятся в белых лучах, ее лицо бледно, глаза темны, как болотные воды, а полуулыбка лукава. Его пижамная куртка была расстегнута, ее нежная полунагая грудь касалась его обнаженной груди, а ласковые пальцы аккуратно дотронулись до его соска, переместились ниже…       Он тихо рассмеялся.       — И ты закатываешь мне скандал сейчас? М-м. Вот таким способом? Закатывай почаще, прошу… Пока можно.       Анжелика поцеловала его в губы.       — Я не закатываю скандал. Я доказываю, что заслужила подарок. Неужели нет?       Он привлек ее к себе. Анжелика выпрямилась, устраиваясь на нем верхом.       — Это нелегко будет сделать, я еще не вступил в наследство. Но… что-нибудь придумаю.       Они принялись двигаться. Рене и Саймон такого ей не позволяли, а она любила эту позу, когда властвуешь, направляешь, когда другой человек — твоя игрушка, животное, которое ты направляешь, будто шпорами. Пусть даже животное и лениво, и слабосильно, как Герберт — тем забавней его мучить так, чтобы было ему и сладко, и трудно. Именно в такие минуты — да когда притом стала близка цель, которую те себе поставила — чувствуешь себя совершенно свободной, дышишь полной грудью, и хочется смеяться, и раскинуть руки, и лететь. И Анжелика позволила себе, лихо встряхнув кудрями, засмеяться, зная, что выглядит сейчас особенно обольстительно — с рассыпавшимися по плечам локонами, с улыбкой жестокого счастья, с ледяным блеском изумрудных глаз. Да, пусть втайне она тяготилась и Рене, и Саймоном — сама себе в том не признаваясь — но судьба избавила ее от них, а от Галоуэя и Герберта она вырвется сама.       Три дня спустя муж преподнес Анжелике золотую брошь с сапфиром. Явно не самую новую, но в ломбарде ее приняли бы. Анжелика была искренне рада и поблагодарила его достаточно громко, чтобы услышали слуги.